Дьявол Приходит

Дьявол никогда не карал за похоть. Никогда не наказывал за жадность или зависть, за те тёмные, липкие желания, которые люди привыкли прятать в самых дальних углах души, стыдясь их, как шрамов на изнанке век. Он не был моралистом. Не был судьёй, который раскладывает поступки на грешные и праведные, чтобы потом взвесить на мифических весах. Ему было плевать, сколько раз ты предал, скольких обманул, скольким пожелал смерти. Ему было важно другое — честность. Не перед ним. Перед собой. Будь честна в своих желаниях, — говорил он тем, кто приходил к нему на алтарь. — Хочешь власти — признай это. Хочешь чужого мужа — не прячься за «так сложились обстоятельства». Хочешь убить — смотри жертве в глаза и улыбайся. Стыд — это цепь, которую ты надеваешь на себя сама. Я не держу тебя. Ты держишь себя сама. Так думала и Ада. Сейчас, например, она готовилась к новому приходу к Теодору Нотту — и не чувствовала ни капли стыда. Ни за то, что собиралась делать. Ни за то, что ей это нравилось. Ни за то, что её тело откликалось на его прикосновения быстрее, чем разум успевал сказать «это неправильно». Она стояла перед зеркалом в своей комнате и любовалась собой. Короткое атласное платье цвета тёмной вишни облегало её фигуру, как вторая кожа — гладкое, холодное, скользкое. Оно начиналось на середине груди, удерживаясь на тонких бретелях, которые могли порваться от одного неосторожного движения, и заканчивалось на ладонь выше колена, открывая длинные бледные ноги в чёрных ажурных чулках — тех самых, которые она нашла в комоде предыдущей Ады, так и не надетые, с фабричной этикеткой, всё ещё приклеенной к картонной подложке. Платье переливалось при каждом движении — от свечей, от камина, от тусклого света, пробивающегося из-под воды через единственное окно. Ткань ложилась по телу так, что угадывался каждый изгиб: впадина под грудью, острые бёдра, плоский живот, на котором уже почти не осталось следа от вчерашнего рубца. Пиджак — широкий, мужского кроя, тёмно-синий, почти чёрный — висел на плечах свободно, придавая силуэту небрежность, которая была дороже любой продуманной элегантности. Ада одёрнула его, поправила воротник, провела пальцами по лацкану. Пиджак пах чужим парфюмом — чем-то цветочным, приторным — но это было неважно. Важно было то, как он смотрелся: дорого, небрежно, с лёгким намёком на то, что владелица этой вещи могла позволить себе не думать о мелочах. Платье она выпросила у девочки из соседней комнаты. Пятикурсница, дочка какого-то мелкого аристократа, который разорился на ставках в подпольном тотализаторе, но продолжал делать вид, что их род всё ещё что-то значит. У неё был шкаф, полный вещей, которые она носила раз в год — по праздникам, на приёмы, куда её перестали звать после того, как отец прокутил состояние. Ада зашла к ней вчера вечером, когда та сидела одна в своей комнате и перебирала старые письма, поджав губы так, будто собиралась заплакать, но не могла. — Мне нужно платье, — сказала Ада без предисловий. — И пиджак. Тот, что висит на дверце шкафа. Девочка подняла глаза. В них читался страх — тот самый, который Ада научилась распознавать за милю. Не тот страх, который возникает перед угрозой, а тот, который возникает, когда чувствуешь, что собеседник знает о тебе что-то, чего знать не должен. — Это моё, — сказала пятикурсница, сжимая пальцами подлокотник кресла. — Я не отдам. — Отдашь, — Ада закрыла дверь и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. — Твой бойфренд, случайно, знает, что к тебе каждую неделю Уизли погостить приходит? Фред, кажется? Или Джордж? Я вечно их путаю. Девочка побелела. Не побледнела — побелела, как бумага, как та свеча, которую Ада зажигала перед ритуалом. Её губы задрожали, пальцы вцепились в подлокотник так, что костяшки побелели. Она знала. Знала, что если об этом узнают её родители — особенно отец, который ненавидел Уизли за их бедность, — её отправят в Болгарию к дальней тётке, а оттуда, возможно, и в Дурмстранг, откуда не пишут писем. Или хуже. Отец мог и проклясть. А проклятие может быть разным, например — отказ от карманных денег и шмоток дороже восемнадцати галлеонов. — Ты не расскажешь? — голос пятикурсницы сорвался на писк. — Расскажу, если не отдашь, — Ада улыбнулась. Спокойно. Даже ласково. — Мне нужно только на вечер. Пиджак и платье. Завтра они будут висеть на твоей дверной ручке, даже не помнутся. Девочка встала, подошла к шкафу дрожащими руками, сняла пиджак с вешалки, достала платье — вишнёвое, переливающееся, которое, наверное, берегла для рождественского бала, на который её в итоге никто не позвал. Протянула Аде, не глядя в глаза. — Ты никому не расскажешь, — повторила она. Уже не вопрос — мольба. — Честное слово, — Ада взяла вещи, кивнула и вышла, оставив дверь открытой. Честное слово. У неё не было чести. Но девочка этого не знала.

***

Сейчас Ада стояла перед зеркалом, подравнивая волосы старым утюжком, который нашла под кроватью — должно быть, предыдущая Ада купила его на какой-то маггловской распродаже и пользовалась раз в полгода, когда отчаяние становилось сильнее лени. Длинные светлые пряди ложились ровными волнами, падая на плечи, на ключицы, на тонкие бретельки платья. Она провела пальцем по губам — не накрашенным, но влажным от блеска, который нашла в той же косметичке, забытой на дне шкафа. Всё, что осталось от прошлой Ады, было дешёвым, почти маггловским — тушь, которая осыпалась через час, помада, которая пахла пластиком. Но сегодня Ада не собиралась краситься. Сегодня она хотела выглядеть так, будто не прикладывала усилий. Будто эта красота — её естественное состояние, а не результат часов перед зеркалом. Она отошла на шаг, повернулась, оглядела себя сбоку. Платье сидело идеально — облегало бёдра, подчёркивало тонкую талию, открывало спину почти до поясницы. Чулки держались на широкой резинке, которую скрывал край платья, и Ада знала, что если Теодор опустит руку слишком низко, он нащупает ткань, почувствует, как ажур впивается в кожу, и, возможно, потеряет остатки самообладания. Она улыбнулась своему отражению. Собрала волосы на одну сторону, оголив шею — ту самую, на которой ещё оставались розовые следы от змеиных зубов, превратившиеся в маленькие розовые кружочки. На кровати, на смятой простыне, лежала записка. Ада взяла её, перечитала в третий раз. Почерк Теодора — резкий, с длинными хвостами, которые выглядели красиво, но читались с трудом. «Сегодня в шесть. Не опаздывай. Твой Т.» — Твой «Т», — проговорила Ада, скривив губы. — Как банально. Она скомкала бумажку и бросила в мусорное ведро под столом. Та упала, звякнув о пустую банку из-под тыквенного сока — наследие прошлой Ады, которая не могла уснуть без сладкого перед сном. Глупая привычка. Сладкое портит кожу. Ада поправила пиджак, одёрнула платье, проверила, на месте ли палочка — в специальном кармашке на подкладке. Посмотрела на часы. Без десяти шесть. Пора. Она вышла в коридор, и первое, что увидела, — Гарри Поттера. Он стоял у её двери, прислонившись плечом к каменной стене, и выглядел так, будто его только что вытащили из драки — или из-под Кракена, как любили шутить слизеринцы. На его лице красовался синяк — фиолетовый, с зеленоватым отливом, размазанный от скулы до подбородка. Губа была рассечена, запекшаяся кровь чернела в уголке рта, а очки сидели криво, будто он надевал их в спешке, даже не поправив дужку. Мантия висела мешком, на плече — следы от чьих-то пальцев, которые схватили его и швырнули о стену. Или об пол. Или о чей-то кулак. Ада сделала шаг назад — не для того чтобы впустить мальчика, а просто чтобы взглянуть на настенные часы. Секундная стрелка ползла быстро. Без пяти шесть. — Что-то важное? — спросила она, переводя взгляд на Поттера. — Я опаздываю. Гарри не ответил. Он смотрел на неё — не так, как смотрели раньше, когда она была просто «той слизеринской девочкой, которую травят». Сейчас в его взгляде было что-то другое. Не удивление — хотя её наряд, наверное, заслуживал удивления. Что-то тяжёлое, вязкое, от чего Аде захотелось захлопнуть дверь и забыть, что она вообще его видела. Он вошёл в комнату — не спросив, не дождавшись приглашения, просто шагнул внутрь, как будто имел на это право. Дверь за ним закрылась сама — сквозняк, наверное, или магия, которая всегда была на стороне Поттера. Он прислонился к стене, снял очки, протёр их о край мантии и снова надел. Криво. Как всегда. — Я знаю, что Малфой — Пожиратель смерти, — сказал он тихо, без предисловий, без «как дела» и «ты не поверишь». Просто факт, брошенный в пространство, как бомба. Ада замерла у двери, не оборачиваясь. Пальцы сами сжались в кулак. — И что? Гарри указал пальцем на свой синяк — на ту самую фиолетовую радугу, которая расползалась по щеке, задевая край шрама в виде молнии. — Я сегодня рассказал Рону и Гермионе, что видел его в Ноктёрн-Элли. В магазине Борджин и Беркс. Он заходил туда с матерью, — Гарри говорил быстро, как будто боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я сказал, что это магазин тёмных артефактов, и что если Малфой туда ходит, значит, он либо покупает что-то запрещённое, либо встречается с кем-то, кто этим торгует. А потом вышел в коридор, и кто-то ударил меня сзади. Лица не видно, весь в мантии — только вспышка и темнота. Очнулся на полу, рядом валялась моя палочка, а из носа текла кровь. Наверняка кто-то из его дружков подслушал, и Малфой отдал приказ дать мне по морде, чтобы молчал. Он замер. Посмотрел на Аду. Она стояла к нему спиной, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, требовательный, как будто он ждал, что она сейчас развернётся и скажет что-то важное. — В мантии и без лица, говоришь? — Бланш повернулась. Её голос был ровным, почти скучающим. Она вспомнила тот день — запертую комнату, шипение змей, смех за дверью. Тогда её тоже били из тени. Тоже не показывали лиц. Но это было давно. И не с ней. С той, другой. — И что ты хочешь от меня? — Ты слушаешь вообще? — Гарри сделал шаг вперёд и положил руку ей на плечо — тяжело, как клешню. Пальцы вцепились в ткань пиджака, сжимая, почти до боли. — Я говорю, что Малфой — Пожиратель. У него на руке метка, я видел, как он дёрнулся, когда Снейп поправил мантию. Он её прячет, но она есть. Что-то щёлкнуло в голове у Ады. Не гнев — нет, гнев был слишком простым чувством для того, что она испытывала. Раздражение. Усталость. Желание выкинуть этого мальчика из своей комнаты, чтобы он не мешал ей идти туда, куда она сама решила идти. — Да если и Пожиратель, то что дальше? — она скинула его руку с плеча — резко, даже грубо. — Он не убил никого. Не пытался. Ходит с мамочкой по магазинам, покупает тёмные артефакты — это, знаешь ли, не преступление. Тёмные артефакты продаются легально, если у тебя есть лицензия. — Сам факт, что на нём метка, — Гарри повысил голос, и в его зелёных глазах загорелось что-то фанатичное, почти безумное, — означает, что он имеет власть в некоторых кругах. Что он связан с людьми, которые убивают. Что он, возможно, знает, где Волан-де-Морт. Ада позволила себе улыбнуться. Это была не добрая улыбка. Не снисходительная. Такая, от которой у нормальных людей бегут мурашки по коже — холодная, медленная, как трещина на льду. Жестом она показала ему пройти в центр комнаты. — И как ты думаешь, — спросила Ада, прислонившись к столу и скрестив руки на груди, — как он получил метку? Гарри поморщился — то ли от её тона, то ли от того, что синяк снова дал о себе знать. Он сел на край кровати — не спросив разрешения, просто рухнул, как подкошенный, и уставился в пол. — Как-как, в том магазине, — повторил он. — Я проследил за ними до самого входа, но внутрь не пошёл — меня заметил какой-то тип в капюшоне и сказал, чтобы я убирался, пока цел. — Гарри поднял глаза. — Борджин и Беркс, Ада. Понимаешь? Тёмные артефакты. Пожиратели. Метка. Ада слушала, кивая время от времени. Её лицо ничего не выражало — только лёгкое любопытство, как у человека, который смотрит мыльную оперу и ждёт, когда же наконец начнётся что-то интересное. Она перебирала пальцами край пиджака, поправляла бретельку, которая норовила соскользнуть с плеча. — Думаешь, он действительно Пожиратель? — спросила она, когда Гарри замолчал. — Я уверен, — сказал он. — Но мне нужны доказательства. — И что ты предлагаешь? Гарри посмотрел на неё — долго, пристально, как будто видел впервые. И, наверное, так и было. Он никогда не смотрел на Аду Бланш. Он смотрел сквозь неё — на ту, кого жалел, на ту, кого боялся задеть, на ту, которая была слишком слабой, чтобы быть полезной. Сейчас он смотрел на неё по-настоящему, и в его взгляде читалось что-то, чего Ада не ожидала. Не уважение — нет, до уважения было далеко. Но интерес. Холодный, расчётливый интерес человека, который вдруг понял, что тот, кого он считал бесполезным, может стать оружием. — С ним нужно разобраться, — сказала Ада, и её голос стал твёрже, ниже, почти мужским. — Раньше он издевался надо мной. Теперь моя очередь. Гарри непонятно посмотрел на неё. Поджал губы — тонкие, бледные, с запёкшейся кровью в уголке — и в его глазах мелькнуло то самое неузнавание, которое Ада видела у Теодора, у Драко, у всех, кто когда-то знал её «прежнюю». Она была другой. И они начинали это замечать. — Мы можем сделать это прямо сейчас, — сказал Гарри, вставая. — Как? — Мы отправимся в Ноктёрн-Элли, — он протянул руку. — Прямо сейчас. Я знаю, как пройти через каминную сеть. Мы будем там через пару минут, если не раньше. Ада посмотрела на его ладонь — влажную, с мозолью от палочки на указательном пальце. Потом перевела взгляд на часы. Без двух минут шесть. Теодор ждал её. Теодор, который думал, что она сейчас придёт к нему — в этом платье, в этих чулках, с этой улыбкой, которая обещала всё и не обещала ничего. Им хватило около полуминуты на то, чтобы дождаться, пока гостиная опустеет. Слизеринцы расходились медленно — кто-то задерживался у камина, перебрасываясь ленивыми фразами, кто-то проверял домашнее задание на лестнице, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, думая о своём. Ада стояла в тени у двери, Гарри — за её спиной, прижимаясь к стене так, будто учился быть прозрачным без мантии-невидимки. Его дыхание было слишком громким для такого маленького пространства, и Ада уже в который раз подумала, что Поттер — худший кандидат в шпионы из всех, кого она знала. — Ты дышишь как загнанный дракон, — прошептала она, не оборачиваясь. — Успокойся. Или останешься здесь. Гарри обиженно замолчал. Даже дыхание затаил — настолько, что Ада на секунду испугалась, не помер ли он. Но нет. Живой. Просто очень старающийся не быть обузой. Когда последний силуэт скрылся в лестничном проёме, Ада шагнула к камину. Маленькому, боковому — тому, которым пользовались только старшекурсники, чтобы по ночам выбираться в Хогсмид без разрешения. Порох лежал в жестяной банке на каминной полке — кто-то забыл, кто-то оставил нарочно, Бланш было всё равно. Она зачерпнула горсть, бросила в пламя, и зелёные языки взметнулись вверх, осветив её лицо снизу, придав ему почти потустороннее выражение. — Держись за меня, — сказала она Гарри. — И не отпускай, пока не окажемся на месте. Если потеряешься, я тебя искать не буду. Гарри кивнул. Обхватил её за талию — неловко, неуверенно, пальцы скользнули по атласу платья, зацепились за край пиджака, сжались. Ада почувствовала, как его ладонь нагревается сквозь тонкую ткань, и мысленно отметила, что Поттер, кажется, вообще не умеет прикасаться к женщинам. Как ребёнок. Как церковный мальчик, которому запрещали смотреть на девочек до восемнадцати. Она шагнула в зелёное пламя. — Ноктёрн-Элли! Переход занял около трёх секунд. Может, четыре. Ада не считала — она зажмурилась, вжалась лицом в плечо Гарри, чтобы дым не попал в глаза, и почувствовала, как мир выворачивается наизнанку, как пространство сжимается в точку, а потом взрывается холодным сырым воздухом. Они вывалились из камина в маленькой захудалой лавке на окраине Ноктёрн-Элли. Хозяин — сутулый старик с бельмом на глазу — даже не поднял головы. Только буркнул что-то про «вечно эти дети портят порох» и уткнулся обратно в газету. Ада отряхнула платье. Чулки остались целыми. Туфли не сломались. Она поправила пиджак, одёрнула подол и шагнула на улицу. Ноктёрн-Элли не была похожа на Косой переулок. Совсем. Если Косой был фальшивой улыбкой продавца, который хочет тебе что-то впарить, то Ноктёрн — это оскал бродячей собаки, которая готова вцепиться в глотку за кусок мяса. Узкие улочки, кривые дома, которые жались друг к другу, как заговорщики, обсуждающие очередное убийство. Фонари горели тускло — красноватым, болезненным светом, который делал лица прохожих похожими на восковые маски. В воздухе пахло сыростью, гарью и чем-то сладковато-гнилым — может, испорченным зельем, может, кровью. Люди в мантиях сновали туда-сюда, большинство из них прикрывали лица — капюшонами, шарфами, высокими воротниками. Никто ни на кого не смотрел. Никто никому не улыбался. Правило выживания в Ноктёрн было простым: не лезь не в своё дело, и, возможно, до тебя не доебутся. Ада, заметив это, сдвинула пряди волос вперёд, чтобы скрыть часть лица. Пряди упали на щёки, на лоб, на подбородок, оставив видимой только полоску кожи между носом и верхней губой. Она чувствовала себя почти неуязвимой. Почти. Гарри попытался повторить. Провёл рукой по своим вечно взлохмаченным коротким волосам, попытался пригладить их — но они встали дыбом, как назло, и в итоге он просто доказал уровень своего мышления. Выглядел он как человек, который пытается спрятаться за пальмой в пустыне. Они двинулись вглубь переулка. Ада держалась ближе к стенам, Гарри — за её спиной, натыкаясь на все кочки, которые только можно было найти. Он споткнулся о приступку, наступил в лужу, задел плечом какого-то типа в чёрном балахоне, и тот так зыркнул на него, что Гарри на секунду позабыл, как дышать. Они почти дошли до Борджин и Беркс — вывеска уже виднелась в конце улицы, тускло-золотая, с облупившейся краской, — когда Ада увидела её. Женщина с взлохмаченными чёрными волосами. Она стояла у витрины соседнего магазина, разглядывая что-то за стеклом, но Ада поняла — она не смотрит. Она ждёт. Поза у неё была неестественно расслабленной для Ноктёрн — слишком прямая спина, слишком высоко поднятая голова, как у человека, который не боится, что его увидят. Потому что он сам — тот, кого боятся другие. Гарри чуть было не крикнул. — Лестрейндж! — выдохнул он, дёрнувшись вперёд, и его голос прозвучал в тихом переулке, как выстрел. Ада не думала. Она просто действовала — прижала ладонь к его рту, резко, с силой, вдавив пальцы в губы так, что он захрипел. Другой рукой схватила за воротник мантии и затащила в тёмный угол между домами. Гарри пытался вырваться, но Ада держала крепко. Её пальцы впились ему в плечо, ногти наверняка оставили следы даже сквозь ткань мантии. Бланш прижала его спиной к кирпичной стене и прошипела в лицо, почти касаясь губами его уха: — Ты что, совсем идиот? Это Ноктёрн-Элли. Здесь кричат только те, кто хочет, чтобы его нашли мёртвым в канаве. Ты хочешь быть найденным мёртвым в канаве? Гарри замер. Его глаза за зелёными стёклами очков расширились — то ли от страха, то ли от того, что она была слишком близко, и её дыхание касалось его шеи, а атлас платья шуршал о его мантию. — С тобой ходить опаснее, чем одной, — сказала Ада, отпуская его. — Сиди здесь. Жди. Я проверю обстановку и вернусь. — Но… — Никаких «но», Поттер. — Она уже отвернулась, поправила волосы, закрывая лицо. — Ты хотел доказательств? Я их добуду. А ты посиди тут, подумай над своим поведением и постарайся не умереть ближайшие пятнадцать минут. Она не дала ему согласиться. Не дала возразить. Просто вышла из поворота, легко, как кошка, ступая каблуками по мокрым камням, и завернула в тот самый магазин, куда только что зашла чёртова Беллатриса Лестрейндж. Магазин внутри оказался не таким, как она ожидала. Снаружи он выглядел как обычная лавка древностей — пыльная витрина, облупившаяся вывеска, дверь, которая скрипит так, будто её не открывали лет двадцать. Но внутри… внутри было странно. Слишком пусто для торговой точки. Полки, заваленные пыльным хламом — старые фолианты в кожаных переплётах, засохшие чернильницы, череп какого-то мелкого зверька, разбитое зеркальце в позолоченной раме. Всё это выглядело как декорация. Как ширма, за которой происходит что-то другое. В центре зала стояла Беллатриса. Она была выше, чем на фотографиях. И худее — настолько, что мантия висела на ней, как на вешалке, обрисовывая острые ключицы и впалый живот. Чёрные волосы — спутанные, кудрявые, падающие на плечи неровными прядями — делали её похожей на ведьму из старых сказок, тех, что рассказывают на ночь, чтобы дети не высовывались из-под одеяла. Но глаза у неё были не безумные, как писали в «Ежедневном пророке». Глаза у неё были ясные. Холодные. Считающие. За её спиной мешкался мужчина — низкий, сутулый, с острым носом и маленькими глазками, которые бегали из стороны в сторону, как у крысы. Он нервно потирал руки и поглядывал то на Беллатрису, то на входную дверь, будто ждал, что вот-вот кто-то ворвётся с криком «Культисты, всем стоять!». Беллатриса повернулась на звук шагов Ады. Её взгляд скользнул по фигуре — короткое платье, пиджак, чулки, туфли на каблуках — и задержался на лице, на волосах, прикрывающих щёки, на глазах, которые смотрели прямо, не отводя взгляда. — Как твоё имя, дитя? — спросила Беллатриса. Голос у неё оказался низким, почти мужским, с хрипотцой, которая могла быть от курева, а могла — от Азкабана. Она не улыбнулась, но в уголках её губ что-то дрогнуло, какое-то подобие интереса. Ада сделала шаг вперёд. Пиджак распахнулся, открывая платье, открывая ключицы, открывая тонкие бретельки, которые держались на честном слове и одном атласном узелке. Она не стала прятаться. Не стала опускать глаза. Она смотрела на Беллатрису так, как смотрела когда-то на дьявола в заброшенной церкви — с уважением, но без страха. С пониманием того, что перед ней не бог. Всего лишь человек. Очень опасный человек. Но смертный. — Ада, — сказала она. — Ада Бланш. Беллатриса молчала несколько секунд. Потом медленно обошла Аду по кругу — оценивающе, как лошадь на ярмарке. Её пальцы — длинные, с острыми ногтями — пробежали по краю пиджака, задержались на воротнике, потом опустились ниже, почти коснувшись талии. Ада не дрогнула. — Бланш, — повторила Беллатриса, остановившись перед ней. — Не слышала о такой семье. — Я и не из семьи, — Ада улыбнулась — той улыбкой, которую учила годами. Спокойной, почти ласковой. — Я сама по себе. — Сама по себе, — Беллатриса усмехнулась. В этом было что-то другое — узнавание. — Такие, как ты, обычно долго не живут. Особенно в этом месте. — Я знаю, — Ада подняла руку и медленно, специально медленно, убрала волосы с лица, открывая шрамы на шее. — Но я молилась всем богам, лишь бы встретиться с вами, Беллатриса. И мои молитвы исполнились. В комнате повисла тишина. Крысоподобный мужчина за спиной Лестрейндж перестал тереть руки и замер, глядя на Аду так, будто она только что призналась в убийстве. Беллатриса наклонила голову, и её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы — впились в лицо девочки. — Молилась? — переспросила она. — Каким богам? — Всем, — ответила Ада. — Но ответил только один. Она не договорила, кто. Не назвала имени. Но Беллатриса, кажется, поняла. Или сделала вид, что поняла. Она шагнула ближе, взяла Аду за подбородок — пальцы были холодными, жёсткими, как сталь, — и повернула её голову из стороны в сторону, разглядывая шрамы, разглядывая лицо, разглядывая глаза, которые не отводили взгляда. — Ты не врёшь, — сказала Беллатриса. Это не был вопрос. Это было утверждение. — Странно. Обычно дети врут. Боятся. А ты не боишься. — Боюсь, — Ада не отвела глаз. — Но не вас. — А кого же? — Только того, кто меня создал, — Ада улыбнулась. — Но он на моей стороне. Беллатриса отпустила её подбородок. Отступила на шаг. Посмотрела на неё долго, пристально, изучая каждую морщинку на платье, каждый волосок на голове, каждую родинку на открытой шее. Потом кивнула — себе, своим мыслям. — Ада, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Что ж, Ада. Боги, говорят, любят смелых. Посмотрим, как долго твоя смелость будет тебя кормить. Она повернулась к мужчине за спиной и бросила коротко: — Убирайся. Тот не заставил себя просить. Шмыгнул в заднюю дверь так быстро, что его тень растаяла быстрее, чем скрипнули петли. Беллатриса осталась с Адой вдвоём. — Зачем ты искала меня? — спросила она, усаживаясь на пыльный стул у стены. — Говори быстро. У меня мало времени. — Я хочу служить, — сказала Ада. — Не просто выживать. Служить. И я знаю, что вы — та, кто может научить меня, как это делать правильно. Беллатриса прищурилась. Её пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. — Ты даже не знаешь, кому хочешь служить. — Узнаю, — Ада шагнула ближе. — Если вы покажете. В комнате было темно. Пыльно. Пахло старым деревом и чем-то сладковато-гнилым, как и на улице. Ада стояла в центре, освещённая единственной свечой на столе, и её тень падала на стену, огромная, искажённая, почти монструозная. Беллатриса смотрела на неё. Долго. Так долго, что Ада начала думать — не переборщила ли. Не слишком ли много смелости для девочки, которую убила ядовитая тварь и воскресил дьявол? Но потом Беллатриса усмехнулась. Впервые за весь разговор — по-настоящему, обнажая неровные зубы и тёмные дёсны. — Что ж, Ада Бланш, — сказала она. — Посмотрим, что из тебя выйдет. Но предупреждаю сразу: если ты окажешься бесполезной, я лично скормлю тебя своему племяннику. Ада не вздрогнула. Не побледнела. Не отвела глаз. — Справедливо, — сказала она. Беллатриса кивнула — медленно, почти торжественно. Достала из кармана мантии маленький серебряный нож, полоску чёрной ткани и протянула Аде. — Завяжи глаза, — велела она. — И не снимай, пока я не скажу. Ада взяла ткань. Пальцы не дрожали. Она завязала глаза тугим узлом, и мир погрузился в темноту. — Идём, — голос Беллатрисы раздался где-то слева. — Твой новый бог ждёт. Ада шагнула в пустоту, чувствуя, как холодная рука Беллатрисы смыкается на её запястье. Гарри Поттер остался ждать в тёмном переулке, не подозревая, что его напарница только что сделала первый шаг к чему-то гораздо большему, чем расследование метки Пожирателя. Будь честна в своих желаниях, — прошептала Ада в темноте. Я честна. Я хочу власти. И я получу её — из рук самой смерти.