Дьявол Приходит

Чары умеют не только влюблять. Не только очаровывать на годы, заставляя видеть в объекте обожания то, чего там никогда не было. Чары умеют заставлять совершать невозможное. То, на что человек никогда не решился бы в трезвом уме и здравой памяти. То, что переворачивает всё с ног на голову и оставляет после себя только один вопрос: это было зелье или я сам? Ада стояла в дверях, глядя на Малфоя, и не понимала, что происходит. Он не был пьян — бренди от него почти не пахло, глаза смотрели ясно, слишком ясно, но и трезвым его нельзя было назвать. Зелье имело странные побочные эффекты, которые на каждом проявлялись по-разному. Где-то в глубине сознания Бланш пульсировала мысль: интересно, что мне скажет влюблённый в Пэнси Драко? Лицо его было румяным — щёки почти розовые, что на его бледной коже смотрелось почти неприлично. Губы — чересчур влажные, он неоднократно облизывал их, и Ада поймала себя на том, что смотрит на них дольше, чем следовало. Руки сжаты в кулаки — она услышала хруст костяшек даже с расстояния в три шага. Он молчал около минуты. Стоял в коридоре, залитом тусклым светом ночного озера, и смотрел на неё так, будто решал: войти или развернуться и уйти навсегда. Потом сделал медленный шаг. Как зверь, который не хочет, чтобы жертва его заметила, — плавно, бесшумно, с расчётом каждого движения. Ада не отступала. Но внутри неё что-то щёлкнуло — от удивления к неузнаванию. Она видела этого мальчика сотни раз: в коридорах, в Большом зале, в гостиной, когда он целовал Асторию и смотрел на неё с привычным холодным превосходством. Но такого Драко она не знала. Хотя, — мелькнула шальная мысль, — красивый, дьявол. Сравнивать с Реддлом, конечно, нельзя — он красив той пугающей, холодной красотой, от которой хочется креститься, а этот… этот живой. Румяный, взлохмаченный, с этими губами, которые он всё облизывает, как будто забыл, что такое манеры. Странное сравнение. Некрасивое. Но он прекрасен в своей неприличности. Она не сделала выводов. Просто отметила факт и отодвинула его в сторону. Драко сделал ещё один шаг — и оказался в её комнате. Спиной он опёрся на дверь, толчком закрыл её изнутри. Щелчок замка прозвучал как приговор. Ада не понимала, в чём дело. Он вёл себя странно — постоянно дёргался, словно под кайфом, но глаза оставались ясными. Он смотрел на неё с таким интересом, какого она не замечала даже от самого дьявола в их последнюю встречу. Тот смотрел как на инструмент. Этот — как на загадку. Малфой был выше неё на голову. Даже босиком, даже когда она стояла прямо, а он чуть сутулился, прислонившись к двери. Свитер — тонкий, тёмно-серый, почти чёрный — облегал его тело так, что Ада с удивлением заметила: под ним есть мышцы. Не те, которые накачивают в спортзалах до размера холодильника, а те, что появляются от постоянных тренировок для соревнований — поджарые, жилистые, не бросающиеся в глаза, но заметные, если знать, куда смотреть. Серые брюки, туфли из змеиной кожи. Реддл был бы в гневе, — подумала Ада. — С его-то любовью к Нагайне и змеям вообще. Хотя, возможно, он бы оценил — убить врага его же обувью. — До сих пор чувствуешь? — спросил Драко тихо. Голос его сел — или показалось? — Что? — Ада не поняла. — Запах. В классе. Ты сказала — французский одеколон, амбра, какао. — Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние. Потом ещё. — До сих пор чувствуешь? Она хотела ответить, но он вдруг взял её за запястье, покрытое чёрными венами, — мягко, почти невесомо, и поднял её руку. Пальцы Бланш коснулись его шеи. Горячей, влажной от капель, которые он не вытер после вечернего душа. Кожа под её подушечками пульсировала — живая, нетерпеливая. — Я наношу одеколон каждое утро, — сказал Малфой, не отпуская её руку. — Сюда. — Он провёл её пальцами по шее — от яремной ямки до мочки уха, медленно, почти лениво. — И если ты хочешь знать, пахнет ли он так же, как в котле Слизнорта… Ада сглотнула. Его кадык дёрнулся под её пальцами. — …тебе придётся подойти ближе. — Ты пьян? — спросила Бланш, отходя на шаг. — Нет, я понимаю, что делаю, — ответил Малфой тихо, недовольно вздыхая, будто её вопрос был настолько глуп, что задел его. — Зачем ты пришёл ко мне? — А ты не знаешь? — Понятия не имею, — сказала Ада, и впервые за этот вечер не солгала. Она действительно не понимала. Может, он хочет устроиться её личным врачом? Только увидел рану на руке, так тут же пришёл. Как в прошлый раз. Сейчас опустит её на мягкую постель, поднимет одежду, начнёт рыться в аптечке и трогать её везде, где только можно, и сколько душа попросит. Она почти услышала тот звук — как пинцет звякнул о стекло, как его дыхание сбилось, когда он приспускал трусики, чтобы добраться до раны. Почти почувствовала его пальцы на своём животе — тогда они дрожали, но он всё продолжал. Драко посмотрел на её руку — чёрные вены расползлись на несколько сантиметров, окружая тёмные, почти чёрные следы от клыков. — Теодор тебя укусил? — спросил он с усмешкой. — Нет, Нагайна. Малфой замер. Конечно, он слышал это имя много раз, блуждая в кругах таких же Пожирателей, как и он сам. И наверняка лучшим для него был бы первый вариант с Теодором. — Какое отношение ты имеешь к ней? — спросил Драко, касаясь её руки. Он сделал шаг вперёд. К ней. Теперь он не был таким медлительным — движения стали резче, увереннее. Ада молчала. Действительно, какое? Я служу, но одновременно и нет. Сказать ли ему, что если я не убью его за пять дней, то окажусь очередной грудой костей в Поместье Блэков? Вот же он, шанс. Просто взять палочку, тихо сказать Непростительное и сложить его тело по кусочкам в большой чемоданчик, дорога которому предстоит через каминную сеть от Хогвартса до подвала культистов. Или сказать, что по выходным она разносила почту, случайно попала в Поместье Блэков и, когда передавала новую партию «Пророка», её укусила Нагайна, лежащая у ног Тёмного Лорда? Странное что-то: как только Ада задумалась об убийстве, ноги её непроизвольно подкосились, а пальцы задрожали, как на публичной казни. Что делать? Как поступить? — раздалось эхом в голове. Она взглянула налево, к напольному зеркалу, которое теперь стойко глядело на неё. Отражение качнулось — Ада нет. Отражение моргнуло — Ада нет. — Куда ты смотришь? — спросил Малфой, положив ладони на её плечи. Тяжёлые, горячие, они сжимали кожу сквозь тонкое атласное платье. — Тебе пора, — тихо сказала Ада, отворачиваясь к кровати. Драко не стал спорить. Тихо сделал шаг. Шаг вперёд. К ней. Ада вздохнула — недовольно, как будто её заставили. Увернулась, подошла к письменному столу и взяла палочку. Направила на него. — Всего три секунды, — прошептала она, глядя на недоумение юноши напротив. Он не отступил. Наоборот — направил руки к ней. — Что ты делаешь? — тихо спросил тот, подходя ближе. — Авада Кедавра! — произнесла Ада, закрывая глаза от сильной вспышки зелёного света … Она открыла глаза. Драко упал прямо перед ней, ударившись головой об пол. Аду тут же облило холодным потом — липким, ледяным, от которого перехватило дыхание. Она упала на колени перед ним, положила его голову к себе на колени, погладила по волосам — светлым, мягким, почти таким же, как у неё. Что ты наделала, — зазвенело в ушах. — Что ты наделала, идиотка. Она вспомнила слова Поттера. Медленно, ледяными пальцами, двинулась к его левому предплечью. Ткань свитера была тонкой — она чувствовала под ней что-то твёрдое, выпуклое, пульсирующее. Метка. Ада убила не того.

***

Она проснулась в холодном поту. В комнате было темно — только зелёный свет из окна пробивался сквозь толщу воды, оставляя на стенах дрожащие разводы. Газеты прилипли к щеке, к рукам, к столу — она уснула прямо за письменным столом, навалившись грудью на пергаменты и заголовки «Пророка». Бланш рывком выпрямилась, сдирая с лица прилипший листок. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, как после долгого бега. — Сон, — сказала она себе. — Просто сон. Но холодный пот не лгал. И дрожь в пальцах — тоже. Она посмотрела на свои руки — они дрожали так, что она с трудом сжала их в кулаки. Посмотрела на дверь — закрыта. Замок щёлкнут. Никого. Малфой не приходил, — поняла Ада. — Никто не приходил. Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза, пытаясь унять сердцебиение. Но картинка стояла перед глазами — зелёная вспышка, тело, падающее на пол, и метка, пульсирующая под тонкой тканью. Если он Пожиратель, — подумала она, глядя в потолок, где зелёные разводы сплетались в узоры, — я не могу его убить. Реддл не примет сердце своего же. Свора не пожирает свою свору. А если не Пожиратель… Она не закончила мысль. Потому что конец этой фразы означал то, что она не готова была признать даже в темноте собственной комнаты. Ада поднялась. Ноги слушались плохо — затекли от долгого сидения, — и она почти упала, сделав первый шаг к кровати. Потом второй, третий. Рухнула на прохладные простыни, не раздеваясь. Бежевое атласное платье сбилось гармошкой на бёдрах, браслеты звякнули о спинку кровати — жалобно, как колокольчики на шее у скотины, которую ведут на убой. Нужно проверить, — последняя мысль перед тем, как сознание снова провалилось в темноту. — Жертва ли Драко, или такой же культист, как и Реддл. Нельзя убить того, кто уже принадлежит ему. Нельзя принести сердце, на котором уже стоит клеймо.

***

Утром третьего дня Ада была другой. Она не была столь дерзкой и энергичной, как вечером. Всё потому, что Амортенция — эта капризная, своенравная дрянь — решила действовать не по её плану. Бланш вышла в гостиную с тяжёлой головой и пустым, как выскобленная миска, желудком. Кофе не пила — тошнило. Завтрак не ела — в горло не лезло. Пэнси она нашла там же, где и оставила — в гостиной. Будто та оттуда и не уходила с самого вечера. Паркинсон сидела в той же позе: нога на ногу, бокал в правой руке, левая сжата в кулак на подлокотнике. Только личико её подпортилось, словно перезревшее яблоко, которое забыли снять с ветки до первых заморозков. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы и дешёвого бренди, который она душила в себе стакан за стаканом. Нос красный. Губы красные — искусанные в кровь, с запёкшимися корочками. Подойдя ближе, Ада заметила пару лопнувших сосудов в её серо-зелёных глазах — тонкие красные нити, как трещины на старом фарфоре. Красивое разрушение, — подумала Бланш. — Жаль, что не моими руками. — Не сработало, — сказала Паркинсон, не глядя на Бланш. Голос её был сухим, как старая пергаментная бумага. Ада села напротив, сложила руки на коленях и ждала. — Я сделала всё, как ты сказала. Капнула в бокал. Он выпил. — Пэнси наконец подняла глаза — красные, воспалённые, с ненавистью, которая искала выход. — И ничего. Ничего не изменилось. Он смотрит на меня так же, как и раньше, — как на мебель. А на Асторию… — А на Асторию? — Так, будто она — это всё, что существовало в этой комнате. Эта сучка как магнит для него. — ляпнула Пэнси, наливая новую порцию алкоголя в бокал. Впрочем, Аде нравилась эта картина. Сейчас Паркинсон была покладистой, не рычала, как брошенная псина, и не дерзила. — Слушай меня, — сказала Бланш тихо, подаваясь вперёд. — Необязательно ждать божьего благословения. Можно сделать всё самим. Пэнси замерла. Бокал застыл у губ. — Что ты имеешь в виду? — Их союз подлежит одобрению только из-за крови, — Ада говорила медленно, вкладывая в каждое слово вес, который невозможно было проигнорировать. — Вот не станет Астории — кто будет следующей кандидатурой? Конечно, ты. Паркинсон слушала так, словно ей перечисляли её достоинства. А она любила слушать это больше всего на свете — о том, что она лучше, что она достойна, что её фамилия и её кровь чего-то стоят. Её глаза заблестели — не от слёз, от жадного, голодного блеска. — Ты предлагаешь… — начала она и запнулась. — Я ничего не предлагаю, — перебила Ада. — Я просто озвучиваю факты. Астория — препятствие. Убери препятствие — освободится место. Всё просто. Пэнси молчала. Пальцы её сжимали бокал так, что он мог треснуть. — Кто ты такая? — спросила она наконец, раскрывая глаза так широко, что ещё бы чуть-чуть — и они выпали бы, как у мопса. На этот вопрос Ада не ответила. Часы на стене пробили восемь, а это означало только начало занятий. На занятиях всё шло своим чередом: Миллисента бродила за Малфоем, пытаясь очаровать его своим тяжёлым взглядом и ярко накрашенными губами. Астория шептала ему всякие истории на ухо, не стесняясь, и Драко терпел — не отодвигался, не просил замолчать, просто кивал и смотрел в одну точку. Теодор продолжал подбираться к Аде всё ближе, но уже без прежнего энтузиазма. Кажется, её шутка про то, что ему нужно пройти курс психотерапии, ему не понравилась. А всё потому, что он действительно был похож на психопата. Но об этом Ада не хотела думать. Она желала лишь узнать, каков Малфой на самом деле. Без мантии чистокровного высокомерия, без Астории, жужжащей над ухом, без свиты из Пэнси и Блейза. Каков он, когда остаётся один? Она поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем следовало, и отвела взгляд. Не отвлекайся, — приказала она себе. — Он — цель. Только цель. Но где-то глубоко, там, где страх встречается с любопытством, зарождалась мысль, которую она боялась додумать до конца. После занятий у Ады созрел новый план. Она выскользнула из кабинета первой — раньше, чем Стебль успела объявить домашнее задание, раньше, чем Теодор успел подойти с очередным дурацким вопросом. В гостиной было пусто, только огонь в камине потрескивал, доживая свои последние минуты. Она первой вошла в свою комнату. Зеркало она снова отвернула — не хватало ещё видеть там чужую панику. Браслеты с янтарём полетели на кровать, пиджак — туда же. Бланш разгладила волосы перед маленьким зеркальцем на стене, сняла рубашку — ту самую, тонкую, в которой провела весь день, — и надела вместо неё красивое поло с короткими рукавами. Тёмно-синее, почти чёрное, с серебряной пуговицей у ворота. Простое, но дорогое — очередная жертва соседки, которая продолжала расплачиваться за свои Уизлиновские секреты. Укус на запястье она забинтовала заново. Чёрные вены расползлись уже почти до локтя, кожа вокруг них была горячей и сухой. Бинт не помогал — он просто скрывал то, что не поддавалось ни магии, ни попыткам «лечения» Теодора или Малфоя, если бы они были. Если бы, — мысленно усмехнулась Ада. Один лечит свои комплексы, второй — неизвестно что. Пока она собиралась, решила сложить скомканные газеты в тумбочку. «Пророк» за последние дни накопился целой стопкой — заголовки о культе, о новых наборах, о детях, которых семьи отдавали Пожирателям, как скот на убой. Она сунула их в ящик, и в самом краю, у самой стенки, пальцы нащупали что-то твёрдое, кожаное. Личный дневник. Ада замерла. Вытащила его — потёртая тёмно-зелёная обложка, застёжка сломана, страницы выцвели по краям. У меня не было воспоминаний о нём, — поняла Бланш. — Прошлая Ада прятала его от всех. Даже от себя, наверное. Она покрутила дневник в руках, взвешивая. Тяжёлый. Не физически — содержанием. Она не стала открывать. Не сейчас. Сунула обратно в ящик, захлопнула. Каким образом меня вообще взяли в Слизерин? — подумала она, поправляя воротник поло. — Та, прошлая — плакса, трусиха, ни на что не способная. Как Шляпа разглядела в ней амбиции? Или ей просто некуда было идти? Сегодня её целью был Драко. Впрочем, как и все прошлые дни. И, кажется, следующие. Ада собралась с духом — выдохнула, втянула воздух, ещё раз выдохнула, — вышла из комнаты и повернула налево. К дальним комнатам. К комнате Драко Малфоя. Она постучала два раза. Негромко, но уверенно. Дверь открылась почти сразу — будто он кого-то ждал. Асторию. Пэнси. Кого угодно, только не Аду Бланш. — Ты? — Драко нахмурился, перегораживая проход. — Чего тебе? — По делу, — сказала Ада и шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения. Ей пришлось протиснуться мимо его плеча, он нехотя отступил, но дверь закрыл. Комната оказалась больше, чем у неё. И чище. Одна большая кровать с тёмно-зелёным покрывалом, заправленная так ровно, будто на ней никогда не спали. Груда писем на столе — конверты из плотной пергаментной бумаги, с сургучными печатями. Большой шкаф из чёрного дерева, книжный шкаф напротив, забитый до отказа. Бланш заметила корешки пары журналов, которые не вязались с образом правильного слизеринца — слишком яркие, слишком пошлые обложки. Она сделала шаг к шкафу, протянула руку, но Драко шлёпнул по её пальцам — не больно, но слишком резко. — Не трогай, — сказал он. В голосе не было злости. Было что-то другое — смущение? Стыд? Ада не стала копать. Она отошла к кровати, села на край, запрокинула ногу на ногу. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она. Драко нахмурился. По-настоящему, с морщиной между бровей, с подозрением, которое не умещалось в одно движение. — Что за глупые вопросы? — спросил он, скрещивая руки на груди. — Ты пришла поговорить о моём самочувствии? — Ну как же, — Ада улыбнулась. — Ты не почувствовал Амортенцию в своей крови? А я старалась. Малфой побледнел. Нет — побелел так, что веснушки, которых у него никогда не было, могли бы проступить. — Ты подлила мне Амортенцию? — Голос его сорвался на хрип, потом взлетел почти до крика. — Чтобы я влюбился в тебя? Ты, грязнокровная, посмела… — Стой, — Ада подняла руку. Не резко — спокойно, как укротитель, который знает, что зверь боится сильнее, чем она. — Не ори. И дослушай. Он замолчал. Не потому что послушался — потому что растерялся. — Амортенция предназначалась тебе, — сказала Бланш, глядя ему прямо в глаза. — Но я тут ни при чём. Пэнси задумала что-то странное, выманила у меня зелье и подлила тебе в бокал с бренди тем вечером. Чтобы ты бросил Асторию. Драко молчал. Секунду. Другую. Потом в его глазах мелькнуло что-то — воспоминание, которое не вязалось с картинкой. — Она вела себя странно, — сказал он медленно. — В тот вечер. Подошла, налила, сказала… не помню что. И смотрела так, будто ждала, что я упаду в обморок. — Вот видишь, — Ада развела руками. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, и в его голосе сквозило настоящее недоумение. — Это плата, — ответила Ада, поднимаясь с кровати. — За тот вечер, когда ты подобрал меня раненую. Вытащил осколок. Перевязал. Не дал умереть в собственной комнате. Она подошла к двери, положила ладонь на ручку, но обернулась через плечо: — Бедняжка Пэнси. Влюбилась и думает, что любовь можно купить в склянке. Как будто это эликсир от простуды. Она сказала это не для него. Она сказала это, чтобы он не проболтался Пэнси об их разговоре. Чтобы у него в голове сложилась картинка: Ада просто отдаёт долг, Аде всё равно, Ада уходит. Ручка уже повернулась, когда его пальцы сжали её локоть. — Амортенция действительно не имела к тебе никакого отношения? — спросил Драко. Голос его сел. Спросил так, будто боялся ответа. Ада посмотрела на его пальцы — длинные, почти белые, с ухоженными ногтями. Потом ему в лицо. — Нет, — сказала она коротко. — Мне это не нужно. Она выдернула локоть и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Ада сделала два шага по коридору и замерла. Прямо перед ней, подняв руку для стука, стояла Астория Гринграсс. Золотистые волосы распущены по плечам, глаза удивлённо распахнуты, губы приоткрыты в незавершённом вопросе. — Бланш? — Астория моргнула, опуская руку. — Ты… что ты здесь делаешь? — Уходила, — ответила Ада, скользнув мимо неё по стене. Не столкнулась — просто прошла в полушаге, так, чтобы Гринграсс пришлось отступить или быть задетой. Астория отступила. — Зачем ты приходила к Драко? — спросила она, провожая Бланш взглядом. В её голосе не было ревности — было любопытство. Собачье, нюхательное, недовольное. — Затем же, зачем и ты, — Ада обернулась через плечо, криво усмехнулась и свернула за угол, оставляя Гринграсс одну перед дверью Малфоя. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Потом щелчок повторился снова, но уже внутри ее комнаты. Ада прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и выдохнула. Долго, шумно, как ныряльщик, который наконец достиг поверхности. Я только что сказала ему правду, — подумала она. — Почти всю. И он поверил. Или не поверил, но сделал вид. Какая разница? Главное ведь, что Пэнси упала на сотню ступеней в его иерархии. Она отошла от двери, прошла к тумбочке, открыла ящик. Газеты. Сверху — вчерашний «Пророк» с заголовком о детях Пожирателей. Ниже — позавчерашний, с заметкой о новых наборах. В самом низу — дневник. Ада вытащила его, села на кровать, положила на колени. Она провела пальцами по корешку, чувствуя под подушечками неровности старой кожи. Чья это жизнь? — подумала она. — Моя? Не моя? Наша? Она открыла наугад. Почерк был мелким, нервным, с нажимом, который прорывал бумагу в конце каждого слова — будто девочка боялась, что её не дослушают, если она напишет слишком тихо.

День шестой.

Сегодня он пнул меня. Три раза. Первый — в живот, когда я упала. Второй — в ребра, когда попыталась встать. Третий — в лицо, чтобы я запомнила, кто я. Потом он достал палочку и сказал, что так будет лучше. Для всех. Он произнёс «Обливиэйт», и мир стал расплывчатым, как акварель под дождём. Но я запомнила всё. Каждый удар. Каждое слово. Я ничего не забыла. Никогда.

Я никогда не забуду Малфоя.