Дьявол Приходит

Знала ли ты, Ада, что помимо нас, Несвятых, есть ещё более опасные люди? Их и людьми сложно назвать. Их жестокость не подчиняется человеческим законам. Их кровь чище души любого Епископа. Эти люди — Влюблённые. Они убивают ради любви, живут ради любви и умирают ради любви. Это всего лишь чувство. Оно нематериально… Слова отца всплыли в голове неожиданно, как пробка из-под воды, когда её уже не ждёшь. Ада замерла на секунду, переваривая, потом усмехнулась про себя и вернулась к записям. Интересно, существуют ли влюблённые на самом деле? Я вот не видела ни одного. Она выводила на пергаменте ровные строки, даже не вникая в смысл — профессор Слизнорт вещал что-то о сыворотках правды и любовных зельях, расхаживая между столами с важным видом человека, который знает о жизни чуть больше, чем все присутствующие. — Амортенция не может сотворить любовь — это невозможно, — говорил толстяк, вращая в пальцах бутылёк с перламутровым блеском на поверхности. Жидкость переливалась, как мазут на солнце, и даже смотреть на неё было приятно. А что будет, если её вдохнуть? — подумала Бланш. — Или испить до самой последней капли? Слизнорт подошёл к котлу, из которого поднимался тонкий спиральный пар, и оглядел класс в поисках жертвы. Взгляд его остановился на Гермионе Грейнджер. — Мисс Грейнджер, будьте так любезны. Гермиона поднялась, поправила мантию и наклонилась над котлом. Вдохнула — и лицо её разгладилось, словно она услышала любимую мелодию. — Амортенция пахнет для каждого по-разному, — сказала она, не отрывая взгляда от перламутровой поверхности. Голос её стал мечтательным, почти сонным. — Это зависит от того, что тебя привлекает. Запахи… воспоминания… Она замолчала, втягивая воздух, и продолжила: — Пергамент, — сказала она мечтательно. — Свежий пергамент. И ириски… и что-то древесное. Может быть, палочка? Или метла? Рон Уизли, сидевший через два стола от неё, повернулся к Гарри Поттеру и громким шёпотом, рассчитанным на половину класса, спросил: — Ты сегодня ириски ел? Поттер кивнул, не понимая, к чему тот клонит. — Я тоже ел, — продолжал Рон. — От меня пахнет? Гарри принюхался — картинно, с закатыванием глаз — и выдал: — Да. По́том. Уизли отвернулся, недовольно цокнул языком и уткнулся в учебник. Бланш едва заметно улыбнулась. — А теперь, — Слизнорт хлопнул в ладоши, — прошу всех подойти к котлу по очереди. Не стесняйтесь, запахи у каждого свои. Потянулась вереница шестикурсников. Ада не торопилась, наблюдая из-за спин. Миллисента Булстроуд — массивная, с тяжёлой челюстью и вечно недовольным взглядом — нависла над котлом, втянула ноздрями воздух и замерла. Её лицо разгладилось, глаза стали масляными, и она медленно, почти сладострастно, выдохнула: — Французский одеколон… амбра… какао… Бланш подавила желание рассмеяться, когда Булстроуд перевела взгляд на Драко Малфоя — тот сидел за своим столом, что-то записывая, и явно не осознавал, что стал объектом обожания. Миллисента облизнула губы. Откровенно. С присвистом. Пэнси Паркинсон за соседним столом скривилась так, будто съела лимон. — Ты бы ещё слюной подавилась, — прошипела она, но Булстроуд уже ничего не слышала — она продолжала пялиться на Малфоя с такой нежностью, что становилось не по себе. Следующим подошёл какой-то когтевранец — нескладный, рыжий, с веснушками на носу. Он вдохнул, закашлялся и выдал: — Ириски… пот… и апельсиновая кожура. В дальнем углу кабинета Рон Уизли, который делал вид, что углублён в конспект, дёрнулся так резко, что сломал перо. Ада сделала мысленную пометку. Наконец, подошла её очередь. Бланш наклонилась над котлом — пар коснулся лица, тёплый, чуть сладковатый, — и сказала, не поворачивая головы: — Французский одеколон, амбра и какао. Слово в слово. Тон в тон. Малфой поднял голову от записей — медленно, как механическая кукла. На его лице не было страха. Был ступор. Чистый, незамутнённый ступор, потому что он не понимал: это шутка, угроза или предложение. Пэнси хихикнула. Астория, сидевшая рядом с Драко, нахмурилась и что-то прошипела ему на ухо. Но он не слушал. Он смотрел на Бланш. Ада улыбнулась ему — одними губами — и вернулась на своё место. — Живо, живо, — заторопил Слизнорт, когда последние студенты расселись. — А теперь к делу. Сегодня вы приготовите Зелье Смерти. Рецепт — в учебниках, на сто тридцать седьмой странице. Тот, чьё зелье окажется идеальным, получит колбу с Амортенцией. Он поднял бутылёк, и перламутровый блеск скользнул по потолку. — И пожалуйста, не выходите за рамки фантазии. Уж точно не следует добавлять это зелье мне, — он усмехнулся собственной шутке. Какой-то когтевранец с первого ряда обиженно буркнул: — Мы и не собирались. Слизнорт удивлённо приподнял брови, посмотрел на него поверх очков, что-то пробормотал под нос про молодёжь и взмахнул палочкой, открывая шкафы с ингредиентами. Занятие пошло своим чередом. Класс наполнился грохотом колб, шелестом сухих трав и приглушённой руганью — кто-то умудрился перепутать корень мандрагоры с корнем асфодели и теперь судорожно выскребал содержимое котла обратно. В дальнем углу двое пуффендуйцев чуть не подрались за новый учебник — хруст страниц и яростный шёпот пришлось пресекать лично Слизнорту. Гарри, по воле случая, достался самый древний учебник из всех — с выцветшими чернилами, засаленными страницами и рецептом, который был написан таким почерком, будто его автор страдал трясучкой. Он получил его последним, и Бланш заметила, как он нахмурился, разглядывая пометки на полях — чьи-то каракули, сделанные тонким, бисерным почерком. Через сорок минут Слизнорт обошёл ряды, заглядывая в котлы, хмыкая и иногда поправляя ингредиенты лёгким взмахом палочки. Остановился у Поттера дольше всего — принюхался, заглянул в учебник, перечитал рецепт, потом снова заглянул в котёл. — Мистер Поттер, — сказал он голосом, в котором смешались удивление и одобрение. — Неожиданно. Идеальное зелье. Гарри получил колбу с Амортенцией, засунул её во внутренний карман мантии и попытался слиться со стулом, пока Миллисента Булстроуд не сожрала его взглядом.

***

Коридор после занятия гудел голосами. Ада дождалась, пока Поттер отобьётся от Уизли и Грейнджер — те потащились вперёд, оглядываясь, но не останавливаясь, — и перехватила его за углом. — Отдай мне Амортенцию, — сказала Бланш без предисловий. Поттер замер, рука инстинктивно прижалась к груди, к тому самому карману. — Не выйдет. Миллисента Булстроуд предлагала сорок пять галлеонов. Я отказал. — Я не предлагаю галлеоны. — А что? Ада оглянулась — коридор был пуст — и шагнула ближе. Поттер напрягся, но не отступил. — Мне нужно кое-что сделать. С одним человеком. На которого никакое любовное зелье не подействует, если он будет знать, что его принимает. Понимаешь? Гарри смотрел на неё долго. Потом его глаза расширились. — Это для Малфоя, — сказал он не вопросом. — Для дела, — поправила Бланш. — Ты хотел быть полезным. Вот твой шанс. Поттер молчал. Ада почти видела, как в его голове крутятся шестерёнки — медленно, со скрипом, но всё же крутятся. — Хорошо, — сказал он наконец. Колба перекочевала из его кармана в её ладонь — тёплая, с перламутровым блеском, как нарисованная. — Но в «Ежедневном Пророке», когда мы разрушим культ, моё имя будет на главной строке. Не где-нибудь в конце. — Договорились, — Бланш спрятала колбу в сумку, даже не улыбнувшись. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине его взгляд. Когда Ада вернулась в комнату после разговора с Поттером, первым делом вытащила из сумки колбу с Амортенцией, поставила на прикроватную тумбочку и долго смотрела на перламутровую жидкость, которая переливалась в зелёном свете подводного освещения. Пять дней, — подумала она. — Пять дней, чтобы влюбить в себя мальчика, который ненавидит всё, что не из чистой крови. Должно быть весело. Она отвернулась от колбы и принялась за то, что откладывала с самого утра, — подготовку к вечеру. Не для Теодора. Для Малфоя. Соседка — та самая пятикурсница, у которой Ада выцыганила платье на той неделе, — получила новое предложение, от которого не смогла отказаться. Шантаж работал безотказно, тем более что тайный роман с Уизли (Ада так и не выяснила, с кем именно из рыжих близнецов встречалась девчонка, да и не горела желанием) стоил дороже любой одежды. На этот раз жертва принесла бежевое атласное платье — длиной чуть выше колен, с высоким горлом и без рукавов. Простое, но дорогое. Ткань струилась в пальцах, как вода, и Ада вдруг поняла, почему чистокровные так трясутся над своим гардеробом. Поверх платья — тот же широкий пиджак, который она носила в прошлый раз. На запястьях — по два золотых браслета с янтарными камнями. Тёплыми, почти живыми на ощупь. Бланш не любила украшения. Всегда считала их лишним грузом на теле — весят, мешают, цепляются за одежду, и вообще, зачем привлекать внимание к тому, что и так заметно? Но сейчас, глядя на себя в зеркало (она снова его развернула — не потому что перестала бояться, а потому что нужно было видеть, что видят другие), Ада медленно меняла точку зрения. Янтарь на бледной коже смотрелся почти вызывающе. Как маленький костёр. Кажется, я не верну их владельцу, — подумала она, поправляя браслеты. Чёрные замшевые каблучки она застёгивала, сидя на кровати — ремешок никак не хотел попадать в пряжку, пальцы скользили по замше, — когда в дверь постучали. Коротко. Уверенно. Снова он. Снова Нотт. — Привет, — сказал Теодор, не дожидаясь ответа. — Привет, — ответила Бланш, даже не поднимая головы. Последняя пряжка наконец щёлкнула. Он медленно зашёл в комнату — нарочито неторопливо, разглядывая стены, полки, закрытую дверцу шкафа, словно видел всё это в первый раз. Потом сел на кровать. Не спросил разрешения. Просто опустился на край, упёрся локтями в колени и уставился на Аду. — Ты что, волосы накрутила? — спросил он, склонив голову. Бланш машинально провела рукой по локонам — длинные, светлые, они падали на плечи мягкими волнами, и она совершенно забыла, что заплела их перед зеркалом, когда примеряла платье. Глупость. Женская возня, которой она никогда не занималась в прошлой жизни. — Захотелось, — ответила она ровно. — Красиво, — сказал Теодор, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на искреннее удивление. — Не знал, что ты умеешь. — Ближе к делу, — оборвала его Ада. Нотт усмехнулся, поднялся с кровати и медленно — очень медленно — подошёл к ней. Остановился в шаге. Потом ещё на полшага ближе. Она чувствовала запах его одеколона — горький, древесный, с нотками дыма. — Могу остаться, — сказал он тихо. — На ночь. Ада не отвела взгляд. Посмотрела на него — в глаза, спокойно, даже лениво — и соврала так легко, как дышала: — Не получится. У меня месячные. Теодор замер. Его лицо не дрогнуло, но Бланш заметила, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Да? — сказал он после паузы. — Ясно. Он отошёл — всё так же медленно, но теперь в его движениях появилась другая плавность: он отступал. Не убегал, но и не настаивал. У двери он задержался, положив ладонь на макушку, и обернулся через плечо. Голос его стал ниже, почти небрежным: — Ну, вообще, есть пару вариантов… если ты не против альтернатив. Ада подошла к нему — быстрым шагом, почти толкнула его корпусом к двери, так что ручка дёрнулась и Теодор едва удержал равновесие. — У меня плохое настроение из-за цикла, — сказала она, глядя снизу вверх. — Я могу разрыдаться, могу запустить в тебя вазой, а могу просто уснуть и не проснуться до утра. Гадать не хочется? Он хмыкнул, но спорить не стал. И уже когда его пальцы сжали ручку, Бланш бросила ему в спину: — Слушай… А что между Гринграсс и Малфоем? Теодор обернулся. Удивлённо, с лёгким прищуром — таким, каким смотрят на неожиданный вопрос. — Встречаются, — сказал он. — Раньше скрывали. Но их семьи дали одобрение на союз. Так что теперь официально. А что, влюбилась? — Моей подруге он нравится, — ответила Ада без запинки. Нотт усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — У тебя же нет подруг. — Есть, — сказала она и, не дожидаясь ответа, выставила его за дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Ада прислонилась спиной к двери, выдохнула и опустила голову. Пиджак сполз с плеча, браслеты звякнули — янтарь о янтарь, сухо и холодно. Она оттолкнулась от двери и подошла к прикроватной тумбочке. Колба с Амортенцией стояла на месте. Бланш взяла её в руки, повертела — перламутровый свет скользнул по пальцам, по ладоням, отразился в камнях на запястьях. — Осталось только решить, — сказала она вслух, — как заставить его выпить это. Колба не ответила. Зеркало в углу молчало. Но ей показалось, или оттуда снова донеслось тихое, едва слышное дыхание? Вряд ли. — Придумала, — ответила она отражению, расплываясь в улыбке. Гостиная Слизерина по вечерам превращалась в рассадник греха. Не в библейском смысле — скорее в подростковом, когда бренди достаётся из чужого сундука, сигареты прячутся в рукавах, а правила приличия растягиваются, как старая резинка. Пэнси Паркинсон сидела в углу кожаного дивана, поедала четвёртую конфету «Перья Феникса» и смотрела на противоположный конец комнаты с таким выражением, будто готовилась к убийству. Пальцы её левой руки уже нашаривали пачку сигарет в кармане брюк — «Мэрилинд», тонкие, с золотым ободком, которые она курила только когда злилась. — Ц-ц, — процедила она сквозь зубы, наблюдая, как Астория Гринграсс наклоняется к уху Драко Малфоя и что-то шепчет, касаясь губами мочки. Малфой слушал с каменным лицом, но не отодвигался. Блейз Забини — высокий, любопытный, с ленивой улыбкой вечно сытого кота — разливал остатки бренди по стаканам. Двоюродный брат владел небольшим винокуренным заводом в Керкуолле, на севере Шотландии, и раз в месяц присылал ящик «для дегустации», который Блейз трактовал как «для бесплатного спаивания друзей». — Ты скоро сигареты взглядом поджигать будешь, — заметил он, не глядя на Пэнси. — Или Асторию. Я пока не понял, что хуже. — Заткнись, Забини, — отрезала Паркинсон, но бровью не повела. — Ты бы лучше за Крэббом следил. Она кивнула в угол, где Винсент, огромный, как шкаф, стоял на четвереньках, пытаясь голыми руками убрать собственную рвоту с ковра. Судя по выражению его лица, процесс доставлял ему равное количество отвращения и недоумения — как будто он не понимал, почему нельзя просто наколдовать чистоту, но палочка валялась в двух метрах, а дотянуться мешал живот. — Мерлин, — простонал Забини, закрывая глаза. — Он пытается открыть окно. — Мы под водой, Блейз. Окна выходят на дно озера. — А я что говорю? Крэбб тем временем с кряхтением поднялся, схватился за подоконник и принялся дёргать раму. Пэнси отвернулась, чтобы не видеть этого позора, и снова уставилась на диван напротив. Астория смеялась — звонко, наигранно, как чистокровные учатся с пелёнок, — и поправляла выбившуюся прядь волос. Малфой смотрел на неё, и Пэнси готова была поклясться, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на скуку. Но он не уходил. Не отодвигал её руку. Не говорил «прекрати». Его ухо покраснело. Не от смущения — от того, как часто Астория шептала ему что-то, обливая мочку горячим дыханием, касаясь губами, вгрызаясь в его личное пространство с упорством буровой установки. Странный фетиш, — подумала Пэнси, сжимая кулаки. — Что она там делает? Считает пульс? Проверяет, не оглох ли он от её щебетания? Тем же временем, Ада шла по коридору к оранжево-болотному свету, который лился из гостиной. Звуки становились громче с каждым шагом — звон стаканов, приглушённый смех, чьё-то пьяное мычание. Вечеринка, — поняла она. — Неофициальная, но от того не менее дерзкая. Она сделала шаг. На секунду в гостиной стало тихо. Не потому что её боялись — потому что её не ждали. Она была чужой на этой территории, магглорожденной, которая посмела войти без приглашения. Бланш сделала вид, что не заметила взглядов. Один лишь Забини кряхтел над полуживым телом Крэбба — тот умудрился упасть лицом на собственную рвоту и теперь лежал, тихо постанывая, а Блейз пытался подхватить его под мышки и оттащить к стене. — Я хотела сделать это незаметно, — пробормотала Бланш себе под нос, подсаживаясь на край дивана к Пэнси. Напротив, на втором диване, сидели Малфой и Астория. Гринграсс бросила на неё короткий взгляд — любопытный, как у кошки, которая увидела мышь, но не уверена, стоит ли тратить силы. Малфой даже не посмотрел. Он просто напрягся плечами и стал рассматривать свой стакан с таким видом, будто там было написано завещание отца. Паркинсон закатила глаза — недовольно, со вздохом человека, которому только что испортили вечер. — Ты заблудилась, Бланш? Твои друзья за поворотом. Ада не ответила. — Или у тебя появилось желание пополнить коллекцию шрамов? Могу позвать Крэбба, правда он сейчас немного… занят. Пэнси кивнула на угол, где Забини наконец оттащил Винсента к стене и теперь вытирал руки о собственную мантию с выражением глубочайшего отвращения. — Я пришла к тебе, — сказала Бланш просто. Паркинсон замерла. Даже конфету жевать перестала. — Ко мне? — К тебе. На лице Пэнси промелькнуло что-то неуловимое — не страх, скорее недоумение, смешанное с брезгливостью. Она отложила конфету, вытерла пальцы о брюки и откинулась на спинку дивана, пытаясь вжаться в кожу так глубоко, чтобы исчезнуть. — Я не из этих, Бланш, — сказала она тихо, почти угрожающе. — Не знаю, что ты себе там напридумывала про «сестринскую солидарность» или ещё какую чушь, но если ты ищешь подружку для сплёток — иди к Грейнджер. Ада улыбнулась — фальшиво, растянуто, так, чтобы Пэнси увидела, что это игра, но не поняла, в чём суть. — Сегодня волосы Астории выглядят так, будто она забыла их помыть с утра, — сказала Бланш негромко, косясь на противоположный диван. — Жалкое зрелище. Пэнси дёрнула уголком губ. Не улыбнулась — но что-то в её лице расслабилось, будто она услышала шутку, которую боялась оценить. — И что? — спросила она, скрещивая руки на груди. — Ты пришла посплетничать о её причёске? Поздравляю, ты теперь в основном составе. — Нет, — Ада склонилась ближе — так, чтобы их никто не услышал. — Я пришла поговорить о Малфое. Паркинсон напряглась. Пальцы её вцепились в подлокотник. — Что с ним? — Ничего, — Бланш говорила шёпотом, почти не разжимая губ. — Пока. Но ты же видишь, что происходит? Она вешается на него, а он… он смотрит на неё как на пустое место. Тебе не кажется, что здесь что-то не так? Пэнси молчала. — Чистокровная семья, одобрение родителей, идеальный союз… — продолжала Ада. — И никакой искры. Ни страсти. Ничего, кроме договорённости. Ты хочешь для него такой жизни? — А тебе-то какое дело? — выдохнула Паркинсон, и в её голосе сквозил гнев — не на Бланш, на ситуацию. — Мне никакого, — соврала Ада. — Но тебе — есть. Она медленно перевела взгляд на бутылку бренди, стоявшую на низком столике между диванами. Потом — обратно на Пэнси. — Я слышала, Амортенция не может создать любовь, но она может прочистить разум. Помочь увидеть то, что всегда было рядом. Пальцы Бланш скользнули в карман и через секунду уже зажимали маленькую стеклянную колбу с перламутровой жидкостью. Не доставая — просто показав край, крайний блеск. — Несколько капель в бокал, — сказала она, не глядя на Пэнси. — Он даже не почувствует. Выпьет — и его мысли станут чище. Он сам поймёт, кто рядом с ним настоящий, а кто просто играет роль. Паркинсон смотрела на колбу так, будто там была змея. Самое страшное было не в её реакции. Самое страшное — если Амортенция подействует, но не так, как нужно. Если Драко, вдохнув запах перламутрового дыма, увидит не её, а Пэнси. Свою старую подругу, которая всегда была рядом. Которая знает его привычки. Которая не предаст. — Ты предлагаешь мне опоить его любовным зельем? — спросила Паркинсон, и в голосе её не было осуждения. Было любопытство. Опасное, жадное любопытство. — Я предлагаю тебе дать ему выбор, — поправила Ада. — Тот выбор, которого у него никогда не было. Тишина длилась несколько секунд. Пэнси грызла губу, и Бланш видела, как в её глазах что-то щёлкает — механизм, который она сама же и запустила. — И что потом? — спросила Паркинсон хрипло. — Он начнёт смотреть на меня? — Он начнёт смотреть по сторонам, — ответила Ада. — А уж разглядит он тебя или кого-то ещё — зависит от тебя. Пальцы Бланш скользнули в карман и через секунду уже зажимали маленькую стеклянную колбу. Она протянула её Пэнси не таясь — всё равно в этой части гостиной никого не было, кроме них двоих и полуживого Крэбба, который тихо постанывал у стены. Паркинсон взяла колбу. Не глядя. Пальцы её дрожали, но хватка была мёртвой. Ада должна была уйти. Она знала, что должна — чтобы не светиться, чтобы не оставлять следов, чтобы Пэнси чувствовала себя единственной инициаторшей. Но ноги не слушались. Если я уйду сейчас, я не увижу, как это работает, — подумала она. — Не пойму, на кого он посмотрит первым. Не смогу вмешаться, если что-то пойдёт не так. Она откинулась на спинку дивана и сделала вид, что рассматривает свой несуществующий маникюр. — Ты ещё здесь? — Пэнси нахмурилась. — Хочу посмотреть, — честно ответила Бланш. — Вдруг потребуется помощь. Паркинсон скривилась, но спорить не стала. Она поднялась с дивана, взяла со столика бутылку бренди — тяжёлую, из тёмного стекла, — и отошла к подоконнику. Спиной ко всем. Руки её двигались быстро, уверенно — открутить пробку, налить в два стакана, оставить один на подоконнике, взять второй. Бланш видела только силуэт, но сомнений не было: колба открыта, жидкость капнула в правый стакан. Три капли. Перламутровые разводы растворились в янтарном бренди, и через секунду Пэнси уже закручивала крышку, прятала пустую колбу в карман, поворачивалась. Два стакана в её руках. Один — с сюрпризом. Второй — обычный. Паркинсон прошла через гостиную плавно, как хищница — бесшумно, но с расчётом каждого шага. Остановилась перед диваном, где сидели Малфой и Астория. Сказала ему что-то — Ада не расслышала, но увидела, как Малфой усмехнулся. Он взял бокал и выпил. Ада специально встала, чтобы после глотка он посмотрел на неё первым. Но Пэнси загородила — всем телом, и кажется, всё пошло не по плану. Бланш не стала ждать. Она поднялась, одёрнула пиджак и вышла из гостиной, не оглядываясь.

***

Ада сидела у письменного стола в своей комнате, разбирая сегодняшние газеты. «Ежедневный Пророк» пестрел заголовками о культе — о том, что Пожиратели смерти начали набирать детей чистокровных семей, достигших шестнадцати лет. «Новое поколение воинов», — писала газета. «Дети, обречённые на верную смерть от рук жестоких союзников Тёмного Лорда». Она отложила газету, потёрла запястье — чёрные нити под кожей стали длиннее. Четыре дня. Четыре, и никакая Пэнси не спасёт, если сама не справится. В дверь постучали. Два раза. Ненавязчиво, но достаточно громко, чтобы открыть сразу. Ада поднялась, прошла к двери, положила ладонь на ручку. Вдохнула. — Кто там? — спросила она, хотя уже знала ответ. Дверь открылась. На пороге стоял Малфой.