кулаки чесались, а совесть — нет.
17 апреля 2026 г., 17:38
Цифры не сходились. Не сходились уже третьи сутки.
Если бы у этой голограммы была шея, Панталоне бы её свернул. А так оставалось только сверлить взглядом издевательски-беспомощный статус: «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН. Сальдо: НЕОПРЕДЕЛЕНО». Алый разрыв в центре финансовых потоков пульсировал, как гниющая рана в брюхе, из которой сочится не кровь, а какая-то вонючая онтологическая сукровица. Идеальное украшение для кабинета главного бухгалтера Гегемонии. Очень успокаивает нервы.
Три дня с того разговора с Дотторе. Три дня он рылся в архивах, поднимал отчёты десятилетней давности, дышал пылью кристаллических накопителей в подвалах, где даже крысы дохли от холода. Хотя нет, крысы там как раз процветали — единственные, кому эта бюрократическая помойка приносила реальную пользу. Ни-ху-я. Квинтиллионы кредитов, тонны звёздной материи, сотни тысяч человеко-часов — всё исчезло в дыре, которую реальность, блять, отказалась признавать. Как будто их и не было. Если это шутка Дотторе, то у него отвратительное чувство юмора.
Он потёр переносицу под очками. Пальцы пахли графитом и металлической пылью от старых бухгалтерских книг. В графине на столе плескалась всё та же спиртовая настойка на крови бездонного вишапа — та самая, из запасов Дотторе. Густая, с бурым оттенком, она оставляла на стенках маслянистые разводы. Лучший друг финансиста в час онтологического дефолта. Панталоне плеснул себе на три пальца, даже не два, и выпил залпом. Металлическое послевкусие, приторно-сладкое и одновременно ржавое, обожгло горло, пищевод, упало в пустой желудок горячим комком.
— Блять, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. Слюна стала вязкой.
Пустота не ответила. Пустота вообще редко отвечает. Зато она отличный слушатель. И никогда не осуждает.
В дверь постучали — суетливо, дробно, как крыса когтями. Панталоне выпрямился, одёрнул рукава, поправил очки. К тому моменту, когда дверь открылась, он уже выглядел безупречно: ни следа усталости на лице, ни намёка на алкоголь, пока Девятый не откроет рот.
Вошёл Пульчинелла. Маленький, сморщенный, похожий на сушёную куколку насекомого в своём дурацком цилиндре, который он, казалось, не снимал даже когда совокуплялся — если он вообще был способен на что-то подобное. Скорее всего, его репродуктивная система давно атрофировалась за ненадобностью. В руках он держал папку — на этот раз не такую толстую, как обычно, но всё равно внушительную. От него пахло застарелым табаком, мятой бумагой и каким-то кислым потом, какой бывает у стариков, которые боятся мыться.
— Регратор, — пропищал он, усаживаясь на стул напротив. Его голос напоминал звук трения сухой кожи о стекло. — Я принёс отчёт по трудовым жетонам с учётом ваших.. рекомендаций.
— Рекомендаций Дотторе, — поправил Панталоне, протягивая руку за папкой. Его пальцы чуть ли не дрожали — то ли от недосыпа, то ли от настойки, то ли от бешенства, которое он глушил в себе последние дни.
— Да, конечно. — Пульчинелла нервно поправил цилиндр, оставив на нём влажный след от потной ладони. — Сокращение выдачи на пятнадцать процентов, увеличение норм выработки на семь. Я провёл предварительные расчёты. Если мы введём это со следующего месяца, экономия составит около тридцати двух миллиардов в квартал. Но…
— Но?
— Но рабочие. Они.. они будут недовольны. Очень недовольны. — Пульчинелла облизнул сухие, потрескавшиеся губы. — Жетоны — это не просто деньги, это символ. Пропаганда годами вбивала им в головы, что это их «прямая доля в богатствах Морозной Гегемонии». Если мы урежем эту долю..
— Они выйдут на улицы, — закончил Панталоне, листая папку и даже не глядя на мэра. — Я знаю. Именно поэтому мы не будем объявлять об урезании.
Пульчинелла моргнул. Его левый глаз был слегка подёрнут белесой плёнкой — начинающаяся катаракта, результат постоянного чтения при плохом свете. Или результат слишком долгого вглядывания в бездну бюджета.
— Не будем.. объявлять?
— Мы объявим о «временной корректировке в связи с переоснащением Северного корпуса». — Панталоне нашёл нужную страницу, пробежал глазами по колонкам цифр, которые прыгали перед глазами. — Патриотический долг. Каждый рабочий вносит вклад в оборону Гегемонии. Те, кто проявит особое усердие, получат дополнительные жетоны в следующем квартале. Те, кто будет саботировать… — Он сделал паузу, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота. — Ну, вы знаете.
Пульчинелла нервно сглотнул. Его кадык, острый и маленький, дёрнулся под дряблой кожей. Как будто он пытался проглотить собственную совесть, но она застряла в горле.
— Лагеря трудового перевоспитания.
— Именно. Подготовьте агитфарфор. Серия плакатов «Твой труд — щит Гегемонии». Рабочий у станка, на заднем плане — солдаты Северного корпуса с новыми винтовками Д-9. Лозунг: «Куёшь победу в тылу». И никаких лиц. Схематические изображения. Чтобы ни у кого не возникло соблазна узнать в этом ублюдке себя или своего соседа. Анонимность — залог спокойствия. Никто не хочет быть лицом трудового подвига, особенно если за этим лицом могут прийти.
— Понял. — Пульчинелла закивал, делая пометки в своём блокноте. Его пальцы были короткими и толстыми, с обкусанными до мяса ногтями. — А.. что насчёт Тартальи? Он всё ещё в карцере?
— Ещё двое суток. — Панталоне закрыл папку, и звук был похож на удар хлыста. — Потом пусть пишет объяснительную. И проследите, чтобы новый агитфарфор с его лицом был уничтожен. Весь тираж. Лично. Сожгите в котельной, а пепел развейте над выгребной ямой.
— Будет сделано, Регратор.
Пульчинелла поднялся, но замер у двери. Его фигура в сером пальто казалась ещё более жалкой на фоне массивной двери.
— Регратор.. могу я спросить?
— Спрашивайте. — Панталоне даже не повернул головы, глядя на проклятую голограмму.
— Тот проект Дотторе. «Генезис». Вы действительно верите, что он.. сработает? Что он создаст божество?
Панталоне снял очки и медленно протёр их шёлковым платком. Без очков его лицо казалось моложе, но глаза — холодные, расчётливые, с лопнувшими от недосыпа капиллярами на белках — выдавали возраст, намного превышающий видимый. Под глазами залегли синеватые тени, похожие на трупные пятна. Красота требует жертв. В основном — сна и печени.
— Я верю в отдачу от инвестиций, Пульчинелла. Дотторе — самый радикальный, самый непредсказуемый, самый опасный из всех Предвестников. Его методы отвратительны даже по нашим меркам. Когда он препарирует детей заживо или сливает их сознания в общий чан с биомассой, Царица находит это излишним. Капитано считает его подход неэффективным с военной точки зрения — слишком много отбракованного материала. Арлекино прямо называет его действия аморальными, хотя сама ежемесячно отправляет ему «посылки» из Дома Очага. Но он единственный, кто мыслит в масштабах, выходящих за пределы нашего понимания. И пока его проекты приносят результаты — даже если эти результаты приходится выцарапывать из реальности зубами, разрывая десны в кровь, — я буду их финансировать.
Он надел очки. Стекла скрыли красные прожилки. Как витрина скрывает гнилой товар.
— Это не вера, Пульчинелла. Это математика. А математика, в отличие от богов, не ошибается. Ошибаются только те, кто в неё не верит.
Мэр кивнул и исчез за дверью, оставив после себя запах кислого пота и страха. Идеальные духи для бюрократа.
Панталоне проводил взглядом закрывшуюся дверь. Тишина в кабинете снова сгустилась, нарушаемая лишь гулом голограммы и его собственным дыханием, которое со свистом вырывалось из груди. Он перевёл взгляд на графин, где на дне ещё плескалась бурая жидкость. Рука дёрнулась, но он заставил себя не наливать снова. Вместо этого поднялся, чувствуя, как хрустят колени, подошёл к окну. За ним клубился вечный снег, белый, безжизненный, мертвецки-чистый. Как и всё в этой проклятой стране, где даже дерьмо замерзает, не успев упасть на землю. Удобно, кстати. Экономия на канализации.
В кармане его сюртука лежало письмо. То самое, из Инадзумы. Год блуждавшее по каналам связи, год пропитывавшееся чужой пылью и чужой кровью. Год, в течение которого Синьора была мертва, а они продолжали утверждать бюджеты на её имя, оплачивать её счета за шёлк и вино, ждать от неё отчётов. Целый год реальность вела двойную бухгалтерию, и никто этого не замечал. Даже он, великий финансист. Иногда реальность — лучший бухгалтер, чем ты. Потому что она умеет прятать концы в чёрные дыры.
Он снова вытащил конверт, повертел в пальцах. Чёрная кайма, печать с гербом Фатуи, дата. Бумага была холодной и чуть влажной, как кожа покойника. Панталоне чувствовал, как в висках начинает пульсировать тупая, ноющая боль, словно кто-то медленно вкручивал шуруп в кость. Эта задержка не была случайной. Она пахла тем же, чем пахла дыра в балансе «Сказителя». Озоном и пустотой. Каузальным разрывом, как выразился Дотторе. «Онтологический дефолт». Красивые слова для описания катастрофы, виновником которой, Панталоне не сомневался, был сам Доктор. Его эксперименты с реальностью, его сегменты, его сделки за спиной организации — всё это породило рябь, исказившую само мироздание. И теперь эта рябь докатилась до его бухгалтерии, до его отчётов, до его безупречной системы. Он, Панталоне, девятый Предвестник, гениальный финансист, превратился в заложника чужих ошибок, которые даже не может задокументировать.
Он сжал письмо в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь через перчатку. Гнев, холодный и острый, поднимался из глубины груди, как рвота. Гнев на Дотторе. На его безумные проекты, на его высокомерное «я не помню», на его вечное спокойствие перед лицом хаоса, который он сам и создал. Гнев на себя — за то, что продолжает финансировать это безумие, за то, что не может отказать, за то, что каждый раз, глядя в эти алые, ничего не выражающие глаза, он подписывает очередной чек. За то, что в глубине души, в той её части, которую он не просчитывал, ему было плевать на дыры в балансе, если эти дыры ведут к Доктору. Потому что, да, он ненавидел Дотторе, но и что-то ещё. Что-то липкое и постыдное, от чего хотелось вымыть руки с мылом и щёлоком.
В дверь снова постучали. На этот раз стук был другим — не суетливым, как у Пульчинеллы, а твёрдым, размеренным, властным. Так стучат те, кто не просит разрешения войти, а предупреждает о своём появлении. Или те, у кого есть ключ, но они вежливо дают тебе время натянуть штаны. Панталоне узнал его сразу. Он сунул письмо обратно в карман, поправил очки и повернулся.
— Войдите.
Дверь отворилась, и в кабинет вошёл Пьеро. Директор Фатуи. Выше остальных Предвестников. Он был огромен, его фигура в тёмном, строгом одеянии заполняла собой пространство, делая и без того немаленький кабинет тесным, как гроб. Его лицо, скрытое наполовину маской, было непроницаемым, а единственный видимый глаз смотрел на Панталоне с холодной, оценивающей мудростью, от которой хотелось поёжиться. Он двигался бесшумно, несмотря на свои габариты, и от него веяло чем-то древним, незыблемым, как от ледника, который медленно сползает в море, сокрушая всё на своём пути. При этом он, наверное, никогда не спотыкается о ковёр. Идеальный руководитель.
— Регратор, — голос Пьеро был низким, глубоким, он не звучал громко, но заполнял собой всё пространство, проникая в кости. — Вы получили известие о Синьоре.
Это был не вопрос. Панталоне кивнул, жестом приглашая Директора сесть. Пьеро проигнорировал приглашение, оставшись стоять у стола. Его глаз скользнул по голограмме с алой дырой, но он ничего не сказал. Как будто это было в порядке вещей. В порядке вещей в этом бардаке. Дыра в реальности? Подоткните её сметой.
— Получил, — подтвердил Панталоне. — С опозданием на год. Курьерская служба, как выяснилось, страдает от тех же.. каузальных помех, что и моя бухгалтерия.
Почта Гегемонии: доставляем ваши письма через временные парадоксы. Дороже, но зато с сюрпризом. Пьеро едва заметно кивнул. Казалось, его не удивила эта информация. Или он просто не подавал виду.
— Царица желает, чтобы похороны были организованы на высшем уровне, — произнёс он. — Закрытая церемония. Только Предвестники и высшие чины. Вы, Панталоне, займётесь финансированием и материальным обеспечением. Арлекино предоставит почётный караул из Дома Очага. Пульчинелла обеспечит информационную тишину.
Панталоне мысленно прикинул расходы. Закрытая церемония для элиты — это не дешёвое мероприятие. Венки из живых цветов, которые в Снежной выращивают в подземных теплицах под лампами, стоят дороже золота. Траурные ленты из чёрного шёлка, сотканного в Ли Юэ. Почётный караул в парадной форме, которую придётся шить заново, потому что старые лекала не подходят. Поминальный ужин с деликатесами, которые доставят из Фонтейна в ледяных контейнерах. Всё это влетит в копеечку. Но он не стал спорить. Царица желала — он исполнял. К тому же, у него были свои резоны устроить Синьоре достойные проводы. Не из сентиментальности, нет. Просто это была возможность пустить пыль в глаза, показать, что Гегемония помнит и чтит своих героев. Даже если эти герои были мертвы уже год, а никто и не заметил. Даже если хоронить, по сути, нечего — пустой гроб, символическая могила. Идеальные похороны для бюрократии: все расходы, ноль тела. Мечта логиста.
— Бюджет будет готов к утру, — сказал он. — Я лично прослежу за всеми закупками.
Пьеро снова кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на кармане сюртука Панталоне, где лежало письмо.
— Это известие.. потревожило вас, Регратор. — Это снова был не вопрос.
Панталоне позволил себе лёгкую, холодную улыбку, больше похожую на оскал.
— Меня тревожит не смерть, Пьеро. Смерть — это всего лишь прекращение биологических функций и списание актива. Меня тревожит то, что информация о ней шла до нас год. Год, в течение которого мои отчёты содержали ложные данные. Год, в течение которого я утверждал бюджеты на операции, которые, как выяснилось, были завершены или провалены. Это непрофессионально. Это.. раздражает.
Он не стал говорить о Дотторе. О том, что считает его виновником этого хаоса. Пьеро, вероятно, и сам всё понимал. Директор всегда понимал больше, чем говорил.
— Реальность несовершенна, — произнёс Пьеро после паузы. — Даже наша. Особенно наша. Мы строим новый мир, Панталоне, но старый сопротивляется. Он оставляет после себя… фантомные боли. Ваша задача — свести их к минимуму. Цифрами. Отчётами. Порядком.
Панталоне смотрел на него, пытаясь прочесть в единственном видимом глазу хоть что-то. Понимает ли Пьеро истинную природу этих «фантомных болей»? Знает ли он о стирании объекта, о мыслях Дотторе, о том, что их реальность теперь — лоскутное одеяло, сшитое из взаимоисключающих параграфов гнилыми нитками? Скорее всего, нет. Иногда складывалось ощущение, что его роль была в создании величественного фона. С этой задачей он справлялся на отлично.
— Я сведу их к минимуму, — ответил Панталоне. — Как всегда.
Пьеро развернулся, чтобы уйти, но у двери остановился.
— И ещё, Регратор. Синьора была ценным активом. Её потеря ощутима. Но на её место вскоре придёт другой.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась.
Панталоне остался стоять, глядя в пустоту. Новый Предвестник — новая строка в бюджете. А Шут говорил так, будто речь шла о замене сломавшегося станка. Впрочем, для Пьеро, да и для самой Царицы, так оно и было. Люди были винтиками. Даже Предвестники. Даже он сам. Винтик с правом подписи — уже неплохая карьера.
Он вернулся к столу, сел, вытащил чистый лист бумаги и начал составлять смету похорон. Рука выводила цифры автоматически, пока мысли блуждали далеко. Год задержки письма. Дыра в балансе «Сказителя». Дотторе, который «не помнит». Всё это было звеньями одной цепи. Цепи, которую выковал Доктор в своей лаборатории, играя с силами, которые не следовало трогать. И теперь эта цепь душила их всех. Медленно, незаметно, но неотвратимо.
Панталоне дописал смету, отложил перо. Посмотрел на цифры. Венки, ленты, караул, ужин. Всё чинно, благородно, дорого. Синьора бы оценила. Она любила роскошь. Жаль только, что хоронить было нечего. Пустой гроб, символическая могила. Ещё одна дыра в реальности, на этот раз оформленная с соблюдением всех протоколов. Протокол — наше всё. Даже когда хороним пустоту.
Он хмыкнул, представив лицо Дотторе на церемонии. Будет ли Доктор скорбеть? Вряд ли. Скорее всего, он будет стоять в стороне, анализируя происходящее, прикидывая, нельзя ли использовать эту ситуацию для какого-нибудь нового эксперимента. Или, может быть, в его алых глазах на мгновение мелькнёт что-то похожее на.. сожаление? Нет, это вряд ли. Дотторе не умел сожалеть. Он умел только препарировать. Чувства, воспоминания, реальность — всё это был лишь материал для его скальпеля. И, возможно, он уже мысленно препарирует гостей церемонии. Скучно не будет.
Панталоне снова почувствовал прилив гнева. Он скомкал черновик сметы, швырнул в корзину. Промахнулся. Бумажный комок упал на пол. Он не стал поднимать. Он вновь посмотрел на голограмму. «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН». Алый разрыв по-прежнему пульсировал в центре финансовых потоков, как гниющая рана, в которой копошатся невидимые черви. Метафора его карьеры на данный момент.
Он налил себе ещё настойки, на этот раз до краёв. Выпил. Жидкость была тёплой и отдавала железом.
— Блять, — повторил он, и слюна снова стала вязкой.
И снова пустота не ответила.
***
Заполярный дворец, Дом Очага, восемнадцатый день месяца Вьюг, ближе к вечеру. Крыло Дома Очага располагалось в восточной части дворца — самой старой, самой холодной, самой забытой. Когда-то, ещё до Морозного переворота, здесь были казармы царской гвардии, но те времена стёрлись из памяти вместе с именами тех, кто служил Белому Царю. Теперь здесь правил другой порядок. Другой холод. Другая верность. И другие запахи. В основном — хлорка, кровь и детские слёзы. Справедливости ради, Дом Очага в Снежной был не единственным. Филиалы имелись и в других королевствах Тейвата — в Фонтейне, Ли Юэ и даже в далёкой Инадзуме. Но те заведения больше смахивали на обычные приюты: детей там кормили три раза в день, учили грамоте и ремёслам, а самым страшным наказанием было стояние в углу на горохе. Местные жители даже не догадывались, что эти милые сиротские дома имеют хоть какое-то отношение к Фатуи — ну подумаешь, значок с пламенем в клетке над входом, кто вообще разглядывает значки? Идеальное прикрытие: днём — благотворительность, ночью — вербовка. Но филиал Снежной был особенным. Главным. Здесь не просто воспитывали — здесь ковали. Из человеческого материала, часто бракованного, делали оружие. Настоящее. Без сантиментов. Потому что Снежная — это сердце Гегемонии, а сердце должно быть сильным, даже если для этого его приходится вырезать из груди и заменять ледяным кристаллом. Остальные филиалы поставляли сюда лучших выпускников — тех, кто проявлял «особые задатки» и «повышенную лояльность». Остальных выпускали в мир, где они жили обычной жизнью, не подозревая, что их детдом был лишь прикрытием. Идиллия: одни становятся пушечным мясом, другие — мирными сапожниками. И все счастливы. По-своему. Коридоры здесь были узкими, выложенными серым камнем, который, казалось, впитывал в себя не только сырость, но и страх. Стены были голыми, если не считать редких гербов Дома Очага — стилизованного пламени, заключённого в клетку. Пламя, которое не греет. Клетка, которая не выпускает. Отличный дизайн для учреждения, где готовят будущих солдат. Вдохновляет. Камень был шершавым, пористым, и если провести по нему рукой, можно было почувствовать въевшуюся грязь, смешанную с засохшей кровью. Свет давали тусклые лампы, работавшие на жидком топливе, — они горели неровно, мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые казались живыми. Воздух пах карболкой, сырой шерстью, металлом, застарелым потом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови, въевшейся в каменные плиты пола. К этому добавлялся едва уловимый аромат хлорки, которой заливали полы после «несчастных случаев», и кислый дух немытых детских тел. Букет «Дом Очага». Стойкий, насыщенный, с нотками безысходности. В этом крыле не было тишины. Тишина — это покой, а покой здесь был непозволительной роскошью. Здесь всегда что-то происходило: где-то далеко, за толстыми стенами, слышался ритмичный стук — это послушники старших групп отрабатывали строевой шаг в тренировочном зале, и их подошвы вбивали в каменный пол пыль и страх. Из-за другой двери доносились приглушённые крики — кого-то наказывали за нерадивость, и судя по звукам, наказание было физическим: глухие удары, сдавленные всхлипы, звук падающего тела. Обычный саундтрек воспитательного процесса. Из-за третьей — монотонный голос инструктора, вдалбливающего в головы новичков основы политической грамоты: «Морозная Гегемония» — оплот справедливости. Царица — мать всех детей Снежной. Фатуи — её карающая длань…» Голос был механическим, лишённым интонаций, как будто читала машина. Потому что машины не бунтуют. Пока что. Послушники Дома Очага — дети от шести до восемнадцати лет — носили одинаковую форму: серые кители из грубого сукна, которое натирало кожу до кровавых мозолей, серые брюки или юбки, тяжёлые ботинки на толстой подошве, от которых ноги прели и покрывались грибком. Никаких украшений, никаких отличий. Только номера, вышитые на левом нагрудном кармане чёрной ниткой, — единственное, что позволяло отличить одного ребёнка от другого. Мальчики и девочки были острижены коротко, почти наголо, — во-первых, гигиена, — вши в таких условиях распространялись мгновенно — во-вторых, так они меньше цеплялись взглядом друг за друга, меньше видели индивидуальности. Индивидуальность здесь была пороком. Пороком, который выжигали калёным железом дисциплины. Зато вшей действительно меньше. Плюсы надо искать во всём. Их день начинался в пять утра с ледяного душа и построения. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание, а кожа покрывалась мурашками и синела. Затем — физическая подготовка: бег по кругу во внутреннем дворе, сколько бы ни было градусов ниже нуля, и лёгкие горели от морозного воздуха, а слёзы замерзали на щеках. Силовые упражнения, отработка ударов на деревянных манекенах, от которых руки покрывались занозами и синяками. Затем — учёба: чтение, письмо, счёт, основы географии и политики. Только то, что необходимо для выполнения приказов. Ничего лишнего. Тетради были из серой бумаги, чернила — бледные, разбавленные водой. Экономия на образовании — залог светлого будущего. Светлого, как неоновая лампа в морге. Затем — снова тренировки. Затем — трудовые повинности. Уборка помещений: скрести каменные полы щёткой, от которой болели колени; работа на кухне: вдыхать пар от баланды, от которого тошнило; в прачечной: руки разъедало щёлоком; в мастерских. Затем — снова учёба. Отбой в десять вечера. И так каждый день. Без выходных. Без праздников. Без детства. Зато с чётким расписанием. Дисциплина — мать порядка, а порядок — отец выживания. Те, кто проявлял особые способности — к бою, к шпионажу, к диверсиям, — переводились в специальные группы. Их обучали отдельно. Их кормили лучше: в баланду добавляли больше мяса. Их наказывали жёстче: за малейшую провинность — карцер, плети, лишение пищи. Из них должны были вырасти не просто солдаты Фатуи, а элита. Агенты, способные выполнять деликатные поручения. Те, кто, возможно, однажды поднимется выше рядового. Те, кто будет служить непосредственно Предвестникам. Или сдохнет на тренировке, освобождая место для следующего. Естественный отбор в действии. Те, кто не проявлял никаких способностей, оставались в общих группах. Их готовили как пушечное мясо. Рядовые Северного корпуса, пехота, которую бросят на штурм ледяных крепостей или в мясорубку Бездны. Срок службы таких — в среднем два-три года. Потом — гибель или списание. Если повезёт, переведут в тыловые части, где они будут гнить заживо от скуки и бессмысленности. Если нет — в лагеря трудового перевоспитания, но уже в качестве «материала» для проектов Сандроне или Дотторе. Выбор, как в лотерее, только все билеты проигрышные. Те, кто не годился даже для этого, — отбракованные. Их ждала особая судьба. Арлекино лично отбирала кандидатов среди них — тех, чьё исчезновение можно было объяснить «несчастным случаем» или «побегом». Эти дети отправлялись в мастерские Сандроне. Что с ними происходило дальше, не знал никто, кроме самой Марионетки. Но слухи ходили. Как всегда, страшные. Отчасти даже правдивые. Говорили, что Сандроне разбирала их на части, чтобы понять, как работает боль. Что она сшивала их заново в чудовищных конфигурациях. Что из их криков она плела симфонии. Говорят, у неё отличный музыкальный вкус. Авангард, конечно, но ценители есть. Главный зал Дома Очага, где проходили построения и распределения, был огромным помещением с высокими сводчатыми потолками, терявшимися в полумраке. Каменные стены, лишённые каких-либо украшений, давили своей тяжестью, как крышка гроба. Вдоль стен, вытянувшись по стойке «смирно», стояли воспитанники старших групп — те, кто уже прошёл финальную проверку и готовился к службе. Их лица были бесстрастными, спины — прямыми, глаза — пустыми, как у мертвецов. Идеальные солдаты. Идеальное оружие. Идеальные дети Арлекино. Идеальные, если не считать того, что у большинства из них ПТСР, недосып и хронический гастрит. В центре зала, сбившись в неровную, дрожащую группу, стояли новички. Сегодня их было двадцать семь. Двадцать семь детей в возрасте от шести до двенадцати лет, доставленных из разных концов Морозной Гегемонии. От них пахло страхом, грязью и давно немытыми телами. Кто-то был сиротой, чьи родители погибли в лагерях, и у него были впалые щёки и выпирающие рёбра. Кто-то — «добровольцем», которого сдали сами родители в обмен на дополнительный паёк, и в его глазах застыло тупое непонимание, почему мама и папа его оставили. Кто-то — «героем», который сам сдал родителей за антигегемонистские высказывания и теперь стоял, дрожа от холода и страха, но с гордо поднятой головой, не понимая, что обрёк себя на ад. Детская непосредственность — это прекрасно. Особенно когда она приводит тебя в Дом Очага. Арлекино стояла перед ними, прямая, как штык винтовки. Её белый мундир был безупречен, без единой складки, и казался саваном. Чёрные глаза с кроваво-красными крестами зрачков скользили по лицам новичков, оценивая, взвешивая, сортируя. Взгляд был как прикосновение холодного скальпеля. В руке она держала тонкую папку — списки, биографии, доносы, написанные корявым детским почерком или аккуратным писарским. Бюрократия — основа любого геноцида. Без неё никуда. Чуть позади неё, в тени колонны, стояли трое. Лини, Линетт и Фремине. Приближённые Арлекино. Её правая рука, её глаза и уши, её наследники. Они не были просто воспитанниками — они были теми, кого Арлекино готовила себе на смену. Те, кто, возможно, однажды возглавит Дом Очага. Если выживут. Если не сломаются. Если Арлекино сочтёт их достойными. Если, если, если… В этом месте «если» — самое частое слово после «есть». Их одежда отличалась от серой униформы послушников. Лини носил элегантный чёрный костюм с белой рубашкой, цилиндр и короткую чёрную накидку, подбитую мехом, — ту самую, что Арлекино подарила ему лично после успешно выполненной диверсии. Накидка была похожа на те, что носили Предвестники, но меньше, скромнее, без знаков отличия. Символ принадлежности к элите, но не сама элита. Пока. Под накидкой, если приглядеться, виднелись пятна — не от грязи, а от старой крови, которую не удалось отстирать до конца. Лини не любил, когда их замечали, но и не пытался скрыть. Имидж — всё. Даже если этот имидж слегка запачкан. Линетт, его сестра, носила тёмное платье с кружевным корсажем и короткую накидку с капюшоном, подбитую тем же мехом. Её кошачьи уши, прикрытые лентой, едва заметно подрагивали — единственный признак того, что она не статуя, а живой человек. Она держалась чуть позади брата, в его тени, и молчала. Как всегда. Её пальцы были тонкими, но на костяшках виднелись шрамы — следы от ударов о стены во время приступов ярости, которые она научилась подавлять. Самоконтроль — ключ к успеху. Особенно когда хочется разорвать всех вокруг. Фремине, самый младший из троих, носил тёмно-синий костюм с высоким воротником и тяжёлую, грубую накидку из тюленьего меха — подарок Арлекино за его работу по сбору информации в портовых доках. В отличие от Лини и Линетт, его накидка была не изящной, а практичной, тёплой, почти солдатской. От неё пахло солью, рыбой и машинным маслом. Он не был магом. Он не был акробатом. Он был водолазом, механиком, исполнителем. Тем, кто делает грязную работу и не задаёт вопросов. Его руки были в мозолях и мелких шрамах от инструментов. Романтика подводных глубин и портовых доков. Пахнет соответственно. Арлекино раскрыла папку. Шорох бумаги в мёртвой тишине зала прозвучал оглушительно громко, как звук разрываемой плоти. Новички вздрогнули. Кто-то всхлипнул — тонкий, жалобный звук, похожий на писк раздавленного котёнка, — но тут же осёкся, поймав взгляд чёрно-красных глаз. В зале воняло мочой — кто-то из младших обмочился от страха, и тёплая лужица растекалась по холодному каменному полу. Естественная реакция организма на перспективу светлого будущего. — Номер сорок семь — Вьялкин Ратибор, — произнесла она. Голос её был ровным, лишённым каких-либо эмоций, как скрежет ножа по тарелке. — Семи лет. Родители репрессированы за саботаж на обогатительной фабрике. Физическое состояние — ниже среднего. Признаки хронического недоедания: дистрофия первой степени, кариес, педикулёз. В анамнезе — обморожение пальцев левой ноги, частичная ампутация фаланги мизинца. Элементальные способности — отсутствуют. Интеллектуальный потенциал — низкий, пограничная умственная отсталость. Из толпы, подталкиваемый конвоиром, вышел щуплый мальчик с землистым лицом и огромными, испуганными глазами, в которых плескалась тупая животная покорность. Он кутался в рваный ватник, который явно был ему велик, и из дыр торчала грязная вата. Одна штанина была закатана, открывая грязный бинт на щиколотке, пропитанный жёлтым гноем и сукровицей. От него разило немытым телом, мочой и сладковатым запахом гниющей раны. Прекрасный кандидат в элитные войска. Высшая раса. — Общая группа. Подготовка к службе в пехоте Северного корпуса. Следующий. Конвоир грубо схватил мальчика за плечо, впившись пальцами в кость, и поволок в сторону группы старших воспитанников, стоявших у восточной стены. Те приняли новичка молча, один из них — парень лет пятнадцати с вышитым на кармане номером «12» и пустыми глазами — едва заметно кивнул, указывая место в строю. Ратибор покорно встал, дрожа всем телом, и по его ноге снова потекла струйка мочи. Его никто не утешал. Здесь не утешали. Здесь только ломали до конца или выбрасывали в мусор. Добро пожаловать в семью. — Номер сорок восемь — Зимина Велемира, — продолжила Арлекино, перелистывая страницу. — Девять лет. Родители расстреляны при попытке бегства из трудового лагеря. Девочка проявила инициативу, сообщив о планах побега надзирателю. Физическое состояние — удовлетворительное. Элементальные способности — не выявлены. Интеллектуальный потенциал — выше среднего. Отмечается склонность к манипуляциям и доносительству. Вперёд вышла девочка с жидкими светлыми косичками, туго перетянутыми серыми лентами, из которых выбивались сальные пряди. Её лицо было острым, лисьим, а в глазах горел не страх, а что-то другое — хищное, настороженное, расчётливое, как у крысы, загнанной в угол, но готовой укусить. Она была одета в чистую, хотя и старую, серую форму послушника, явно с чужого плеча, но подогнанную по фигуре — видно, что она сама зашивала дыры и подворачивала рукава. Она встала перед Арлекино, вытянувшись во весь свой небольшой рост, и даже попыталась отдать честь, приложив кулачок к груди. Жест вышел неуклюжим, но старательным, и на её губах мелькнула тень угодливой улыбки. Будущий агент разведки. Уже умеет угождать начальству. Арлекино на мгновение задержала на ней взгляд. Что-то промелькнуло в глубине чёрно-красных глаз — не одобрение, нет, скорее, оценка. Как у мясника, прикидывающего, сколько выйдет мяса с туши. Или сколько пользы выйдет из этого куска плоти. — Специальная группа. Начальная подготовка по профилю «агентурная разведка». Следующий. Велемира едва заметно улыбнулась — уголками губ, почти незаметно, обнажив мелкие острые зубы. Её отвели к другой группе старших воспитанников, стоявших у западной стены. Эти были одеты в такую же серую форму, но на их рукавах красовались узкие белые повязки — знак принадлежности к специальным группам. Их лица были такими же пустыми, но в глазах читалась не покорность, а сосредоточенность. Оружие, которое умеет думать. Самое опасное. Распределение продолжалось. Номер сорок девять — Хладов Еремей, десять лет, родители сдали добровольно в обмен на паёк, физическое состояние хорошее, элементальных навыков нет, интеллект низкий. Общая группа. Номер пятьдесят — Вьюгина Злата, восемь лет, сирота, родителей убили при зачистке деревни за укрывательство дезертиров, на её глазах зарезали мать, и с тех пор она заикается; физическое состояние удовлетворительное, способностей нет, интеллект средний. Общая группа. Очередной счастливый билет в лотерее Дома Очага. Номер пятьдесят один — Стужин Остромир, одиннадцать лет, сам сдал родителей за «пораженческие настроения», физическое состояние отличное, элементальных навыков нет, интеллект выше среднего. Специальная группа, профиль «диверсионная деятельность». Остромир — коренастый, широкоплечий парень с тяжёлым взглядом исподлобья, из-под которого торчал сломанный нос — видимо, результат частых драк. Его лицо было каменным, ни тени раскаяния или страха. Только холодная решимость, как у волчонка, который загрыз свою стаю. Он встал перед Арлекино и, в отличие от Велемиры, отдал честь чётко, по-военному, явно репетировал перед зеркалом. Арлекино даже не кивнула. Эмоции — для слабаков. Настоящие солдаты просто выполняют приказ. — Специальная группа, — повторила она. — Диверсионная деятельность. Запомни, номер пятьдесят один: твоя прошлая жизнь кончилась. То, что ты сделал со своими родителями, здесь не имеет значения. Здесь никому нет дела до того, кого ты заложил. Имеет значение только то, что ты сделаешь для Гегемонии. Следующий. Остромир молча кивнул и отошёл к западной стене. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение хищника, попавшего в стаю. В стаю таких же хищников. Идеальная среда. Распределение шло своим чередом. Двадцать семь детей, двадцать семь сломанных судеб, двадцать семь новых винтиков для машины Фатуи. Арлекино называла номера, имена, краткие биографии и приговоры. Группа общая. Группа специальная. Группа.. особая. Те, кого она помечала в папке красным крестом, нажимая на перо так, что чернила брызгали на бумагу. Те, кто отправится к Сандроне. Их было четверо. Четверо детей с физическими уродствами, критической умственной отсталостью или просто «неподходящим психотипом». Их уводили молча, без объяснений, в боковую дверь, за которой исчезали даже звуки. Один из них, мальчик лет восьми с заячьей губой, заплакал и попытался вырваться, но конвоир ударил его по лицу, разбив губу в кровь, и поволок дальше. Никто не шелохнулся. Дисциплина. Даже когда уводят на убой. Когда последний ребёнок — номер семьдесят три, Слажнева Раетта, двенадцать лет, сирота, отбракована по состоянию здоровья. Прогрессирующий сколиоз, неоперабельный. Красный крест — была уведён конвоиром, и её всхлипы затихли за дверью, в зале снова повисла тишина. Арлекино закрыла папку. Звук был как выстрел. Посмотрела на строй старших воспитанников, на новичков, замерших в своих новых группах, на тени у колонны. — Первое правило Дома Очага, — произнесла она негромко, но каждое слово, казалось, впечатывалось в каменные стены, в детские черепа. — Вы — ничто. Ваши имена, ваши прошлые жизни, ваши желания, ваши страхи — всё это аннулировано. Отныне у вас есть только номер и приказ. Тот, кто усвоит это правило, возможно, доживёт до выпуска. Тот, кто не усвоит.. — Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как у кого-то урчит в животе от голода. — Тот отправится в мастерские Седьмой Предвестницы.. или Доктора Дотторе. И поверьте, смерть на поле боя с вывалившимися кишками — это милосердие по сравнению с тем, что ждёт там. Добро пожаловать в Дом Очага. Новички стояли, боясь дышать. Кто-то — Ратибор, кажется — тихо плакал, слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с соплями, но он не смел поднять руку, чтобы вытереть их. Велемира смотрела прямо перед собой, в её глазах горел холодный огонь, и она облизывала пересохшие губы. Остромир был спокоен, как ледяная глыба, только желваки ходили на скулах. Разные стратегии выживания. Посмотрим, какая сработает. Арлекино повернулась к строю старших воспитанников. — Старшие групп. Принять пополнение. Разместить согласно регламенту. Первое взыскание за неповиновение — карцер на трое суток без еды и воды. Второе — списание к Марионетке. Выполнять. — Есть! — рявкнули несколько голосов одновременно. Звук был резким, как лай дрессированных псов. Старшие начали движение, распределяя новичков, хватая их за шкирки, толкая в спину. В этот момент тяжёлая дверь в дальнем конце зала отворилась, и в зал вошёл человек. Его шаги гулко отдавались под сводами, как удары колокола. Это был не посыльный. Это был сам Панталоне. Девятый Предвестник. Регратор. Все втянули животы. Он был одет в свой неизменный тёмный сюртук, безупречно отглаженный, с серебряными пуговицами, натёртыми до блеска. Очки поблёскивали в тусклом свете ламп, скрывая выражение глаз, но от него исходила волна холодной, расчётливой власти. В руке он держал тонкую папку — куда меньше той, что была у Арлекино, но всё равно внушительную. Он шёл через зал, не глядя по сторонам, не замечая ни воспитанников, замерших при его появлении, ни новичков, вжавших головы в плечи. Его взгляд был устремлён только на Арлекино. От него пахло дорогим одеколоном, спиртом и ветроцветами — запах, который здесь, в вони Дома Очага, казался чужеродным и пугающим. Как если бы в выгребную яму плеснули Фонтейновских духов. По рядам старших пробежала едва заметная дрожь. Даже те, кого годами учили не проявлять эмоций, не могли полностью скрыть напряжение. Панталоне не был начальством. Он был тем, кто подписывал сметы на их пайки, на их обмундирование, на их обучение. Тем, кто мог одним росчерком пера отправить целую группу на перевоспитание или, наоборот, выделить дополнительные ресурсы. Его боялись почти так же, как Арлекино. Может быть, даже больше. Потому что Арлекино была воплощённой дисциплиной и порядком, а Панталоне — воплощённой властью денег, которая решала, жить тебе или умереть, даже не глядя в твою сторону. Деньги не пахнут. Зато они решают, будешь ли ты пахнуть завтра. Арлекино не шелохнулась. Она смотрела на приближающегося Предвестника с тем же непроницаемым выражением, с каким смотрела на новичков. Чёрно-красные глаза ничего не выражали, но в глубине зрачков мелькнула тень узнавания — не радость, а скорее профессиональный интерес. О, коллега по цеху. Принёс новые цифры. — Регратор, — произнесла она, когда Панталоне остановился в нескольких шагах от неё. Её голос был ровным, как линия на кардиограмме мертвеца. — Для визита в Дом Очага есть регламент. Подача заявки за трое суток. У вас срочное дело? Панталоне чуть склонил голову, изображая лёгкий поклон, в котором не было и тени почтения — лишь формальная вежливость, как кивок палачу перед казнью. Палач тоже должен соблюдать этикет. — Срочное, Арлекино. — Его голос был сух, деловит, лишён каких-либо интонаций. — Пьеро утвердил церемонию прощания с Синьорой. Закрытое мероприятие. Только Предвестники и высшие чины. Царица желает, чтобы всё прошло на высшем уровне, с помпой и блеском. Мне поручено финансирование и материальное обеспечение. Вам — предоставить почётный караул из воспитанников Дома Очага. Он раскрыл папку, вытащил лист бумаги — смету, испещрённую цифрами и пометками, написанными убористым, чётким почерком. — Венки, ленты, траурные драпировки, поминальный ужин — всё это моя забота. Но караул. — Он поднял взгляд на Арлекино. — Пьеро настаивает, чтобы караул был.. представительным. Лучшие из лучших. Те, кто произведёт впечатление на гостей. Дисциплина, выправка, безупречный внешний вид. Церемония состоится через пять дней. К этому сроку мне нужны точные мерки с отобранных воспитанников. Для пошива парадной формы. И чтобы ни у кого не было соплей, вшей или синяков на видных местах. Вы понимаете. Дресс-код для почётного караула: чистые, красивые и не пахнущие вот.. — Он запнулась, очерчивая папкой пространство вокруг, как бы говоря: «вот этим». Он замолчал, ожидая ответа. Арлекино не спешила отвечать. Она смотрела на него, и в её чёрно-красных глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на… понимание? Или, может быть, иронию? Она знала, что Панталоне плевать на караул, на церемонию, на Синьору. Он выполнял приказ Пьеро. Так же, как и она сама. Они оба были винтиками в машине Царицы. Просто винтиками разного калибра. Один винтик крутит деньгами, другой — детскими судьбами. Симбиоз. — Караул будет предоставлен, — произнесла она наконец. — Лучшие воспитанники. Как вы и просили. Мерки будут сняты и переданы вам сегодня же. Она повернула голову в сторону колонны, где стояли Лини, Линетт и Фремине. — Вы трое. Подойдите. Троица приближённых вышла из тени. Лини двигался плавно, походкой прирождённого актёра, чуть покачивая бёдрами, Линетт — бесшумно, как тень, её шаги были абсолютно беззвучны, Фремине — тяжеловато, но уверенно, как человек, привыкший к физической работе. Они встали перед Арлекино и Панталоне. Три надежды Дома Очага. Три лотерейных билета с разными шансами. Арлекино посмотрела на них. Впервые за всё время в её взгляде появилось что-то, отдалённо напоминающее… нет, не гордость. Скорее, удовлетворение собственника, глядящего на хорошо обученных псов. — Вы трое будете участвовать в церемонии, — сказала она. — В составе почётного караула. Это приказ не мой. Это приказ Директора Пьеро, переданный через Регратора Панталоне. Вы будете стоять у гроба Синьоры — пустого ящика, если уж на то пошло. Будете олицетворять Дом Очага перед лицом всех Предвестников и высших чинов Гегемонии. — Да, Отец, — ответил Лини, чуть склонив голову. Его голос был ровным, почтительным, но в глубине зрачков промелькнул огонёк азарта. Он понимал, что это не просто караул. Это шанс. Шанс быть замеченным. Линетт молча кивнула. Её кошачьи уши дрогнули, прижавшись к голове, и из-под ленты выбилась тонкая прядь волос. Она не любила быть на виду. Но приказ есть приказ. Фремине сжал кулаки, опустив голову. Его пальцы побелели от напряжения. — Я понял, — тихо сказал он. Его голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Мы не подведём. Панталоне скользнул по ним взглядом. Без интереса. Как на манекены в витрине. — Мне нужны их мерки, — повторил он, обращаясь к Арлекино, после развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Его шаги снова загремели под сводами. Дверь закрылась. В зале повисла тишина. Арлекино проводила Панталоне взглядом, затем перевела его на Лини, Линетт и Фремине. В её чёрно-красных глазах читалась сложная, многогранная эмоция, которую никто из присутствующих не смог бы расшифровать. Возможно, это была смесь амбиций, расчёта и чего-то похожего на материнскую заботу — но такую извращённую, что она больше напоминала одержимость. Любовь на местном языке. Суровая и с летальным исходом при неверном шаге. — Вы слышали Регратора, — произнесла она наконец. — Через пять дней церемония. До этого срока вы продолжаете выполнять свои обычные обязанности. Лини — отчёты по портовым диверсиям и вербовка новых информаторов. Линетт — наблюдение за новыми поступлениями в специальные группы, выявление потенциальных лидеров и стукачей. Фремине — информация из доков и подводных коммуникаций. Лини чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла нервной. — Как прикажете, Отец. Мы — ваши верные псы. Линетт снова молча кивнула. Фремине лишь опустил голову ещё ниже, так что подбородок упёрся в грудь. Он думал о том, что стоять у гроба будет страшно. Не потому, что там не будет мёртвого тела, как подобает — он видел смерть, он сам вытаскивал утопленников из воды, их раздутые синие лица до сих пор ему снились. Таких, наоборот, не хочется видеть в гробу. — А потому, что на него будут смотреть Предвестники. Все. И Панталоне с его холодным безразличием. И Дотторе с его алчными, изучающими глазами, который, по слухам, коллекционирует детские органы. И Капитано, чья броня скрывает неизвестно что — может, там вообще нет человека. И Пьеро, чей единственный видимый глаз, казалось, видит тебя насквозь, до самого дна души, и находит там только грязь. Обычный корпоратив в Фатуи. Ничего особенного. Он боялся. Но, как всегда, промолчал. Арлекино развернулась к строю. — Старшие групп. Снять мерки с номеров один, два и три. — Она указала на Лини, Линетт и Фремине. У них, в отличие от остальных воспитанников, были не просто номера, а личные номера-исключения: 1, 2, 3. Привилегия, дарованная лично Арлекино. — Данные передать в канцелярию Девятого Предвестника в течение часа. Остальным — разойтись по расписанию. Выполнять. — Есть! — снова рявкнули старшие. Зал пришёл в движение. Воспитанники расходились, чеканя шаг, и их подошвы гулко стучали по камню. Новичков уводили в казармы, подталкивая в спины. Лини, Линетт и Фремине остались стоять, ожидая, пока с них снимут мерки. Лини поправил цилиндр, сняв с него невидимую пылинку, Линетт пригладила мех на накидке, Фремине просто стоял, глядя в каменный пол, где темнело пятно от мочи Ратибора. И это пятно будет здесь ещё долго. Как напоминание о том, что страх — это нормально. В крыле Дома Очага снова воцарилась обычная жизнь. Где-то за стеной кричал наказанный — высокий, визгливый крик, переходящий в хрип. Где-то били в барабан, отбивая ритм строевого шага, и этот звук проникал в кости. Где-то монотонный голос инструктора вдалбливал в головы новичков истины, которые должны были заменить им совесть. А в воздухе висел всё тот же запах — карболка, сырая шерсть, металл, старая кровь, моча, пот и отчаяние. Запах Дома Очага. Запах будущего, которое строила Царица. Запах, к которому Лини, Линетт и Фремине давно привыкли.***
Карцер Заполярного дворца, подвальный уровень, тот же вечер. Карцер Заполярного дворца располагался в подвальном уровне, который официально назывался «Изолятором временного содержания для лиц, допустивших дисциплинарные нарушения». Неофициально его называли «Холодильником» — и не только из-за температуры, которая никогда не поднималась выше нуля. Здесь пахло сыростью, плесенью, ржавчиной и застарелым страхом. Стены были покрыты инеем и какими-то тёмными пятнами — может, кровью, может, дерьмом, может, тем и другим. Археологи будущего будут в восторге. Свет давала единственная тусклая лампа под потолком, забранная решёткой. Чтобы заключённые не разбили её и не попытались вскрыть себе вены осколками. Гуманно. Тарталья лежал на жёсткой койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Третий день. Ещё двое суток, и он выйдет отсюда, напишет эту чёртову объяснительную, а потом… потом он найдёт того, кто утвердил размещение плаката в Восточном крыле, и лично объяснит ему, почему так делать не стоило. Он представлял, как будет ломать этому ублюдку пальцы, один за другим, слушая хруст костей. От этих мыслей становилось немного легче. Самодельная арт-терапия в условиях карцера. Дверь карцера открылась с мерзким скрежетом. Тарталья не повернул головы — он знал, кто пришёл. Только один человек в этом дворце ходил так бесшумно. — Пришёл проведать, Пульчинелла? — спросил он в потолок. — Или принёс мне бланк объяснительной заранее? Могу сразу нассать на него, чтобы сэкономить время. — Я не Пульчинелла, — произнёс голос, и Тарталья резко сел. Койка под ним заскрипела. В дверях стояла Арлекино. В руках она держала небольшой свёрток из грубой коричневой бумаги. Бумага была мятая, но чистая. Видимо, Арлекино решила не марать руки о грязь карцера. — Ты? — Тарталья удивлённо моргнул. — Вот уж не ожидал. Решила поменять амплуа? Из надзирательницы детского ада в сиделку для буйных? — Я тоже не ожидала, что буду здесь, — ответила она ровно, входя в камеру. Дверь за ней закрылась, отрезав их от мира. — Но у меня к тебе дело. И новости. — В карцере? Серьёзно? — Тарталья хмыкнул, потирая заросший щетиной подбородок. — Здесь даже крысы дохнут от скуки. Хотя нет, одна выжила. Я назвал её Пульчинелла. Она тоже постоянно что-то грызёт. — В карцере тебя никто не подслушает. — Арлекино села на край койки, и та жалобно скрипнула под её весом. Она положила свёрток рядом. — Еда. Не баланда из столовой, которой блюют даже новички. И бутылка огненной воды. Из Морепеска. Тарталья замер. Морепесок. Его родная деревня. Оттуда не было вестей уже.. сколько? Год? Больше? Он думал, что связь с домом оборвалась навсегда, как гнилая нить. А тут — привет из прошлого. С запахом рыбы и самогона. — Откуда?.. — начал он, но Арлекино перебила. — У меня свои источники. Не спрашивай. — Её голос был твёрдым, но в нём промелькнула тень… чего-то. Не сочувствия, нет, но понимания. Понимания того, что иногда человеку нужно просто пожрать нормальной еды и напиться. Он развернул свёрток дрожащими от холода и нетерпения пальцами. Внутри были пирожки с рыбой — такие же, какие пекла его мать, с хрустящей корочкой и сочной начинкой, от одного запаха которых у него защемило в груди. И бутылка мутноватой жидкости с характерным запахом — самогон. Деревенский, грубый, обжигающий, от которого слезились глаза и горело в горле. Не то что изысканные настойки, которые пили другие Предвестники, смакуя каждый глоток. Это пойло пили залпом, чтобы забыться. И чтобы согреться. В карцере это актуально. — Зачем? — спросил он тихо, и голос его дрогнул. — Потому что ты идиот, Аякс, — произнесла Арлекино, и в её голосе впервые прорезалось что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Не теплоту, а скорее раздражение, смешанное с чем-то похожим на заботу. — Ты разнёс зал совещаний, потому что испугался, что твоя семья увидит тебя на агитфарфоре. Ты, блядь, разнёс казённое имущество на миллионы кредитов из-за картинки. Это.. понятно. Я бы тоже не хотела, чтобы дети из Дома Очага видели меня на плакатах с идиотскими лозунгами. Они и так видят меня каждый день, и этого достаточно, чтобы травмировать их на всю оставшуюся жизнь. А тут ещё и плакаты. Перебор. — Они и так тебя видят. Каждый день. Ты для них — божество и палач в одном лице. — Видеть меня и видеть мой портрет с лозунгом «ТВОЙ ПУТЬ — ПУТЬ ГЕГЕМОНИИ» — разные вещи. — Арлекино взяла один пирожок, откусила. На её губах остались крошки. — Я понимаю, почему ты взбесился. Ты представил, как твоя младшая сестра или брат смотрят на этот плакат и спрашивают: «Аякс, что ты делаешь в этом плакате? Ты теперь герой пропаганды?» И тебя перекосило. Но способ ты выбрал.. неоптимальный. Можно было просто попросить Панталоне убрать плакат. Он бы понял. — Оптимальный, — фыркнул Тарталья, откупоривая бутылку зубами. Пробка вылетела с хлопком. — Панталоне дал мне пять суток вместо месяца. И объяснительную. Это не наказание, это.. — он сделал глоток, поморщился, почувствовав, как самогон обжигает горло и падает в пустой желудок горячей волной, — это выговор. Как в школе. — Именно. — Арлекино взяла бутылку из его рук, сделала глоток сама. Без тени эмоций, будто пила воду. — Панталоне тебя прикрыл. Он мог потребовать твоей головы. Вместо этого он дал тебе пять суток карцера и унизительную, но выполнимую бюрократическую повинность. Он сохранил тебе место. Репутацию. Ты ему должен. Долг чести. Или долг по расчёту. Второе вероятнее. Тарталья молчал, переваривая информацию и самогон. — Ладно, — сказал он наконец. — Я напишу эту чёртову объяснительную. Может, даже в стихах, чтобы Панталоне оценил. «Я, Тарталья, идиот, разнёс зал совещаний. Прошу прощения у партии, Царицы и бюджета». Подойдёт? — Вполне. Только без рифмы «идиот — расход». Панталоне не оценит юмор, связанный с тратами. Арлекино сделала ещё один глоток и поставила бутылку на пол. Её взгляд стал чуть более прямым. — Есть ещё одна новость, Аякс. Синьора мертва. Тарталья, который как раз надкусил второй пирожок, замер. Прожевал. Проглотил. Потом хмыкнул. — Да ладно? Восьмая Предвестница, великая и ужасная Синьора, которая смотрела на меня как на грязь под своими каблуками? Та самая, что однажды сказала, что от меня «пахнет рыбой и плебейством»? Ну, вообще-то от меня пахнет рыбой и плебейством, но не суть. И что с ней случилось? Подавилась собственным высокомерием? — В Инадзуме. Сёгун помог. Подробностей мало, тело отсутствует. — Тело отсутствует, — повторил Тарталья задумчиво и вдруг расхохотался. — То есть она умудрилась сдохнуть так эпично, что даже трупа не осталось? Вот это я понимаю — уйти красиво! Вся в белом платье, с веером, и — пуф! — нету Синьоры. Надеюсь, перед смертью она успела сделать драматичный жест. Арлекино смотрела на него с тем непроницаемым выражением, которое могло означать всё что угодно — от одобрения до планов по отправке его к Дотторе за непочтительность. — Ты не скорбишь. — А должен? — Тарталья отхлебнул самогона. — Синьора меня терпеть не могла. Я её, честно говоря, тоже. Она была.. как бы это сказать.. высокомерной стервой с комплексом богини. Знаешь, есть люди, которые рождаются с серебряной ложкой во рту, а есть те, кто этой ложкой пытается тебя задушить при любой возможности. Синьора была из вторых. Я с ней общался всего пару раз, и оба раза хотелось помыться. Не потому что я грязный, а потому что она умудрялась испачкать всё вокруг своим презрением. Так что.. нет, не скорблю. Даже рад, что больше не придётся видеть её кислую мину на совещаниях. Одной проблемой меньше. И одним стулом больше за столом Предвестников. Арлекино едва заметно качнула головой — то ли осуждая, то ли, наоборот, соглашаясь. — Похороны через пять дней. Закрытая церемония, только Предвестники и высшие чины. Ты обязан присутствовать. В парадной форме. Без драк. Без скандалов. И без шуток про «пустой гроб». Панталоне лично утвердил бюджет, так что будь добр — изобрази скорбь. — Скорбь? — Тарталья сделал большие глаза и прижал руку к груди. — О, Синьора! Розалина-Кручка Лое-лое.. тьфу! Как же мы будем без тебя! Кто теперь будет поправлять мой выговор и морщиться от запаха рыбы? О, горе нам, горе! Арлекино вздохнула, едва сдержавшись и не закатив глаза. — Просто стой смирно и молчи. Это всё, что от тебя требуется. И постарайся не улыбаться, когда Пьеро будет говорить речь о «невосполнимой утрате». — Обещаю, — сказал Тарталья с абсолютно серьёзным лицом. — Я буду скорбеть. Честно. Я даже надену чёрную повязку на рукав. А под ней — плакат с моим лицом, чтобы хоть кто-то оценил. — Ты неисправим. — За это вы меня и держите. Кому ещё разносить залы совещаний и шутить на похоронах? Я — душа компании. Арлекино поднялась. Её белый мундир остался безупречным, даже на грязной койке карцера. Магия или просто хорошая ткань? Вопрос без ответа. — Не вздумай ляпнуть что-нибудь про то, как Синьора однажды назвала тебя «деревенщиной с манией величия». Я слышала эту историю. Все слышали. — А что? Это чистая правда! — возмутился Тарталья. — Она сказала, что мои амбиции «пахнут навозом и рыбой». Я чуть не вызвал её на дуэль, но Пьеро запретил. Сказал, что это «непродуктивно». Непродуктивно — это когда ты не можешь убить того, кто тебя бесит. Вот что непродуктивно. — Пьеро был прав. А теперь она мертва, и дуэль не понадобилась. Считай это подарком судьбы. — Или кармой, — добавил Тарталья, снова глотнув самогона. — Карма — та ещё стерва, но иногда она работает в нужную сторону. Спасибо, карма. С меня пирожок. Он протянул Арлекино бутылку, но она покачала головой. — Мне ещё возвращаться в Дом Очага. Дети должны видеть меня трезвой и непоколебимой. Иначе дисциплина рухнет. — Дисциплина в Доме Очага рухнет, если ты выпьешь лишний глоток самогона? — усмехнулся Тарталья. — Да ладно, они же не узнают. — Узнают. Они всегда узнают. У них нюх на слабость. — Арлекино поправила воротник. — Спасибо за компанию, Аякс. Надеюсь, оставшиеся двое суток пройдут для тебя.. продуктивно. Напиши объяснительную. Хорошую. Такую, чтобы Панталоне прослезился. — Прослезился? От смеха, может быть. Ладно, иди. Спасибо за еду и за новости. И за то, что не читаешь мораль. — Я никогда не читаю мораль. Это неэффективно. — Она направилась к двери, но у порога обернулась. — И, Аякс… Когда будешь стоять у гроба Синьоры, постарайся не выглядеть слишком счастливым. Шут заметит. — Я буду сама скорбь, — пообещал Тарталья, поднимая бутылку в салюте. — Лицо кирпичом, в глазах — вселенская печаль. Может, даже слезу пущу. Говорят, лук помогает. У вас в Доме Очага есть лук? Дверь закрылась, оставив его наедине с пирожками, самогоном и мыслями о том, что Синьора, оказывается, мертва. А он даже не заметил. Целый год. Ну, бывает. Когда человек постоянно излучает презрение, его отсутствие легко спутать с обычным игнорированием. Тарталья откусил ещё пирожок и уставился в потолок. Синьора. Восьмая. Та, что смотрела на него как на грязь. И вот её нет. А он сидит в карцере, пьёт самогон и ест пирожки. Ирония судьбы? Нет, просто жизнь. Жизнь вообще странная штука. Иногда она забирает тех, кто тебе не нравится, и оставляет тебя в карцере с похмельем и бумажной работой. И почему-то от этого становится немного теплее. Может, это самогон. А может, осознание, что Вселенная иногда восстанавливает справедливость. Он закрыл глаза. За стеной кто-то кричал — кажется, опять кого-то наказывали. Обычная жизнь Заполярного дворца. Обычная жизнь Фатуи. А где-то далеко, в Инадзуме, ветер развеивал пепел Синьоры — если от неё вообще остался пепел. Или просто пустота заполнила пустоту. Символично. Тарталья улыбнулся своим мыслям и сделал ещё глоток. Завтра он начнёт писать объяснительную. Сегодня у него выходной. Заслуженный.
