Дьявол Приходит

Каково быть носителем страха? Ты зараза, тебя нужно ликвидировать. Ты — болезнь, пожирающая не только самого себя, но и остальных, кто находится слишком близко к тебе. Четверг. Четвертый день. Сегодня ей хотелось жить. Жить так, словно до этого Ада просто существовала, просто была. Но сейчас у нее в рукаве собраны козыри. И только ей решать, когда ими пользоваться и пользоваться ли вообще. Ада Бланш была разумна. Ненависть не поедала ее даже после того, как она прочитала страницу дневника. А ведь там еще очень много страниц, о содержании которых можно лишь догадываться — ей было достаточно одной, чтобы все понять. Она узнала о том «шестом» дне еще вчера, но одно лишь, что почувствовала Бланш — неприязнь. Ни в коем случае не к себе. К старой Аде, которая могла только брать перо и писать все свои страхи на бумаге. А где пожелания смерти? Где ненависть? Ада не понимала. Да и не хотела. Её жизнь в ее руках, и, быть может сегодня, она лишит такой же жизни кого-то из шайки чистокровных снобов. А вот кого — уже другой вопрос. Утром она узнала, что занятия отменены по случаю игры. Квиддич здесь как праздник — на игру приходят все волшебники и волшебницы, болеют за любимые факультеты и ликуют в случае победы. Одной из зрителей была и Ада Бланш. Стадион гудел. Трибуны были забиты до отказа — оранжево-болотные цвета Пуффендуя, сине-бронзовые Когтеврана, алые Гриффиндора и зелёные Слизерина смешались в пёструю массу, которая кричала, свистела и топала ногами. Над полем носились флаги с факультетскими гербами — их двигала магия, а не ветер, и они складывались в причудливые узоры, напоминающие танцующих змей или взлетающих львов. Ада сидела в слизеринских рядах прямо у поля, на нижней скамье, откуда открывался не самый лучший обзор. Рядом с ней пристроилась та самая соседка-пятикурсница — брюнетка с вечно встрепанными волосами и румянцем, который появлялся каждый раз, когда она видела кого-то из рыжих. Сегодня этим кем-то оказался один из близнецов Уизли — Ада так и не научилась их различать, да и не горела желанием, — который уселся прямо в зеленые ряды, сверкая рыжей шевелюрой над злобными лицами гордецов. — Фред, убирайся, — шипела соседка, пихая его локтем в бок. — Ты с ума сошёл? Нас увидят! — Сегодня с тобой Джордж, — поправил он с хитрой ухмылкой. — И не уйду, пока ты не скажешь, что скучала. Ада улыбнулась, услышав это. — Я тебя убью, Уизли. — Это уже что-то. Они общались недолго — соседка то и дело оглядывалась на соседние ряды, где сидели слизеринцы постарше, и краснела всё сильнее. Наконец она прогнала его, говоря что-то про «статус» и «а вдруг поймут». Близнец хмыкнул, чмокнул её в макушку и перемахнул через три ряда к своим — алые мантии мелькнули в толпе и исчезли. Ада усмехнулась. Даже здесь, на вражеской территории, рыжие умудрялись чувствовать себя как дома. Спустя некоторое время началась игра. Судья — профессор Хуф, женщина с пронзительным голосом и огромным свистком, — взмахнула палочкой, и мячи взлетели в воздух. Трибуны взорвались криками. Снитч — маленький, быстрый, как ртуть, — метнулся к кольцам соперника. Бладжеры загудели, закрутились в хаотичном танце, и игроки начали своё смертельное представление. Всё шло как по маслу. Слизерин выигрывал — их ловец уже дважды касался снитча, но не ловил, дразня соперников. Гриффиндор уходил в минус два очка, а потом в минус четыре, и их капитан орал что-то нечленораздельное с такой силой, что его голос перекрывал рев толпы. Мимо Ады пролетел Малфой. Он нёсся на метле с той особенной наглостью, которая отличала его от всех остальных — даже в полёте он умудрялся выглядеть так, будто это ему всё должны. Метла была новой, сверкающей, с серебряными буквами «Д.Л.М» на древке. Он пронёсся в полуметре от её головы, так низко, что Ада почувствовала ветер от его мантии — резкий, холодный, смешанный с запахом травы и пота. Она проводила его взглядом. Потом медленно прокрутила палочку в руках, пряча жест в складках мантии, и прошептала заклинание почти беззвучно. Губы едва шевельнулись, язык коснулся нёба — тихо, незаметно для всех. Через пару секунд Драко потерял управление над метлой. Она дёрнулась вперёд, потом в сторону, закрутилась вокруг своей оси, и Малфой, не удержавшись, рухнул вниз. Прямо на поле. С глухим, тошнотворным звуком удара о землю. Трибуны ахнули. Несколько человек вскочили с мест — Ада среди них, но она не кричала. Она смотрела, как он лежит на траве, скрючившись, постанывая от боли, как его пальцы сжимаются в кулаки, а кожа лица становится белее обычного. Рядом уже суетились игроки — кто-то звал профессора, кто-то пытался поднять его за плечи. Матч продолжался. Снитч всё кружил над полем, и судья, мельком глянув на упавшего игрока, махнула рукой — продолжать. Слизеринцы бросились к Драко, но их оттеснили, и Малфоя, стонущего и бледного, увели с поля в сторону лазарета. Ада не смотрела на матч. Она уже шла к выходу с поля — быстро, не оглядываясь, сливаясь с толпой, которая не замечала её присутствия. Лазарет находился в восточном крыле — она знала это из разговоров слизеринцев, которые вечно болели, когда не хотели идти на занятия. Коридоры здесь были пустыми — все были на матче. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода в дальней туалетной комнате. Ада прижалась спиной к холодной колонне напротив двери лазарета и замерла. Из приоткрытой двери доносились голоса. — Он потерял сознание, профессор, — голос Астории Гринграсс был высоким, взволнованным, почти истеричным. — Он упал с такой высоты. Я видела! У него, наверное, переломы! — Успокойтесь, мисс Гринграсс, — ответил мужской голос — профессор Флитвик, кажется. — Мадам Помфри сейчас в Лондоне. Она вернётся только к субботе. Я отправил сову в Фолкерк за лекарем. Он прибудет с минуты на минуту. — С минуты на минуту? — Астория почти всхлипнула. — А если он умрёт за эту минуту? — Он не умрёт, мисс Гринграсс. Падение с метлы — это не смертельно. Отправляйтесь в гостиную и успокойтесь. Я займусь им. — Нет. Я не уйду. — Мисс Гринграсс, настаиваю. В голосе Флитвика появились стальные нотки, и Астория, кажется, сдалась. Ада услышала шаги — лёгкие, быстрые, цокающие каблучками по каменному полу. Она замерла, вжавшись в колонну, и через секунду Гринграсс пронеслась мимо, даже не взглянув в её сторону. Следом, чуть медленнее, вышел профессор Флитвик, покачивая головой и бормоча себе под нос что-то про «этих молодых ведьм». Он прошёл в противоположную сторону и скрылся за поворотом. Ада выдохнула. Выскользнула из-за колонны и направилась к двери лазарета. Она уже почти взялась за ручку, когда услышала топот — громкий, неловкий, явно не принадлежащий ни профессору, ни Астории. Она обернулась. К двери бежал парень — на вид совсем молодой, лет так двадцати. Кудрявые волосы торчали во все стороны, почти полностью скрываясь под медицинским колпаком, который съехал набок. Мантия была расстёгнута, из-под неё виднелась грязная рубашка, а на поясе болталась сумка с инструментами, которая громко бряцала при каждом шаге. Он был весь в поту. Красное лицо, взмокшие волосы, сбившееся дыхание. Остановился перед дверью, согнулся пополам, пытаясь отдышаться, и только потом поднял глаза на Аду. — Я не опоздал? — выпалил он, хватая ртом воздух. — Он ещё жив? Я слышал, там — упал с метлы, переломы, я должен был успеть, я… Ада смотрела на него с непроницаемым лицом. — Ты опоздал, — сказала она спокойно. Юноша замер. Лицо его вытянулось, глаза расширились, и он медленно, почти невесомо, сполз по колонне вниз, опираясь спиной и руками о шершавый камень. Медицинский колпак упал на пол. Он схватил его, провёл им по лицу, вытирая пот, и уставился в потолок с выражением человека, который только что потерял всё. — Опоздал, — повторил он безжизненно. — Мерлин, я опоздал. Меня предупредили заранее о её отъезде в Лондон. Шесть часов в дороге, я менял метлу три раза, я… он умер? Скажи мне честно, я выдержу. Ада покачала головой. — Ты опоздал в другом смысле, — сказала она. — Ему на смену уже вызвали другого лекаря. Из Уэльса, если не ошибаюсь. Так что можешь идти. Парень моргнул. Потом ещё раз. И ещё. Его лицо медленно перетекало из отчаяния в недоумение, потом в облегчение, а потом — в бурную, почти неистовую радость. — То есть… он жив? — переспросил он, поднимаясь на ноги. — Жив. Лежит в лазарете. Ждёт того самого лекаря из Фолкерка. Который сейчас едет, а не бежит сломя голову. Юноша расцвёл. Улыбка растянулась на всё лицо, он схватил колпак, нахлобучил его обратно на голову, поклонился так низко, что чуть не ударился лбом о собственные колени, и, не говоря больше ни слова, развернулся и побежал обратно по коридору. Ада смотрела ему вслед, пока звук его шагов не затих где-то вдалеке. Вскоре она вошла в лазарет. Внутри пахло очевидным — склянками, спиртом, лечебной магией и совсем немного болью. Последняя нотка исходила от бледного Малфоя, лежащего на койке в самом конце лечебницы. Его глаза были закрыты, но лицо даже в бессознании выражало прежнее недовольство — кончики губ устремлены вниз, ладони сжаты в кулак, брови нахмурены. Его форма намокла от пота, волосы были взлохмачены, а под ногой образовалось маленькое пятно крови, которое простыня старательно впитывала в себя, как эликсир. Ада закрыла дверь, вошла внутрь, наслаждаясь увиденной картиной — Драко, беззащитный, беспомощный, лежащий перед ней на койке. Никакой спеси. Никаких оскорблений. Просто тело, которое можно трогать, на которое можно смотреть и которое не может дать сдачи. Она подошла ближе, наклоняясь к его телу. Сердце её колотилось где-то в горле — не от страха, от предвкушения. Она приподняла его верхнюю форму, оголяя еле видный пресс, мышцы и тонкую струйку пота, пробегающую от шеи к груди. Кожа была бледной, почти прозрачной в зелёном свете, льющемся из окон. Ада задержалась взглядом на линии его ключиц, на том, как дыхание поднимает и опускает грудную клетку. Грудь его ходила ровно, но глубоко — Драко был без сознания, но тело его жило своей жизнью. Ада чувствовала исходящий от него жар — он был горячим, как печь. Она взяла палочку, шепча что-то так тихо, что казалось, не услышал бы даже он. В тот же момент на его теле прорезались несколько кровоточащих ран, усугубляющих ситуацию в два или три раза. Линии сложились в кривую букву «А» — Ада. Ада провела пальцем по контурам, по свежим порезам, чувствуя, как под пальцами дрожит и дёргается кожа Драко. Кровь была тёплой и липкой, пахла металлом — и этот запах пьянил. Она прижала палец к его груди сильнее, оставляя кровавый отпечаток, и на секунду ей показалось, что сердце его бьётся прямо в ее руке — часто, сбивчиво, как у зверя в клетке. — Наверное, так было бы веселее, — прошептала Ада, глядя на то, как его губы чуть приоткрываются в бессознании. — Если бы я могла видеть это чаще. Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно, и сразу замерла. Какого чёрта я смеюсь? — мелькнула шальная мысль. — Что я тут делаю? Я должна убить его, а я издеваюсь над ним, как кошка с мышью. Позже, спустя несколько минут, когда Бланш налюбовалась увиденным, она сняла с него мантию и верхнюю форму, оголяя его метку на левом предплечье. Этому она не особо удивилась — даже немного погрустнела, понимая, что он не сможет вдоволь получить по заслугам. Но она постарается. Ада взяла его руку. Аккуратно, почти невесомо, приподняла её и повернула так, чтобы свет падал прямо на чёрную змею, выползающую из черепа. Рисунок был свежим — края ещё не зажили до конца, кожа вокруг метки была воспалённой, красной. Ада провела по ней пальцем — нежно, почти ласково, чувствуя, как его рука дёргается в ответ. — Ты уже принадлежишь ему, — прошептала она. Она приложила марлю, налитую спиртом, к одной из ран. Драко очнулся от боли. Всё его тело отдавало знаки — грудь вздымалась, как перед смертью, зрачки расширились, стоны стали громче и хриплее, а руки сжали её руку, держащую марлю. Он выгнулся на койке, как рыба, которую только что вытащили из воды. Губы его скривились, на лбу выступила испарина. — Что ты делаешь? — процедил он сквозь зубы, пытаясь привстать на локтях. — Лечу тебя, — ответила Ада, не отрывая взгляда от раны. Она смотрела, как кожа вокруг пореза краснеет, как пузырится от спирта, как Драко сжимает простыню так, что ногти оставляют следы. — Профессор сказал помочь тебе. Помфри уехала в Лондон, а рядом с лазаретом была только я. — Лжёшь, — выдохнул он, но голос его сорвался — не от уверенности, от боли. В ответ Ада прижала марлю сильнее, и его голова откинулась от нового потока боли. Шипение сорвалось с его губ — он зажмурился, стиснул зубы, и его пальцы впились в её запястье с такой силой, что она почувствовала, как немеет рука. — Отпусти, — сказала Ада тихо. Он не отпустил. Сжал ещё сильнее, и она почувствовала, как хрустят её кости. В ответ она снова прижала марлю — теперь к другой ране, той, что была на его боку, — и он закричал. Коротко, глухо, сквозь зубы, но она слышала, как голос его срывается. В следующую секунду Драко схватил её за шею. Резко, грубо, сжал пальцы на горле — не до удушья, но достаточно, чтобы она почувствовала страшную боль. Горячая, влажная от пота, она лежала на её шее как ошейник. Ада чувствовала, как бьётся его пульс — быстрый, неровный, как у загнанного зверя. — Ты хочешь убить меня, — прошептала она, и в голосе её не было страха. Было любопытство. Вызов. — Хочу, — выдохнул он, сжимая сильнее. — Не убьёшь. — Почему ты так уверена? Ада посмотрела на его руку — левую, с которой она только что сняла повязку, — и улыбнулась. Тихо, едва заметно, одними уголками губ. Она чувствовала его пальцы на своей шее — жаркие, сильные — и знала, что он не сожмёт сильнее. Не сможет. Потому что она сказала правду. Драко заметил её улыбку. Его глаза расширились — сначала от непонимания, потом от осознания. Он резко отдёрнул руку, пряча метку за спину, прикрываясь здоровой правой ладонью. Но было поздно. — Я знала, что ты культист, Малфой, — сказала Бланш довольно, вытягивая из коробки новую марлю. — С самого начала. — Ты не можешь… — начал он, но голос его сорвался на хрип. — Могу. И ты знаешь, что могу. Она подошла ближе, нависая над ним. Марля была в её руках — белая, стерильная, пропитанная спиртом. Она приложила её к его предплечью, к метке, и Драко вздрогнул. От боли, от её близости, от того, что она знала. — Придётся нанести тебе увечья, — сказала Ада, невинно улыбаясь, и в голосе её звучало почти сочувствие. — Чтобы другие видели, что за повязкой скрывается не метка, а кровоточащая рана. Понимаешь? Драко не ответил. Он смотрел на неё с ненавистью, которая не могла найти выхода. Он лежал на койке, сломанный, беспомощный, прикованный к постели собственной болью. И смотрел на неё — на эту магглорожденную, которая держала его жизнь в своих руках. — Диффиндо, — тихо сказала она, направляя палочку прямо на метку. Кожа на предплечье разошлась, как бумага под ножом. Сначала появилась тонкая белая линия — почти невесомая, похожая на царапину от ветки. Потом края раны раздвинулись, обнажая влажную, розовую плоть, и из глубины вырвалась первая волна крови. Она была тёмной, почти чёрной у самого разреза, и ярко-алой, когда коснулась воздуха. Кровь лилась не спеша, густо и тяжело, как расплавленный воск — она ползла по его предплечью, обтекая костяшки пальцев, заливаясь в складки кожи, собираясь каплями на кончиках пальцев, которые уже начинали дрожать. Бланш смотрела, как белая простыня под его рукой начинает краснеть. Сначала маленькая точка — капля упала и впиталась, оставляя влажное пятно с рваными краями. Потом второе, третье, четвёртое — кровь текла быстрее, и пятна сливались в одно, багровое, расползающееся всё шире. Простыня впитывала её жадно, как пустыня — воду, оставляя на поверхности всё новые и новые тёмные круги, которые набухали, разрастались и начинали капать на пол. Ада опустила взгляд на свои пальцы. Они были красными. Не просто испачканными — красными, с влажным блеском, который стекал по ладони к запястью, и она чувствовала, как кровь засыхает у неё между пальцев, становясь липкой и тягучей, как сироп. Тёплая, почти горячая, она пахла металлом и железом — резко, остро, так, что Ада чуть не зажмурилась от этого запаха. Он смешивался с её собственным потом, с запахом спирта из марли, с дыханием Драко, которое становилось всё громче и прерывистее. — Смотри, — сказала Ада, и голос её был тихим, почти ласковым. — Смотри, как она течёт. Она взяла его руку, приподняла её так, чтобы свет падал прямо на рану. Кровь заливала изрезанную змею, перекрывая контуры метки, превращая рисунок в бесформенное тёмное пятно. Ада провела пальцем по краю раны — нежно, почти ласково, — и Драко зашипел сквозь зубы, его рука дёрнулась, пытаясь высвободиться, но она держала крепко. Он смотрел на свою руку — на то, что осталось от метки, которую он носил со страшной, больной гордостью, с которой связывал своё будущее, свою силу, свою принадлежность к чему-то большему. Теперь она была просто мясом. Кровоточащим, израненным, безобразным куском плоти, над которым надругалась какая-то магглорожденная. И это было хуже боли. Хуже всего, что она могла сделать. Потому что она не просто резала его — она уничтожала то, что составляло суть его существа. То, за что он когда-то боролся. То, во что верил. Он ненавидел её. Ненавидел так, что внутри всё кипело, горело, захлёбывалось яростью — но он не мог двинуться. Сломанная нога, раны на животе, простыня, прилипшая к телу — всё это держало его на месте. И она знала это. Она знала, что сегодня он беспомощен. Что он не может ничего сделать. Что он лежит перед ней, как выставленный на продажу скот, и единственное, что ему остаётся — это смотреть. Ада смотрела на его лицо. Оно пылало красным — стыд и гнев смешались в один уничтожающий коктейль. Его щёки горели, шея покрылась пятнами, и даже уши стали бордовыми — она видела, как они дрожат, как он сжимает челюсти, пытаясь сдержать рвущиеся наружу крик и слёзы. Он не плакал. Он не позволит себе. Но глаза его блестели — предательский блеск, который он не мог спрятать. Слёзы стояли в них, тяжёлые и горячие, и Ада видела, как он моргает чаще обычного, пытаясь их сдержать. — Не смей, — сказал он сквозь зубы. Голос его сорвался, и он сглотнул, чтобы не дать ему дрогнуть. — Не смей смотреть на меня так. — Как? — спросила Ада тихо, наклоняясь ближе. — Как на жалкое зрелище. Он дрожал, и это было видно. Плечи его ходили ходуном, пальцы, вцепившиеся в край койки, побелели так, что костяшки стали почти прозрачными Он не мог её остановить. Не мог закрыть от неё свою метку, свою грязь, свою принадлежность. Она всё видела. И она улыбалась. Улыбалась, как будто он был чем-то забавным. — Тебя создал дьявол, — выдохнул он, и в голосе его слышалась такая горечь, что Ада на мгновение замерла. — Ты не человек. В тебе нет ничего человеческого. Ты — пустота. Ты — яма, в которую проваливаешься, и из которой не выбраться. Я смотрел на тебя, Бланш. Я думал, что ты просто магглорожденная. Обычная. Жалкая. Но ты хуже. Ты хуже любого из нас. Ада молчала. Она смотрела на его глаза — на то, как слёзы всё-таки прорвались, покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. Малфой не вытирал их. Он не мог — руки его были заняты, сжимали простыню так, что ткань трещала по швам. Слёзы падали на его грудь, на простыню, на её руку, которая всё ещё держала его запястье. Она чувствовала их тепло. Солёное, горькое тепло, которое он так долго сдерживал. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. И голос его был так тих, так надломлен, что Ада почти поверила ему. — Я буду ненавидеть тебя всю жизнь. Каждую секунду. Каждый вдох. Я не прощу тебя. Никогда. Он говорил это, глядя в её глаза, и слёзы не прекращались. Они текли, и он не мог их остановить — не мог, как не мог подняться и нанести удар. Его лицо было красным, искажённым гримасой, которая не могла скрыть ни гнева, ни боли, ни стыда. Он был наг для неё. Открыт. Беззащитен. И это было самым страшным — что она видит его таким. Что она знает. Что она запомнит. — Хорошо, — сказала Ада тихо, отпуская его руку. — Ненавидь. Это ничего не изменит. Бланш улыбнулась, обматывая рану на его руке марлей в несколько слоёв и завязывая тугой узел. Она затянула потуже, чем требовалось, и Драко вздрогнул от боли. — Ты не хочешь, чтобы кто-то видел тебя таким. Зрелище не самое лучшее, надо признать. Драко смотрел на неё исподлобья. Его лицо покраснело — от стыда или от ярости, она не разбирала. Щёки горели, шея покрылась пятнами, а на лбу выступили капли пота. Он дрожал, и эта дрожь передавалась ей, как электрический ток. Ада чувствовала, как сердце её колотится в такт его сбившемуся дыханию, как ладони потеют под его взглядом. — Ты заплатишь за это, — сказал он тихо. — Я не знаю как, но ты заплатишь. — Я залечиваю тебе раны, а ты мне угрожаешь. Неблагодарно, — сказала Ада, и в голосе её звучала насмешка, но глаза её были серьёзны. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был так близко — его лицо, покрасневшее от боли, его губы, которые он кусал, его глаза, полные ненависти — и всё это заставляло её кровь стучать в висках с новой силой. Она убрала палочку в карман и уже хотела отойти, когда за дверью послышались шаги. Женский голос — высокий, звонкий, с нотками паники. — Он здесь? Он в лазарете? Ада обернулась к Драко, наклонилась к его уху и прошептала быстро, горячо, касаясь губами мочки: — Тебе больно двигаться. Так что можешь не пытаться убить меня. У тебя сломана нога и раны по всему животу. — Она пальцем указала на его торс, провела по контурам порезов, которые сложились в букву «А». — Даже если захочешь — не сможешь. Сможешь только лежать и смотреть. Смотреть, как я делаю то, что хочу. Драко сжал кулаки, но не двинулся. Он знал — она права. Его тело не слушалось. Ада снова склонилась над ним — быстро, но не резко. Её руки легли на его плечи, прижимая больное тело к койке. Она чувствовала под пальцами его мышцы — напряжённые, твёрдые, как камень. Она чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, частое, с запахом крови и пота. Она чувствовала его страх — и от этого у неё внутри всё переворачивалось. Она поцеловала его в губы. Насильно. Грубо. Страстно. Так, как будто хотела выпить его до дна. Его губы были сухими и горячими, с привкусом металла — похоже, он прокусил их, когда она резала его руку. Бланш не обратила внимания. Она впилась в них с такой жадностью, будто это был последний глоток воздуха перед тем, как уйти под воду. Её язык скользнул внутрь, настойчиво, требуя, и она почувствовала, как его дыхание сбивается — от боли, от неожиданности, от того, что он не знал, как реагировать. Он был мучительным на вкус. Пот, кровь, слезы — они смешались в единую горечь, которая обжигала язык и стекала по горлу, как расплавленный свинец. Она чувствовала влажные дорожки на его щеках — слёзы, которых он не замечал, которых стыдился, которые текли сами собой, помимо его воли. Они смешивались со слюной, просачиваясь в их поцелуй, делая его мокрым, солёным, почти отвратительным — и от этого ещё более пьянящим. Ада скользнула рукой по его груди, пальцами прошлась по ранам, которые сама же нанесла. Он вздрогнул, выгнулся под её ладонью, и хриплый стон вырвался из его горла прямо ей в рот. Она почувствовала, как его тело напряглось — все мышцы, от плеч до бёдер, стали твёрдыми, как камень. Он был горячим. Слишком горячим. Малфой не отвечал. Его руки потянулись к её талии, сжали ткань окровавленной рубашки, пытаясь оттолкнуть, но сегодня она была сильнее. Она чувствовала, как его ладони дрожат — от слабости, от боли, от того, что он не мог справиться. Она вжала его в койку, прижимаясь всем телом, чувствуя, как он бьётся под ней, как его грудь вздымается, как он пытается вырваться — и как слабеет с каждой секундой. Его бёдра дёрнулись под её телом, и Бланш ощутила, как он хотел, чтобы она убралась, и одновременно — чтобы она осталась. Он не понимал этого сам. Она знала. Его сердце колотилось под её ладонью — быстро, панически, как у зверя в западне. Она чувствовала этот ритм сквозь кожу, сквозь его рёбра, сквозь его тело, которое дрожало и сопротивлялось и в то же время тянулось к ней. И этот пульс — быстрый, неровный, почти безумный — заставлял её собственную кровь кипеть, разгоняясь в такт с его. Она выпивала его слёзы. Они текли по его щекам, смешиваясь с потом, с остатками крови, и она слизывала их с его губ, с уголков его рта, с его подбородка, не давая ему отстраниться. Губы её двигались по его лицу, оставляя влажные следы, и она чувствовала, как его тело под ней сотрясается — то ли от рыданий, то ли от ярости, то ли от чего-то такого, что он никогда не позволил бы себе в трезвом уме. Она хотела, чтобы он запомнил этот вкус. Вкус собственной слабости, который она заставляла его глотать вместе с её языком. Где-то на задворках сознания она слышала, как открывается дверь. — Ох, — раздался голос — тот самый юноша-лекарь, который приехал на место Помфри. — Не знал, что у вас практикуется… альтернативное лечение. Он театрально нагнулся, схватившись за коленку. — Ай, кажется, я получил рану. — Он посмотрел на Асторию, стоящую рядом с ним, но та никак не реагировала на его шутку. Она смотрела только на одно — на то, как губы Ады медленно отходят от алых губ Малфоя, как его руки медленно отпрянули от её талии. Лицо Гринграсс побледнело, губы приоткрылись в безмолвном крике, а руки безвольно повисли вдоль тела. Она смотрела на Драко так, будто видела его впервые. Её глаза расширились, в них читалось что-то большее, чем ревность — разрушение. Её мир только что дал трещину. — Астория, — хрипло сказал Малфой, пытаясь привстать. — Это не… Но договорить он не успел. Ада снова приложила спиртовую марлю к его ране — резко, с нажимом, — и он зашипел от боли, откидываясь на подушку. Его лицо исказилось, он схватил её за запястье, пытаясь убрать её руку, но она была сильнее — и он снова закричал. Коротко, глухо, сквозь зубы. Астория развернулась и выбежала из лазарета. Её каблуки застучали по каменному полу, удаляясь и затихая. Кажется, на первом повороте она упала, судя по звуку. Стук отдавался в голове Ады, как барабанная дробь. Драко попытался её позвать, но голос сорвался на хрип — Ада снова прижала марлю, и он зажмурился, чувствуя, как спирт жжёт его кожу. Его рука сжала её запястье с нечеловеческой силой, и Ада почувствовала, как её пальцы немеют. — Не стоит, — сказала Бланш, отходя от него. — Она всё равно не поверит. Ты знаешь, что не поверит. Она положила использованную марлю на тумбочку, аккуратно вытерла руки о свою мантию, поправила волосы. Пальцы её дрожали — от адреналина, от близости, от того, что произошло. — Какого чёрта ты делаешь? — выдохнул Драко, глядя на неё горящими глазами. — Зачем ты это делаешь? — Затем, что должна, — ответила Ада, и в голосе её впервые за вечер промелькнула усталость. Она вышла из лазарета, оставляя Малфоя одного на койке — с ранами, с меткой, с поцелуем, который он не просил. И, выходя, она поняла: она не хотела убивать его. И это было хуже всего.