Дьявол Приходит

Страх не уходит навсегда. Это не дверь, которую можно захлопнуть и забыть, — скорее трещина в полу, которую ты застилаешь ковром, делаешь вид, что её нет, но каждый шаг отдаётся в костях напоминанием: пустота всё ещё здесь. Она ждёт. Она всегда ждёт, когда ты расслабишься, когда поверишь, что стала другой, — чтобы провалиться сквозь тебя заново. Ада Бланш не была железной. Она была девочкой, которая сгорела заживо по собственному желанию, но это не сделало её бессмертной. Это сделало её голодной. А голод — худший советчик, потому что он заставляет цепляться за жизнь с таким отчаянием, которое трудно назвать храбростью. Скорее — животным инстинктом. Это был её последний шанс на жизнь. Она уже начала вспоминать слова отца, когда культистка вдруг качнулась. — Можешь развязать. Бланш послушалась. Здесь у неё не было выбора. В этом доме ей могли командовать как захотят. Скажут встать на четвереньки — встанет. Скажут ползти — поползёт. Скажут умереть — попросит разрешения сделать это быстрее. Перед ней предстала занимательная картина. Портреты — те, что в Хогвартсе обычно перешёптывались и подмигивали, — здесь замерли мёртвыми масками. Никто не двигался. Никто даже не дышал. Может, боялись. В центре комнаты стоял большой округлый стол с кучей дорогих стульев — обивка на сиденьях выглядела так, будто её меняли раз в полгода, чтобы ни одна пылинка не запятнала ткань. На потолке висела чёрная люстра, набитая хрусталём, тяжёлая, как приговор. Бланш сразу подумала: наверняка эта люстра участвовала в пытках с подвешиванием. Слишком удобное крепление. Слишком правильная высота. В конце стола, строгий и надменный, сидел юноша лет двадцати — может, меньше. Волосы его блестели, как грива у породистой лошади, тёмные волнистые пряди падали на лоб, не закрывая глаз. Глаза были как смола — вязкая и тягучая, в которой почти не видно зрачков. На каждой его руке сверкало по четыре перстня с разными камнями. На плечах смирно лежала мантия, прячущая дорогой костюм. Кандидатка в культисты не поняла, кто это. Она ожидала увидеть главу культа — Волан-де-Морта, о котором чуть ли не с бранью твердили газеты. Она вспоминала его как лысого чудика, лишь слегка похожего на человека. Живого или мёртвого — не важно. Хотя нет, больше всё-таки на мёртвого. Этот мир не скупится на красивых мужчин, — подумала она, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — Смешно? — спросил юноша. Голос низкий, спокойный. В нём не было угрозы. В нём вообще не было ничего лишнего — только констатация факта: ты здесь, и я задаю вопросы. — Прошу прощения, мистер. Нервное, — ответила Бланш, опуская голову в неком почтении. Лестрейндж рассмеялась — каркающе, сухо, как треск полена в костре. — Мне так не кланяются, — сказала культистка, сверкнув глазами. — Если хочешь показать почтение — вставай на колени. С удовольствием, — подумала Ада, уже собираясь согнуть ноги, но что-то в выражении лица юноши остановило её. Сарказм. Чистой воды сарказм, приправленный ожиданием: посмотрим, что ты сделаешь, идиотка. Бланш сделала вид, что увидела на коленях пыль, и принялась усердно тереть ладонями юбку, бормоча что-то про грязные полы. Культистка скривилась, но комментировать не стала. Вместо этого она заговорила — о месте, о том, как сложно сюда попасть обычным волшебникам, о защитных чарах, которые сдирают кожу с незваных гостей. Она назвала его Поместье Блэков. Но о юноше — ни слова. Ни имени, ни титула, ни намёка на то, кто перед Бланш сидит. Ада слушала, кивала и ждала. Назовёшься сам, — подумала она. — Или заставишь меня спрашивать. В любом случае — я не тороплюсь. — Беллатриса, — он даже не повернул головы, — ты привела ко мне магглорожденную. Не вопрос. Утверждение. И в нём читалось всё: разочарование, скука и приговор, который ещё не произнесён, но уже висит в воздухе. — Она хочет служить, милорд, — голос Лестрейндж дрогнул — впервые за всё время. — У неё метка на шее. Я подумала… — Ты подумала? — Он поднял бровь, и это движение выглядело почти театральным, но одновременно смертельно серьёзным. — Я не принимаю в ряды магглорожденных. Это понятие, Беллатриса, ты должна была усвоить ещё в школе. Он перевёл взгляд на Аду. Изучал её — без спешки, как рассматривают насекомое под стеклом. — Нагайну, — сказал он негромко. — Смерть от яда — считай, дарование. Лучшее, что я могу предложить твоей… гостье. Беллатриса шевельнулась за спиной. Ада услышала тихое шипение — змею призвали не заклинанием, а голосом. Тягучим, горловым звуком, который не предназначался человеческому уху. Но Бланш не смотрела туда. Она смотрела на юношу и медленно подняла руку, собрала волосы на затылке, повернула голову, открывая шею. Шрамы от укусов — белые, выпуклые, как шнуры под кожей — выделялись на бледной коже. Три дуги. След от яда, который не убил прошлую Аду, потому что её уже не было. — Яд для меня не помеха, мистер, — сказала она тихо. — Я уже пережила то, от чего умирают. Тёмные глаза его сузились. Он молчал — ровно настолько, чтобы Бланш успела подумать: сейчас скажет «тогда прикажу сожрать тебя», и это будет проверкой. Или не проверкой. Он смотрел на шрамы, и что-то в его лице изменилось — не заинтересованность, нет. Расчёт. Ада шагнула ближе — медленно, чтобы никто не успел схватить её за плечо. Потом ещё шаг. И ещё, пока не оказалась у стола. Она не спросила разрешения сесть. Она просто опустилась на ближайший стул, откинулась на спинку и положила руки на подлокотники. Жест получился наглым. Она поняла это только через секунду. — Ещё полчаса назад моим ближайшим другом был Гарри Поттер, — сказала Ада, глядя мужчине прямо в глаза. Она не улыбалась теперь. Ни тени. — Я готова отдать его вам. Если разрешите впустить меня. Тишина взорвалась смехом — резким, каркающим, как у вороны. Беллатриса запрокинула голову. — Милорд, — выдохнула она сквозь смех, — она ещё забавнее, чем я думала. Можно выкачать из неё всю грязную кровь и заставить испить чужую. Чистую. Разве это не символично? Мужчина поднял руку — и Беллатриса замолчала мгновенно, как по щелчку. Он смотрел на Аду долго. Очень долго. Потом заговорил — спокойно, даже буднично: — Грехи твоей крови могут быть искуплены, если ты принесёшь сердце чистокровного. — Согласна, — сказала она. Голос не дрогнул. Слово вылетело раньше, чем мозг успел обработать его значение — как будто кто-то нажал кнопку внутри, и рот открылся сам. Рефлекс. Инстинкт выживания, который кричал: говори «да», думать будешь потом. А потом наступило «потом». Лестрейндж ахнула — тихо, почти благоговейно, — и этот звук пробил сквозь туман в голове Ады. Культистка смотрела на неё так, будто только что увидела нечто невероятное. Реддл улыбнулся. Не широко. Не злорадно. Тонко, едва заметно — только уголки губ дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. И в этот момент до Бланш дошло. Вляпалась. Сердце, которое ещё секунду назад стучало ровно и уверенно, пропустило удар. Потом другой. В горле пересохло, а ладони, которые она так гордо положила на подлокотники кресла, вдруг стали липкими от пота. Она только что согласилась убить человека. Не в ритуальном экстазе, не с верой в дьявола на устах — а здесь, в этом мире, трезво и окончательно. Она не думала, что скажет это так быстро. Она вообще не думала, что скажет это вслух. Но слово уже улетело. И Реддл его принял. Беллатриса шагнула вперёд, и Ада впервые заметила, что змея уже здесь — скользит по каменному полу, тяжёлая, длинная, с чешуёй, переливающейся в зелёном свете. — Погладь её, — сказала Беллатриса. — Она любит, когда её гладят. Проверка, поняла Ада. Она протянула руку не глядя — ладонью вверх, пальцы расслаблены. Но Нагайна не стала ждать. Тёплая, скользкая голова метнулась вперёд быстрее, чем Ада успела моргнуть, и острые иглы впились в запястье — туда, где тонкая кожа просвечивает синими нитями вен. Боль пришла не сразу. Сначала — холод. Ледяная волна от пальцев к локтю, от локтя к плечу. Потом жжение, как будто в кости залили расплавленный металл. Ада не вскрикнула. Она сжала зубы так сильно, что хрустнула челюсть, и смотрела, как из двух маленьких ранок сочится тёмная, почти чёрная кровь. — Яд убьёт тебя через неделю, — Лестрейндж наклонилась к её уху, дыша кислым, горячим воздухом. — Это твой срок, девочка. Принесёшь сердце — получишь противоядие. Нет — сдохнешь в муках. Тело разложится заживо, ты будешь чувствовать каждую секунду, как гниёшь изнутри. И не думай, что удача до сих пор с тобой. Ада медленно выдохнула. Втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Посмотрела на юношу в конце стола — тот наблюдал, не вмешиваясь, с выражением скучающего интереса. — Неделя, — повторила Бланш. — Значит, не стоит тратить время. Но прежде чем я уйду… могу я узнать имя того, кому собираюсь служить? Тишина повисла в зале. Зелёный свет канделябров дрогнул, будто сквозняк прошёлся по комнате, хотя окна были закрыты. Юноша поднялся со стула. Медленно. Он достал палочку — тёмное дерево, ничем не примечательная на первый взгляд, — и взмахнул ею в воздухе. Огненные буквы загорелись перед лицом Бланш, повисли в пустоте, как клеймо: Том Марволо Реддл Ада завороженно смотрела на буквы, не понимая, почему имя не вызывает у неё ни страха, ни благоговения. Обычное имя. Почти скучное. А потом буквы поплыли. Буквы перестраивались сами собой, складываясь заново, и Ада слышала, как где-то на задворках сознания щёлкают шестерёнки — нет, не так. Не перестраиваются. Переставляются. Как анаграмма. Как шифр, который она должна была разгадать ещё секунду назад. Волан-де-Морт Брови Бланш поползли вверх. Она смотрела на красивое молодое лицо, на тёмные волнистые волосы, на идеально сидящий костюм — и не могла сопоставить это с тем образом, который рисовали «Ежедневные пророки». Там был… лысый чудик с щелевидными ноздрями и бледной, как смерть, кожей. Безносый монстр из детских страшилок. А здесь стоял мужчина, от которого сходили с ума ведьмы. — Ты… — Ада запнулась. — Вы же лысый. В газетах. Вы… там выглядите иначе. Реддл улыбнулся. Не широко — одними уголками губ, но в этой улыбке было столько самодовольства, что Бланш на секунду захотелось чем-нибудь в него запустить. — Этот лысый, — произнёс он мягко, почти ласково, — я, дитя. Ведьмины силы могут вернуть к жизни любого. Даже того, кто уже однажды рассыпался в прах. Вопрос лишь в цене. Он сделал шаг вперёд, и зелёный свет скользнул по его лицу, подчёркивая скулы. — Ты хотела знать, кому служишь. Теперь знаешь. Ада сглотнула. В горле пересохло. Она выпрямила спину, одёрнула пиджак и позволила себе слабую, едва заметную усмешку — скорее защитную, чем насмешливую. — Что ж, милорд, — сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Тогда мне действительно стоит поторопиться. Не хочется разочаровывать того, кто умеет возвращаться из праха. Реддл не ответил. Только смотрел ей вслед, пока Лестрейндж не взяла Бланш за локоть и не повела обратно к камину. Она встала со стула, убрала волосы с лица и только тогда позволила себе почувствовать — как подкатывает к горлу тошнота, как немеют кончики пальцев, как где-то глубоко внутри разрастается холод, который невозможно согреть. Ты убивала раньше. Ты справишься. Но прежняя Ада убивала с верой. С ритуалом. С мыслью, что дьявол смотрит и одобряет. А теперь она просто стояла в зале поместья Блэков, с ядом в крови, и до неё медленно доходило: если она не убьёт чужого — умрёт сама. И никто не придёт её спасать. Каминная сеть выплюнула Бланш в пустой коридор Хогвартса. Зелёное пламя погасло за спиной, оставив после себя запах дыма и угольной пыли, и Ада прислонилась к холодной каменной стене, позволяя себе одну минуту тишины. Одну минуту, чтобы сердце перестало колотиться где-то в горле, чтобы пальцы перестали дрожать, чтобы яд в запястье не казался таким горячим. В конце коридора показалась фигура. Профессор Флитвик — такой маленький, что стопка книг в его руках возвышалась над ним, как средневековая башня, — бодро цокал каблуками по камню. Увидев Бланш, он кивнул, качнувшись всем телом вместе с книгами. Верхняя — в кожаном переплёте с медными углами — поехала в сторону. Флитвик охнул, выбросил вперёд свободную руку, поймал её за миллиметр до падения, прижал к груди и зашагал дальше, бормоча себе под нос что-то про гравитацию и неблагодарных студентов. Ада смотрела ему вслед и думала: интересно, он вообще заметил, что я стою здесь вся в саже и с ядом в крови, или магия важнее? Ответа не последовало. Профессор скрылся за поворотом, и коридор снова опустел. Минута вышла. — Ты где была? — Гарри Поттер вынырнул из-за угла, как чёрт из табакерки — взлохмаченный, с кривыми очками и этим вечным выражением праведного негодования на лице. — Я ждал тебя почти два часа! — выпалил он. — Ты не могла предупредить? Это твой максимум? — подумала Ада, разглядывая его покрасневшие щёки и взмокшие волосы. — И какой дурак прозвал тебя Избранным? — вслух сказала она, отталкивая мальчишку с дороги. Несильно — так, чтобы он споткнулся о собственные ноги. Поттер возмущённо открыл рот, готовый разразиться тирадой, но Бланш уже шла вперёд, и ему пришлось догонять. Он догнал, поравнялся, пару раз глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег, и всё-таки взял себя в руки. — Что было в лавке? — спросил он тише. — Ты нашла что-то? Бланш почти сказала «отвали». Почти. Но где-то в голове щёлкнул механизм, который она научилась слушать за годы в другом мире: союзник. Тебе нужен союзник. Она посмотрела на Поттера. Растрёпанные волосы, съехавшие очки, шрам, и это выражение — смесь гнева и детской обиды, как у пса, которого пнули, но он всё равно прибежал обратно, потому что больше некому. Идиотский, доверчивый, но живучий. Сколько раз его пытались убить — двенадцать? пятнадцать? — а он всё здесь, топчет каменные плиты Хогвартса и смотрит на неё своими честными зелёными глазами, в которых плещется уверенность, что на этот раз всё будет правильно. Если кто и способен выжить в том, что я задумала, — это этот мальчишка. Он просто отказывается умирать. Она остановилась, резко развернулась к нему и заговорила — быстро, шёпотом, так, чтобы никто не услышал: — Я проникла в логово Пожирателей, Поттер. Видела их главаря. И подслушала кое-что. Если убить чистокровного культиста — того, кто уже дал клятву, — половина их империи рухнет. Они построили всё на крови. Буквально. Смерть одного перерубит каналы, которыми они питаются. Гарри слушал, раскрыв рот. Кажется, даже дышать перестал. — Сердце, — продолжала Бланш, глядя ему прямо в глаза. — Главное — сохранить сердце. Моя бабушка была ведьмой. Она рассказывала, как такие вещи работают. Я знаю, что делать. — То есть… — начал Поттер, но Ада уже развернулась и пошла прочь, оставляя его одного в коридоре. — Подумай над этим, — бросила она через плечо. — Если хочешь быть полезным. Ещё парочку упоминаний в «Пророке» тебе не помешают. Она не ждала ответа. И не оглядывалась. Гостиная Слизерина встретила её теплом камина и приглушёнными голосами. Зелёный свет подводного озера играл на стенах, и Ада опустилась в кресло у окна, размышляя. Нужно убить чистокровного. Не какого-то там, а такого, чья смерть действительно что-то изменит в глазах Реддла. Малфой. Драко Малфой — чистокровный до мозга костей, наследник древнего рода, чьё имя шепчут в коридорах с таким же трепетом, как имя Тёмного Лорда. Пробиться в его круги. Сделать Теодора своей пешкой. Уничтожить всё, что его защищает. И всё это за семь дней. Бланш потерла запястье — там, где под кожей расползалось чёрное пятно от укуса. Незаметное пока. Но она чувствовала его. Рука, сжимающая другую руку, мелькнула в поле зрения. Ада подняла глаза. Драко Малфой шёл через гостиную, ведя за руку Асторию Гринграсс. Светлые волосы девушки струились по плечам, она смущённо улыбалась, и Малфой — холодный, неприступный Малфой — наклонился и поцеловал её в губы. Коротко. Собственнически. Астория опустила ресницы и улыбнулась — хитро, довольно. Целуй, — подумала Ада, наблюдая из тени кресла. — Купайся в своей чистокровной любви, пока можешь. У тебя осталось семь счастливых дней. Может, шесть с половиной, если считать по-честному. Пользуйся, Малфой. И, быть может, я даже помогу тебе в этом — сделаю их незабываемыми.

***

Понедельник. Первый день. Занятие с Помоной Стебль всегда было испытанием для нервов. Не потому что гербология сложная — с растениями Ада ладила, — а потому что в теплицах негде спрятаться. Ученики видели всех, все видели учеников, и если кто-то хотел тебя унизить, лучше места было не найти. Запах влажной земли и гниющих корней забивался в ноздри и не выветривался до самого обеда. Ада сидела одна — за дальним столом, у окна, где конденсат на стекле мешал смотреть наружу — и делала вид, что записывает что-то в тетрадь, хотя на самом деле просто чертила круги на пергаменте. Мысли путались. Перед глазами всё ещё стояло лицо Реддла — красивое, молодое, с бездонными глазами, и взгляд его теперь казался тяжелее, чем вчера. — Свободно? — раздалось над ухом. Теодор Нотт опустился на скамью рядом, даже не дожидаясь ответа. Сзади, через два ряда, Ада видела Драко и Асторию — она что-то шептала ему на ухо, он кивал, не слушая. Нотт повернулся к Бланш, взял в руку тетрадь и, не говоря ни слова, наклонился. Поцеловал её — в губы, коротко, но так, чтобы сомнений не осталось. А второй рукой поднял тетрадь, заслоняя их от посторонних глаз. Когда он отстранился, тетрадь всё ещё висела в воздухе, скрывая то, что уже случилось. Пэнси Паркинсон за соседним столом недовольно скривилась. Астория — Ада заметила — смотрела на них с каким-то странным выражением. Не ревность. Скорее недоумение. — Что это было? — спросила Ада тихо, когда Нотт опустил тетрадь. — То, что нужно, — ответил он. — Не дёргайся. Она не дёргалась. Она смотрела на Драко, который наконец поднял глаза, перевёл взгляд с Теодора на неё — и отвернулся. В конце занятия, когда ученики потянулись к выходу, цепляясь сумками за парты и перешёптываясь о предстоящем обеде, Теодор остановил её — не голосом, а лёгким касанием локтя. Ада замерла, чувствуя, как его пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно для простого «подожди». — Не убегай, — сказал он тихо. Бланш обернулась. Нотт стоял в двух шагах, рассматривая её с ленивым любопытством, которое она уже успела изучить за эти дни. Он всегда так смотрел — как на книгу, которую читает во второй раз, надеясь найти что-то новое между строк. Из кармана мантии он достал маленькую коробочку. Бархатную, тёмно-синюю, с серебряной нитью по краю. Ада узнала эту коробочку — такие продают в «Упивающихся Зельями», в отделе драгоценностей, где даже воздух стоит дороже, чем её месячное содержание. — Что это? — спросила она, не беря. — Открой. Она открыла. Внутри, на чёрной подушечке, лежала тонкая золотая цепочка с маленьким белым крестиком. Простой, почти аскетичный, без камней, без узоров — только гладкое серебро-золото и ровные края. Ада смотрела на крестик и чувствовала, как что-то холодное ползёт по позвоночнику. Не от металла — от смысла, который она не могла разгадать. — Ты знаешь, что я не ношу украшения, — сказала она ровно. — Теперь будешь носить, — Теодор улыбнулся той своей мягкой, почти невинной улыбкой, от которой у неё каждый раз сводило челюсть. — Повернись. Она повернулась. Пальцы Нотта скользнули по её шее — холодные, сухие, уверенные. Замок щёлкнул, цепочка опустилась на ключицы, и крестик прильнул к коже, как маленький ледяной поцелуй. — Тебе идёт, — сказал он, разворачивая её обратно. Большой палец провёл по ключице, задержался на секунду у крестика. — Светлое к тёмному. Как ты и задумана. Он не объяснил, что значит «как ты и задумана». Он вообще редко объяснял. Ада лишь кивнула и вышла из класса, чувствуя тяжесть золота на шее — не физическую, другую. Такую, которую невозможно снять, просто расстегнув замок. Второй день не заставил себя ждать. Он наступил болезненно быстро, как удар плети, когда ты ещё не успел вдохнуть после предыдущего. Утром, сдирая бинт с запястья, Бланш увидела: следы от клыков Нагайны почернели. Вокруг них, расходясь тонкими нитями, темнели вены — будто кто-то разлил чернила под кожей. Шесть дней, подумала она. Шесть чёртовых дней. Она замотала руку обратно, надела платье с длинными рукавами и пошла на занятия, стараясь не думать о том, что будет, если она не успеет. Если сердце, которое она принесёт Реддлу, окажется недостаточно чистым. Если Малфой окажется неуязвимее, чем кажется. Или грязнее, чем она только могла представить. Но она думала. Она всегда думала. Занятия шли своим чередом. Зельеварение — Снейп метался между котлами, цепляясь мантией за углы столов, и ни одна ошибка не оставалась без его ядовитого комментария. Защита от тёмных искусств — новый профессор, чьё имя никто не удосужился запомнить, запинался на каждом заклинании и выглядел так, будто сам боялся собственной палочки. Трансфигурация — Макгонагалл, как всегда, требовала идеального выполнения, и тишина в классе стояла такая, что было слышно, как пергамент шуршит под перьями. Теодор за весь день обратил на неё внимание только раз — заметил бинт, выглядывающий из-под рукава, и спросил вполголоса: — Во что ты снова вляпалась? — Порезалась, — ответила Ада, не вдаваясь в подробности. Нотт хмыкнул, кивнул и уже через секунду убежал к остальным — Драко ждал его у выхода, Пэнси что-то возбуждённо шептала Астории на ухо. Свора. Псы Малфоя. Теодор занял своё место среди них, даже не оглянувшись. Когда занятия кончились и коридоры заполнились голосами, Ада вернулась в комнату. Стянула мантию, осталась в коротком чёрном платье из тонкой ткани, коротких белых носочках и распущенных прямых волосах. Зеркало она предусмотрительно отвернула к стене — не хватало ещё увидеть там ту, другую. В дверь постучали. — Открыто, — сказала Бланш, не двигаясь с места. Дверь открылась. Теодор вошёл, закрыл её за собой — мягко, без щелчка, — и прислонился к косяку. В руках у него была атласная повязка для глаз. Чёрная, с серебряной вышивкой — слишком красивая для того, чтобы быть просто аксессуаром. Слишком новая, чтобы не быть купленной специально. — Сыграем? — спросил он, не объясняя, во что. — Сыграть? — Ада приподняла бровь, отступая на шаг к кровати. — Во что, Нотт? Он не ответил. Вместо этого — приблизился. Медленно. Так медленно, что Бланш успела просчитать все варианты: крикнуть — бесполезно, никто не придёт, выбежать — он быстрее, применить магию — палочка в сумке, у двери. Она осталась на месте — не от храбрости, от расчёта. Он не убьёт. Ему нужна игрушка, а не труп. — Что ты делаешь? — спросила она, когда Нотт оказался вплотную. — Экспериментирую, — ответил он шёпотом, и в этом шёпоте не было ничего сексуального. Только холодное любопытство коллекционера, который изучает новую вещь. — Не дёргайся. Повязка легла на глаза. Шёлк — прохладный, скользкий — затянулся на затылке тугим узлом. Темнота стала полной. Абсолютной. Ада не видела ничего, только слышала своё дыхание — слишком громкое в этой тишине. — Подойди к стене, — голос Теодора прозвучал справа. — Руки вверх. Она подчинилась. Стена за спиной — холодная, шершавая, с мелкими трещинами, которые впивались в лопатки. Руки над головой — и через секунду что-то обхватило запястья. Верёвка. Шёлковая — он не был бы Теодором, если бы использовал грубую верёвку, — мягкая, но тугая. Не больно. Просто — никак не освободиться. — Мне это не нравится, — сказала Ада, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Знаю. Её дыхание — его дыхание. Она слышала, как он стоит рядом, почти не двигаясь, как изучает её слепую, беспомощную фигуру. Потом — звук. Металлическая молния на брюках, резкая и короткая в тишине. Серьёзно? — подумала Ада. — Прямо сейчас? Она не спросила вслух. Его пальцы коснулись её коленей — сначала невесомо, как перо, потом тяжелее, сжимая. Скользнули вверх по бёдрам, по тонкой ткани платья, которое уже не казалось таким длинным. Теодор трогал её медленно, изучающе — как слепой, который читает книгу пальцами. Без нежности. Без жестокости. Просто — констатация факта. Вот так ты выглядишь. Вот так ты ощущаешься. Она услышала его дыхание — прерывистее, чем минуту назад. И влажный, чавкающий звук, от которого кровь прилила к щекам. Его рука двигалась по члену — быстро, ритмично, и он не скрывал этого. Он хотел, чтобы она знала. Хотел, чтобы она слышала каждое движение, каждый вдох, каждую секунду его возбуждения. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, наклоняясь к её уху, — как сильно мне нравится, что ты ничего не видишь. Он наклонился и провёл языком по её груди сквозь ткань. Сначала по одной, потом по другой — обводя сосок, дразня, покусывая через тонкое чёрное платье. Ада закусила губу, чтобы не издать ни звука. Потому что если она издаст звук — он победит. Если она застонет — он получит то, зачем пришёл. Но тело не слушалось. Грудь затвердела под его языком, дыхание сбилось, и Ада чувствовала, как между ног становится влажно — против её воли, против её планов, против всего, что она себе приказала. Это просто реакция, убеждала она себя. Тело — дура. Тело не понимает, что это ловушка. Потом он поцеловал её в губы — глубоко, с языком, и Ада ответила. Потому что не ответить — значило выдать себя. Он отстранился, тяжело дыша, и развернул её спиной к себе — верёвка на запястьях не дала упасть. Задрал платье до талии — ткань собралась гармошкой на пояснице, обнажая бёдра и носочки с короткими белыми резинками. И начал шлёпать. Громко. Болезненно. Ладонь опускалась на ягодицы с такой силой, что Ада качнулась вперёд, удерживаемая только верёвкой. Сначала одна, потом вторая, потом серия быстрых ударов — не считая, не жалея. Считай, приказала она себе. Не думай о том, что он делает. Думай о Малфое. Раз. Два. Три. Потом его пальцы сжали её ягодицы, развели их в стороны, и она почувствовала, как член — горячий, влажный — скользнул между её ног. Не внутрь. Просто — между. Он двигался туда-обратно, туда-обратно, трётся о внутреннюю сторону бёдер, иногда задевая самое чувствительное место. — Малфой, — прошептала Ада в темноту. Она не поняла, сказала ли это вслух. Теодор не отреагировал. Только дыхание стало чаще, движения — резче, и через несколько секунд он кончил — тихо, почти беззвучно, только выдохнул ей в затылок. Горячая влага попала на её ноги, на подол платья, на пол. Несколько мгновений он стоял неподвижно — тяжело дыша, уткнувшись лбом ей в плечо. Потом отстранился. Повязка развязалась. Свет ударил в глаза — резкий, зелёный, подводный. Ада моргнула, разглядывая Теодора — довольного, расслабленного, с расстёгнутыми брюками. Он даже не стыдился. Он смотрел на неё и улыбался. — Завтра в это же время, — сказал он, поправляя одежду. Пальцы Теодора скользнули к узлу повязки, стянули её с её глаз, потом — к верёвке на запястьях. Шёлк скользнул вниз, освобождая руки. Ада не потирала запястья — не хотела давать ему это удовольствие. Он вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась. Ада осталась стоять у стены — там, где он её оставил. Несколько секунд смотрела на дверь, потом перевела взгляд на свои запястья. Красные полосы от шёлковой верёвки уже начали бледнеть. Идиот, — подумала она. — Думает, что контролирует ситуацию. Она подошла к зеркалу — тому самому, отвернутому к стене, — и резко развернула его обратно. Из стекла на неё смотрела Ада Бланш. Растрёпанные волосы, слегка припухшие губы, чёрное платье задралось выше колен. На шее — золотая цепочка с крестиком. Подарок. — Думаешь, это было унижение? — спросила она у отражения. Та не ответила. — Я позволила ему это, потому что он — ключ. Ключ не выбирает, как его используют. Она поправила платье, одёрнула подол, провела пальцами по цепочке. Крестик нагрелся от кожи. Шесть дней, повторила про себя. Малфой умрёт. А Нотт получит своё, когда я решу, что он больше не нужен.