пока снег падает вверх.

      Заполярный дворец, кабинет Панталоне, шестнадцатый день месяца Вьюг, спустя несколько часов после совещания.       Кабинет Панталоне был безупречным отражением его разума: дорогой, холодный, выстроенный по законам строгой иерархии. Воздух пах полированным черным деревом, коньяком из хрустального графина и озоном от работающих на износ голографических проекторов. Но сегодня в эту идеальную систему ворвался хаос. На столе из глянцевого эбонита, где обычно царил порядок, теперь громоздились стопки гроссбухов, кристаллические носители данных валялись как простые камни, а с пергаментных свитков свешивались печати, похожие на агонизирующих пауков. В центре этого беспорядка парила главная голограмма — сложная трехмерная модель финансовых потоков Фатуи. И в самом ее сердце, словно гниющая рана, пульсировала область хаотичного, алого свечения — немой укор всей системе.              Сам Панталоне стоял спиной к двери, у огромного окна, за которым клубился вечный снег. Его темные кудри, обычно уложенные с безупречной небрежностью, были растрепаны. Длинная накидка с массивным меховым воротником была скинута на спинку кресла. Он не носил ее сейчас — она стесняла движения. Вместо этого он в нервном ритме постукивал пальцами по холодному стеклу. На каждом пальце — по кольцу. Десять холодных, тяжелых точек соприкосновения с реальностью, которая сегодня решила его подвести.              Дверь открылась беззвучно.              В проеме, не нарушая тишины, возник Дотторе. Он был полной противоположностью окружающему беспорядку и кипящим эмоциям. Белое пальто безупречно, фиолетовый галстук-бабочка завязан с геометрической точностью. Черно-белая маска скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь тонкие губы и холодные, алые глаза, которые мгновенно, как сканеры, считали информацию с хаотичного стола и замерли на алой аномалии в голограмме. За ним тянулся шлейф запаха стерильности, окисленных металлов и чего-то вечного — запах Бездны.              Панталоне не обернулся. Его голос, обычно игривый, бархатный, с оттенком насмешки, прозвучал сдавленно и плоско:              — Доктор. Садитесь. Нет, лучше не садитесь. Я, кажется, сяду.              Он резко развернулся. За стеклами его очков с серебристой цепочкой было ничего не разобрать, но по напряженному контуру губ, по сведенным бровям было ясно — его знаменитая загадочная улыбка исчезла без следа. Он тяжело опустился в кресло, откинув голову назад.              — У меня кризис ликвидности. — Панталоне выдохнул. — Нет. Хуже. У меня кризис онтологической целесообразности вложений.              Дотторе вошел, позволив двери закрыться за собой. Он не спеша подошел к столу, но не сел. Его взгляд блуждал по бумагам, оценивая масштаб катастрофы.              — Вы слишком много времени проводите с отчётами, Панталоне. Говорите проще.              — Проще?!              Панталоне взорвался, вскочив так резко, что кресло откатилось и ударилось о стену. Он оперся ладонями о стол, наклоняясь к Дотторе. Перстни громко стукнули по черному дереву.              — У меня в балансе чёрная дыра! Дословно! — его голос резанул тишину, как стекло. — Я утверждал бюджет по статье «Сказитель». Мега-проект «Вознесение». Беспрецедентное финансирование! Ресурсы на становление нового… ну, вы поняли. Смета была расписана на квинтиллионы кредитов. Транши шли ежеквартально. Оборудование, энергия Звёздного моря, логистика, исследования — всё подписано, всё отгружено!              Он говорил это, будто обвиняя, а не информируя. Его пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.              Дотторе оставался неподвижным, как статуя. Только его глаза следили за эмоциональной траекторией банкира.              — И? — прозвучал один-единственный, ледяной слог.              — И нет статьи расхода! — Панталоне почти сорвался на крик, теряя последние крохи самообладания. — Понимаете? Актив списан, но его никогда не было! Нет конечного бенефициара! Нет акта приёма-передачи в небытие! Я провёл аудит от Ирминсуля до самых окраин памяти. Следы транзакций ведут к «Сказителю», образ которого в реальности имеет статус «404 Not Found». Он просто исчез.              Он замолчал, тяжело дыша. В тишине было слышно, как тикают напольные часы, отсчитывая время до неминуемого отчета Царице. Панталоне медленно выпрямился, снял очки и протер их шелковым платком. Без них его лицо казалось моложе и уязвимее, но глаза горели холодным, острым гневом. Он снова натянул очки, и это было похоже на то, как солдат надевает шлем перед последней атакой.              — И знаете, — начал он уже тише, но с ядовитой, шипящей интонацией, — что меня «умиляет» больше всего? Что куратором этого великолепного проекта, если я не ошибаюсь, были вы, Иль Дотторе. Ваши подписи стоят на всех технических спецификациях. Ваши отчёты о «прогрессе» я, как дурак, подшивал в дело.              Он сделал паузу, чтобы добить.              — Так что, может, вы мне, наконец, объясните? В какую конкретно задницу были инвестированы квинтиллионы? Куда физически делись тонны божественной квинтэссенции, артефактов и звёздной материи? Я требую ответа, доктор. Или вы тоже верите в магию исчезновения активов?              Дотторе замер. Это было едва уловимо — почти незаметное напряжение в плечах, легкий наклон головы, будто он прислушивался не к словам, а к чему-то внутри себя. Его красные глаза за маской сузились. Молчание затянулось, стало густым и неловким. Когда он наконец заговорил, в его ровном, металлическом голосе появилась трещинка — не эмоции, а скорее помеха, сбой в идеальной работе разума.              — «Сказитель»… — он произнес это, словно пробуя на вкус забытое слово. — Да. Я курировал проект. Я помню… факт его существования. Помню общую цель.              Он замолчал снова, его палец в белой перчатке непроизвольно поднялся и коснулся края маски у виска.              — Но детали… Схемы, логистические маршруты, точки назначения ресурсов… Попытки восстановить данные приводят к когнитивному шуму. Архивные кристаллы пусты. Мои собственные записи обрываются.              Его голос стал абсолютно бесстрастным, констатирующим ужасный факт:              — Это не просто стирание данных. Это… каузальный пробел. Я понятия не имею, о ком именно идёт речь и не могу дать вам ответ, которого у меня нет.              Панталоне уставился на него. Сначала в его взгляде читалось недоверие, потом насмешка. Но по мере того, как говорил Дотторе, эта насмешка таяла, сменяясь леденящим, животным ужасом. Ужасом человека, который понял, что провал в его балансе — не техническая ошибка, а дыра в самой реальности, и эта дыра засасывает не только деньги, но и память.              — Вы… вы ничего не помните? — прошептал он, и его голос вдруг стал хриплым. — Вы, главный учёный, с вашей фотографической памятью и маниакальным документированием? Вы тоже… ни черта не помните?!              Последнюю фразу он выкрикнул, и в ней прозвучало отчаяние.              Дотторе слегка вздернул подбородок, редкий жест раздражения.              — Я помню факт кураторства. Помню ощущение важности собственной задачи. Но конкретика ускользает, как вода сквозь пальцы. Это указывает на воздействие крайне высокого порядка. Объект будто вырезал себя из уравнения реальности, и уравнение пытается сомкнуться, затирая переменные. Мы оба стали жертвами этого… онтологического дефолта.              Панталоне медленно, будто против воли, опустился обратно в свое кресло. Все напряжение из него ушло, сменившись тяжелой, гнетущей пустотой. Он снял очки, закрыл глаза и провел рукой по лицу. Когда он снова заговорил, это был усталый, разбитый шепот:              — Идеально. Просто блять восхитительно. Куратор нихуя не помнит о собственном проекте. Банкир не может найти денег. А Царица в ближайшие месяцы ждёт отчёт о самых крупных инвестициях. Чудесно.              Он потянулся к столу, взял кристаллический шар-терминал. Встряхнул. Между ним и Дотторе вспыхнула проекция — не стройные колонки, а хаотичная паутина светящихся нитей-транзакций. Все они сходились в одну яркую точку. И прямо на их глазах точка не погасла, а разорвалась, превратившись в воронку, в зияющую пустоту, куда уходили и обрывались все нити.              — Смотрите. Вот здесь должен быть актив. Серьёзный, дорогой, богоуровневый актив. А здесь у меня дыра. Не в бюджете — в самой ткани отчётности. Это как пытаться провести согласование, когда вторая сторона сделки — принцип неопределённости Гейзенберга. Деньги ушли. Куда? В «нет». Как это отразить в балансе? «Убыток от стирания субъекта из онтологического поля»? Мне не утвердят даже списание на внереализационные расходы!              Дотторе наблюдал за воронкой. В его алых глазах вспыхнул тот самый сухой, без эмоциональный интерес ученого к аномалии.              — Фактически, вы стали кредитором несуществующей сущности, — произнес он задумчиво. — Долг перед вами есть, но взыскать его не с кого, ибо должник аннигилировал сам факт своего существования как сторона договора. Поэтично. Банкротство, выходящее за рамки юридического поля.              — Поэтично?! — хриплый смех вырвался из груди Панталоне. В нем не было веселья, только истерика и бессилие. — Это финансовый коллапс в масштабе одного, но ОЧЕНЬ дорогого проекта! Я — финансист. Моя суть — считать. А тут нечего считать. Есть минус без плюса. Дыра. Чёрный бюджетный лебедь, который сжёг гнездо, яйцо и самого орнитолога. Что мне сказать другим? Что мы финансировали концепт? Что наши главные активы теперь — призрачные обязательства?              Он умолк, опустив голову на руки. Его темные кудри скрывали лицо. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом процессоров и его собственным тяжелым дыханием.              Когда он наконец поднял взгляд, в нем не осталось ни гнева, ни паники. Только глубокая, всепоглощающая усталость и последняя искра авантюризма, ищущая любой выход.              — Дотторе, — тихо сказал он. — Как учёный. Скажите мне… можно ли провести хеджирование рисков против тотального самостирания получателя кредита? И… полной амнезии у его куратора?              Дотторе уже развернулся и сделал несколько шагов к выходу. Он остановился, не оборачиваясь.              — Рекомендую открыть новую резервную строку в балансе, — прозвучал его бесстрастный, уже отдаляющийся голос. — «Убытки от непредвиденных казуальностей высшего порядка». И увеличить отчисления в собственный капитал. На всякий случай.              Он положил руку на ручку двери.              — Мало ли кто из нас следующий решит… выйти из уравнения.              Дверь открылась и закрылась беззвучно. Панталоне остался в полной тишине.              Он медленно повернул голову к центральной голограмме. Алый разрыв по-прежнему пульсировал, мерзко и навязчиво, словно сердце несуществующего проекта. Система, не получив данных для закрытия статьи, вывела стандартный, издевательски-беспомощный статус, который горел в пустоте:              «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН. Сальдо: НЕОПРЕДЕЛЕНО».              Панталоне молча смотрел на эти слова. Взгляд его упал на край стола, где из-под груды гроссбухов выглядывал уголок другой папки — тонкой, в белой обложке без опознавательных знаков. Он знал, что внутри. План «Генезиса». Тот самый, который он, не далее как сегодня утром, подписал, даже не поморщившись. Первый транш — двести миллионов. На проект человека, который только что признался в полной неспособности объяснить, куда делись квинтиллионы по предыдущему.              Рука Панталоне сама потянулась к графину с спиртовой настойкой на крови бездонного вишапа. Он налил на три пальца, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Алкоголь обжёг горло, но не принёс ни тепла, ни ясности.              — Я же ебанулся, — произнёс он в пустоту кабинета, и голос его был лишён всякой интонации, просто констатация факта. — Клинический, необратимый, хрен его знает какой стадии. У меня в балансе зияет каузальная дыра размером с бюджет небольшого государства, а я подписываю ему новый проект. Не глядя. Даже не задав ни одного вопроса, ответ на который он всё равно не дал бы.              Он потянулся к интерфейсу, и его пальцы в тяжелых, холодных перстнях замерли над клавиатурой. Впервые за всю свою жизнь — жизнь человека, который финансировал богов, войны и рождение новых миров — он не знал, что вписать. Он мог заставить экономику любой реальности плясать под свою дудку, но был бессилен перед простым вопросом: как учесть ничто? И, что ещё хуже, перед вопросом куда более личным и оттого невыносимым: почему он снова дал Дотторе денег?              Ответа не было. Был только сухой остаток: он, Панталоне, девятый Предвестник Фатуи, гениальный финансист, хладнокровный манипулятор, превратился в игрока, который после сокрушительного проигрыша на зеро ставит последнее — снова на зеро. Потому что рулетка — его любимая. Потому что крупье, неспособный вспомнить собственное имя, смотрит на него алыми, ничего не выражающими глазами, и Панталоне почему-то кажется, что в этот раз шарик упадёт куда надо.              — Блядство, — подвёл он итог своим мыслям и откинулся в кресле, вглядываясь в пульсирующую дыру.              Тиканье часов стало громче, отмеряя время до расплаты. А в ушах звенела тишина — густая, дорогая, стоившая квинтиллионы. И где-то на границе сознания, заглушаемый этой тишиной, бился единственный вопрос, на который он боялся отвечать даже себе: что именно в этом без эмоциональном, безумном учёном заставляет его, циничного прагматика, раз за разом подписывать чеки, зная, что они ведут в пустоту?       

***

      Два дня спустя Сандроне действительно заварила чай.              Личные покои Сандроне располагались в техническом крыле Заполярного дворца — вдали от парадных залов, вдали от жилых секторов, вдали от всего, что могло бы напоминать о человеческом тепле. Здесь пахло машинным маслом, озоном и чем-то сладковато-гнилостным — то ли старыми реактивами, то ли разлагающейся плотью, которую Марионетка использовала в своих экспериментах. Стены были увешаны чертежами, схемами и анатомическими рисунками, на которых человеческие тела пересекались с механизмами, образуя жуткие гибриды. В углу, на специальном постаменте, покоился огромный заводной ключ — запасной, судя по всему, так как основной был вживлён Сандроне в спину и сейчас мерно пощёлкивал в такт её дыханию.              Но сегодня здесь было.. почти уютно. Сандроне накрыла стол — массивный, из потемневшего металла, со следами сварки и царапинами от скальпелей. В центре, контрастируя с индустриальным антуражем, стоял изящный фарфоровый сервиз: чайник, расписанный алыми маками, четыре чашки с блюдцами, сахарница и молочник. Сервиз был старым, ещё дореволюционным — из тех времён, которые официальная пропаганда называла «Проклятым Временем Упадка». Сандроне никогда не говорила, где его взяла. Возможно, он принадлежал кому-то, кого она когда-то знала. Возможно, она просто нашла его на развалинах какого-нибудь особняка. Возможно, это был трофей. Спрашивать было не принято.              Арлекино сидела с идеально прямой спиной, держа чашку так, будто это был не хрупкий фарфор, а рукоять церемониального кинжала. Её чёрные глаза с кроваво-красными крестами зрачков изучали интерьер с холодным, оценивающим вниманием. Она была здесь не впервые, но каждый раз её присутствие казалось чужеродным — слишком живая, слишком человечная для этого механического склепа.              Коломбина, напротив, чувствовала себя как дома. Она сидела на полу, скрестив ноги, и медленно размешивала сахар в чашке, глядя куда-то сквозь стену. Её губы беззвучно шевелились — она напевала колыбельную. С тех пор как она стала проводить ночи под дверью Сандроне, распевая свои жуткие песни, между ними установилась странная связь. Сандроне никогда не жаловалась. Более того, когда однажды Пульчинелла попытался выставить охрану, чтобы «оградить уважаемую Предвестницу от ночных беспокойств», Марионетка лично явилась к нему в кабинет и провела там пятнадцать минут. Что именно произошло, никто не знал, но после этого Пульчинелла неделю вздрагивал от любого звука, а охрану сняли.              Панталоне прибыл последним. Он вошёл, стряхивая снег с мехового воротника, и окинул помещение быстрым, цепким взглядом. Сервиз он заметил сразу, но ничего не сказал. Только едва заметно приподнял бровь.              — Проходите, регратор, — проскрежетала Сандроне, указывая на свободное место. — Чай уже заварен. Травяной сбор из Нод-Края. Говорят, помогает от бессонницы.              — Я не страдаю бессонницей, — ответил Панталоне, усаживаясь.              — Это пока, — отозвалась Сандроне с намёком. — После того, что вы вчера обнаружили в балансе, я бы на вашем месте спала в окружении дюжины боевых кукол.              Панталоне взял чашку, поднёс к губам, но пить не стал. Вдохнул аромат — мята, ромашка, что-то ещё, неуловимо знакомое.              — Вы уже знаете о… ситуации? — спросил он нейтрально.              — Я знаю, что Дотторе вышел из вашего кабинета с таким лицом, будто впервые в жизни столкнулся с задачей, которую не может решить, — ответила Сандроне. — А это, поверьте, бывает редко. Очень редко. Последний раз я видела такое, когда его эксперимент над сегментами пошёл не по плану, и один из клонов попытался его убить.              — Который по счёту? — уточнила Арлекино, делая глоток.              — Какая разница? Они все пытались. Это часть процесса.              Коломбина вдруг перестала напевать и подняла голову. Её пустые кукольные глаза остановились на Панталоне.              — Он боится, — произнесла она тихо, но отчётливо. — Дотторе. Он не показывает. Но внутри.. там пустота. Как у меня.              В комнате повисла тишина. Сандроне замерла с чайником в руке. Арлекино медленно опустила чашку на блюдце. Панталоне смотрел на Коломбину, и в его глазах за стёклами очков мелькнуло что-то, чего он обычно не позволял себе показывать — тень понимания.              — Все мы заполняем пустоту чем-то, — сказал он наконец. — Кто-то — работой. Кто-то — деньгами. Кто-то — детьми, которых можно воспитать в идеальных солдат.              Арлекино дёрнулась, но сдержалась.              — Это не пустота, Панталоне. Это долг. Перед Царицей. Перед Гегемонией. Перед будущим.              — Будущее — это абстракция, — отмахнулась Сандроне. — Будущего нет. Есть только настоящее и ресурсы, которые можно из него извлечь. — Она налила себе чаю, добавила три ложки сахара — странная привычка для той, кто не чувствует вкуса. — Кстати, о ресурсах. Панталоне, я слышала, вы уже отправили доктору первый транш на проект «Генезис».              — Вы прекрасно осведомлены.              — Я всегда прекрасно осведомлена. Это моя работа — знать, куда уходят деньги, которые могли бы пойти на мои проекты. — Она отпила чай, и её стеклянные глаза блеснули. — И ещё я знаю, что вы одобряете его проекты быстрее, чем чьи-либо ещё. Почти без согласования. Почти без проверок. Интересно, почему?              Панталоне улыбнулся — вежливо, холодно, показывая ровно столько зубов, сколько требовал этикет.              — Потому что проекты Дотторе имеют наибольший потенциальный ROI. Отдача на вложенный капитал. Божество, даже искусственное, стоит дороже, чем все ваши боевые куклы вместе взятые. Это не фаворитизм, Сандроне. Это математика.              — Математика, — повторила она, растягивая слово. — Конечно. Математика.              Арлекино хмыкнула.              — Оставь его, Сандроне. Если Панталоне говорит, что это математика, значит, это математика. Он слишком прагматичен, чтобы позволить себе.. личные симпатии.              — Все позволяют себе личные симпатии, — возразила Сандроне. — Даже я. — Она бросила взгляд на Коломбину, которая снова начала напевать, покачиваясь из стороны в сторону. — Например, я позволяю этой сумасшедшей петь под моей дверью каждую ночь. Хотя могла бы запрограммировать кукол, чтобы они вышвырнули её в окно. Но я этого не делаю.              Коломбина, не прерывая напева, подняла на неё глаза и улыбнулась — жуткой, нечеловеческой улыбкой, от которой у нормального человека кровь застыла бы в жилах.              — Ты не сойдёшь с ума, — произнесла она мелодично. — Ты уже там. Мы все уже там. Просто некоторые притворяются, что ещё нет.              Панталоне сделал глоток чая. Мята, ромашка и что-то ещё — теперь он узнал этот привкус. Металл. Кровь. Совсем немного, на грани восприятия.              — Сандроне, — произнёс он ровно. — Что вы добавили в чай?              — Грибы. — Повисла тишина. Марионетка вздохнула, получив нулевую реакцию, и продолжила:       — Железо. В микродозах. Полезно для крови. — Она улыбнулась — если это можно было назвать улыбкой. — Не волнуйтесь, регратор. Если бы я хотела вас отравить, вы бы уже лежали на полу с пеной у рта. А так — просто чай. С секретом. Как и всё в этом дворце.              В этот момент дверь без стука отворилась. На пороге стоял курьер — молодой фатуи, совсем ещё мальчишка, из тех, кого вербуют в деревнях, обещая паёк и место в бараке. Он тяжело дышал — видимо, бежал через весь дворец. В руке он сжимал запечатанный конверт с чёрной каймой.              — Прошу прощения, господа Предвестники, — выпалил он, запыхавшись. — Срочное сообщение из Инадзумы. От резидента.              Панталоне протянул руку. Курьер подбежал, вложил конверт ему в ладонь и замер, ожидая, видимо, реакции. Панталоне сломал печать — герб Фатуи, тиснёный чёрным сургучом, — и развернул бумагу. Пробежал глазами по строкам. Перечитал. Снял очки, протёр их шёлковым платком, надел снова. Его взгляд упал на дату в верхнем углу письма. Год назад. Год это послание блуждало по каналам связи, увязая в бюрократических фильтрах и, что более вероятно, в каузальных завихрениях, порождённых недавними возмущениями Ирминсуля. Тот самый «онтологический дефолт», о котором говорил Дотторе, похоже, имел побочный эффект: реальность не только стирала переменные, но и перетряхивала архивы, как пьяный клерк — папки с отчётами.              — Что там? — спросила Арлекино, подавшись вперёд. — Очередной провал?              Панталоне молчал ещё несколько секунд. Потом сложил письмо и убрал во внутренний карман.              — Синьора, — произнёс он ровно, как будто зачитывал квартальный отчёт. — Восьмая Предвестница. Больше не числится в штатном расписании. Уже как год, судя по штемпелю. А мы только сейчас узнали. Прекрасная работа курьерской службы. Или мироздания — тут уж как посмотреть.              Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже Коломбина перестала напевать.              — В каком смысле «не числится»? — голос Арлекино прозвучал глухо.              — В прямом. Сёгун Райдэн. Дуэль перед троном. Муссо но Хитотачи. От Синьоры, судя по отчёту, не осталось даже пепла, который можно было бы собрать в урну и отправить на родину с воинскими почестями. — Панталоне сделал ещё глоток чая. — Эффективно, надо признать. Я бы даже сказал, сдержанно. Никаких лишних расходов на репатриацию тела. Кремация за счёт принимающей стороны — это, знаете ли, редкая удача в нашем деле. Жаль только, что бухгалтерия узнаёт об этом с опозданием, достойным почтовых голубей эпохи до Воздушного Флота.              Арлекино медленно опустила чашку на блюдце. Её лицо оставалось бесстрастным, но Панталоне заметил, как побелели костяшки её пальцев.              — Она была дурой, — произнесла Сандроне, нарушая тишину. В её голосе не было ни скорби, ни злорадства — только констатация факта. — Полезла к Архонту, который известен своей радикальностью. Полезла без поддержки, без плана отступления, без страховки. Это не трагедия. Это статистика.              — Она была одной из нас, — отрезала Арлекино. — Восьмой Предвестницей. Дамой. И она заслуживает хотя бы…              — Чего? — перебила Сандроне, и её стеклянные глаза блеснули. — Похорон? Ты слышала, что сказал Панталоне. Хоронить нечего. Церемонии? Для кого? Для Пульчинеллы, который будет рыдать в цилиндр, потому что Анастасия Фёдоровна потеряла ценный актив? Для Дотторе, который, не сомневаюсь, уже прикидывает, как бы заполучить останки для своих экспериментов? Для Капитано, который, возможно, даже не заметит, что нас стало на одного меньше?              — Для нас, — тихо произнесла Коломбина.              Все повернулись к ней. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в пустоту. Её губы больше не шевелились.              — Для нас, — повторила она. — Мы все — Предвестники. Мы все — семья? Не в том смысле, в каком это понимают обычные люди..              В комнате снова повисла тишина. Панталоне смотрел на Коломбину, и в его глазах за стёклами очков отражалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Не сочувствие — он давно разучился сочувствовать. Не печаль — он не позволял себе этой роскоши. Скорее, профессиональное уважение. Коломбина, единственная из них, кто считался безумным, только что сформулировала то, о чём остальные боялись даже думать.              — Похороны будут, — произнёс он наконец. — Царица уже отдала распоряжение. Закрытая церемония. Только Предвестники. Синьора, возможно, и не оставила после себя пепла, но она оставила после себя долги. А долги, как вы знаете, я не прощаю. Даже мёртвым.              Арлекино поднялась.              — Мне пора. В Доме Очага сегодня распределение новичков. Нужно лично проследить.              — Конечно, — кивнула Сандроне. — Передавай привет своим детям. Особенно тем, кого ты отбракуешь. Я буду ждать их с нетерпением.              Арлекино замерла на полпути к двери. Её спина напряглась, но она не обернулась.              — Ты получишь только тех, кого я сочту нужным отдать. Не больше.              — Разумеется. Я и не прошу большего. Пока.              Дверь закрылась. Сандроне повернулась к Панталоне.              — Она такая чувствительная. Никогда не понимала этой привязанности к биологическому материалу. Дети, взрослые — какая разница? Мясо есть мясо. Механизмы есть механизмы. Главное — функциональность.              — Именно поэтому вы никогда не поймёте Арлекино, — ответил Панталоне, допивая чай. — А она никогда не поймёт вас. И в этом, пожалуй, заключается баланс.              — Баланс, — эхом отозвалась Коломбина, перестав напевать. — Баланс — это когда пустота внутри совпадает с пустотой снаружи. Когда ничего не ждёшь и ничего не боишься.              Она встала, поправила подол своего странного платья — не то савана, не то подвенечного наряда — и направилась к выходу. У двери она на мгновение замерла и, не оборачиваясь, произнесла:              — Синьора пела. Иногда. Когда думала, что никто не слышит. У неё был красивый голос. Жаль, что его больше никто не услышит.              И вышла, оставив за собой тишину и лёгкий запах засушенных цветов.              Панталоне проводил взглядом Коломбину. Дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным пощёлкиванием заводного ключа в спине Сандроне.              — Она странная, — произнесла Марионетка, наливая себе ещё чаю. — Но она единственный человек в этом дворце, который не пытается что-то из меня выжать.              — Кроме чая, — заметил Панталоне.              — Кроме чая, — согласилась Сандроне. — И, возможно, моих кукол. На прошлой неделе я застала её в мастерской. Она сидела на полу и разговаривала с недостроенным прототипом. Называла его «маленьким братом».              — И что вы сделали?              — Ничего. — Сандроне отхлебнула чай. — Она не сломала его. Только спела колыбельную. Прототип, кстати, на следующий день показал аномально высокие показатели отклика на голосовые команды. Я думаю, это не совпадение.              Панталоне хмыкнул. Он допил чай, поставил чашку на блюдце и поднялся.              — Благодарю за компанию, Сандроне. И за чай. В следующий раз, когда решите добавить в него галлюциногенные грибы, предупредите заранее. У меня встреча с Пульчинеллой через час, и я предпочёл бы не видеть танцующих медведей в отчётах о трудовых жетонах. А теперь, с вашего позволения, мне нужно подготовить финансовый отчёт по активам покойной Синьоры. Уверен, она оставила после себя как минимум три незакрытых кредита, два из которых — под залог драгоценностей, которых уже, скорее всего, не существует.              Сандроне издала звук, похожий на скрежет шестерёнок, — её версию смеха.              — О, я обязательно предупрежу, регратор. Но вы же знаете, лучшие шутки — те, к которым жертва не готова.              — Именно поэтому я всегда готов, — ответил Панталоне, поправляя очки. — Спокойной ночи, Марионетка.              — Спокойной ночи, Делец. Пусть ваши цифры сходятся. Даже если предвестники — нет.