amnesia was his name (he had beautiful eyes)

– Рюдзаки! Послышался громкий и радостный голос, когда они вошли в штаб. Объективно ничего угрожающего не было, но почему-то это всё равно заставило Рюдзаки вздрогнуть. – Ты уже вернулся с больницы? Это отлично! – кто-то бросается вперёд, не давая времени на ответ. – У нас столько новой информации по делу Киры! Как только незнакомец подбегает, Лайт выставляет вперёд руку, останавливая его. – Мацуда, это может подождать. Рюдзаки только вернулся с больницы, мы не хотим его перегружать. Тем более мы точно не знаем, какой у него диагноз, – на последних словах он слегка ухмыляется, но по-видимому замечает это только Рюдзаки. – Нам стоит дать ему время освоиться. Я отведу его в комнату. Рюдзаки рассматривает возможность начать спорить, наполовину потому, что действительно хочет узнать про дело Киры. Меньше – про новую информацию, больше – что такое дело Киры. И ещё наполовину назло Лайту. Но, честно признаться, ему стало любопытно, как выглядят его “покои”. В каком-то смысле, он слабо надеялся, что знакомая обстановка вернёт его воспоминания. И, даже если он никогда в этом не признается, какая-то его часть хотела остаться с этим неоднозначным парнем, просто чтобы увидеть, что будет дальше. И тот не разочаровывает. Как только они подошли к комнате, Рюдзаки удивился, ведь вместо того чтобы просто проводить его до двери, Лайт открывает её (Рюдзаки подмечает, что на замок дверь закрыта не была) и заходит внутрь. Он уже успел узнать, что Ягами Лайт – вежливый, тактичный – он не выглядит как кто-то, кто будет заходить в чужую комнату без приглашения. Так почему же он это сделал? Неужели он чувствует себя настолько спокойно наедине, что если их только двое, то можно не притворяться? Он волнуется, что Рюдзаки не сможет сам за собой последить? Но как только он заходит в комнату (которая больше похожа на целый этаж, а не маленькую квартирку) то понимает, что все его предположения неверны. Ягами Лайт зашёл в апартаменты Рюдзаки без приглашения, потому что это и не были апартаменты Рюдзаки. Точнее, не совсем его. Он уверен, что тут живёт – сладости в холодильнике, исписанные ужасным почерком листы на столах, белые рубашки и джинсы в шкафу. Но здесь точно что-то не так. Свежие продукты на полках, каждый со своей подписанной и наклеенной этикеткой, аккуратно сложенные полотенца – эти предметы говорят о многом. Потому что это не столько какая-то ощутимая вещь, сколько смутное чувство – это то, в чем Рюдзаки никогда не был хорош. Он отмечает своеобразное отсутствие пыли под босыми ногами или слабый запах чистящего средства с цитрусовым запахом, витающего в воздухе. Только когда он сядет на диван – более твёрдый, чем обычный предмет мебели, но именно такой, какой ему нравится – он понимает, что об этом месте заботятся так, как он никогда не смог бы сделать сам. Это похоже на, проще говоря… дом.

***

– Это просто смешно. Что ты, чёрт возьми, ищешь? Голос Лайта доносится из другой комнаты, явно раздраженный. Хороший вопрос. На самом деле, настолько хороший, что даже Рюдзаки не знает ответа. Не то чтобы он ищет что-то конкретное, какой-то предмет или типа того. Нет, он хочет вспомнить ощущения. Всё что угодно, лишь бы воспоминания начали всплывать на подкорке (доктор об этом упоминала). И даже если осмотр апартаментов не дал никакого результата, это видимо всё равно раздражает Лайта. А его раздражение доставляет Рюдзаки удовольствие (возможно, он всё же что-то помнит). Но помимо этого, реакция Лайта вызывает в нем еще один вопрос: – Почему Ягами-кун так обеспокоен моим расследованием? Он что-то скрывает? Рюдзаки заглядывает в комнату, надеясь получить хоть какую-то реакцию, но парень лишь смотрит на него, взгляд слегка ошеломлённый. Если он шокирован обвинением, значит он очень хорошо это скрывает. – Врач не просто так сказала, что ты ещё не до конца восстановился. Как будет выглядеть, если я приведу тебя к ней завтра же, потому что ты умудрился потерять сознание от переутомления? И ты отказался есть то, что я так долго нам готовил, – он ворчит. Рюдзаки понадобилась секунда, чтобы понять, что Лайт действительно звучит обеспокоеным. Будто бы слыша эту мысль, Лайт разворачивается, добавляя: – Более того, твоя бесконечная ходьба по всему дому чертовски раздражает. На минуту задумавшись, у Лайта действительно есть основания так полагать. Может быть, не столько о последней жалобе, сколько о более ранних моментах. О том, что врачи советуют ему не торопиться. И, признаться, он трудился, чтобы заставить Рюдзаки почувствовать себя дома – спрашивал, всё ли у него в порядке, было ли ему что-то нужно, был ли он голоден. Пока, после постоянных отказов не уселся на диван, собираясь провести так весь день за решением каких-то уравнений в блокноте (вероятно, чтобы занять себя хоть чем-то) и наблюдая оттуда за Рюдзаки. По крайней мере, так все было, до того момента, как он не решил, что Рюдзаки всё же нужно поесть и направился на кухню. Вот поэтому он сейчас сидит прямо напротив Лайта, а тот буквально сверлит его взглядом. Было ясно, что они вдвоём являются чем-то на подобии друзей. Это странно – Рюдзаки не может представить себе, чтобы у него были друзья и по какой-то причине, он не думает, что это как-либо связано с его амнезией. Но это единственное объяснение настойчивому поведению Лайта. Подступая в голове к этой мысли, он задумался, будет ли странно, если он не сядет и не поест с ним? Всё это время, с момента, как он очнулся он не соглашался со всем, что предлагал Лайт (а тот предлагал многое - парень любит говорить) и его поведение никак не изменилось и не вызвало ничего подозрительного. Но то, как Лайт приготовил ужин не спрашивая, та уверенность, с которой он двигался по кухне – было понятно, что это ничем не отличается от их повседневной рутины. А из этого следует, что у Лайта появятся вопросы, если Рюдзаки всё же не поест с ним. Понимая это, Рюдзаки наконец уступает, передвигается на место слева от Лайта. Хотя он заметил странное расположение мест во время осмотра комнаты, только сейчас он осознал, насколько это неудобно. Несмотря на достаточное пространство вокруг обеденного стола, оба стула расположены на одной стороне, всего в нескольких дюймах друг от друга. Когда их локти ударяются, Рюдзаки задается вопросом, почему это устроено таким непрактичным образом. Не трудно предположить, что если бы на то не было причины, то они поменяли бы расположение стульев давным-давно. Но поскольку Лайта ничего не смущало, Рюдзаки будет выглядеть странно, если задаст вопрос, поэтому он продолжает есть в тишине.

***

По правде говоря, слово «есть» является большой натяжкой. Такой же, если говорить, что еда выглядит аппетитно – поджаренная на гриле рыба с рисом и огуречным салатом, завершая комплектом из супа и нарезанных фруктов – Рюдзаки лишь ковыряет вилкой в блюде так, если бы еда была отравлена. После около часа ужина, во время которого Рюдзаки не притронулся ни к чему, кроме пару кусков яблока, Лайт не выдержал. – Если твоя голодовка должна что-то обозначать, то ты ошибаешься – я ничего не понимаю. – Я не голоден. – Ты весь день ничего не ел. – Может потому что мне не нравится твоя еда? – Чушь собачья. – Почему Ягами-кун всегда думает, что у меня есть какие-то скрытые мотивы? Может, голос у совести начинает прорезаться и влиять на его взгляды в обычной жизни? Их глаза встретились. – Отлично, тогда голодай. Единственный человек которому ты делаешь хуже – себе. – И персоналу больницы. Они могут перестать считать тебя за… как там врач выразился? Ответственный опекун? Секунда того, как Лайт остается идеально расслабленным, будто бы взвешивая свои варианты. Но стоит моргнуть и он уже резко отодвинул свой стул, выходя из комнаты, видимо, чтобы закатывать истерику. По крайней мере, Рюдзаки именно так и подумал, перед тем как услышал как дверца холодильника открылась, а затем гулко захлопнулась. Не успел он и повернуться, чтобы посмотреть, что произошло, как вздрогнул от картонной коробки, упавшей на стол прямо перед ним. – Когда это Ягами-кун стал брать взятки? – Спрашивает Рюдзаки, но к тому времени, Лайт уже точно ушел, хлопнув дверью и оставляя вопрос летать в воздухе. По какой-то причине, даже не смотря на то, что это некая «победа», уход Лайта раздражает Рюдзаки. Сразу понятно, что Лайт хочет, чтобы он спросил, что в коробке, а исходя из этого, Рюдзаки сделает что угодно, только не это. Но это так, так заманчиво! Потому что в этой коробке, от которой Рюдзаки не может отвести взгляд, что-то есть. Пятиугольная форма, тонкие белые стены, блестящая отделка. Всё выглядит так тревожно, но таким образом, что он не может точно сформулировать почему. Будто забытое слово на кончике языка. И по какой-то причине, чем больше он смотрит, тем любопытнее становится. Он уверен, что за этим стоит какая-то значимость, какая-то скрытая связь. Если бы он мог просто вспомнить… В какой-то момент потребность знать переполняет все, даже желание раздражать Лайта. Так что медленно, будто бы подходя к раненному животному, он наклоняется к коробке и одним пальцем открывает её. Рюдзаки ожидал чего угодно, но только не торта. Мягкие коржи, прослойка из клубники, облако взбитых сливок. Через секунду он моргает, и его разочарование лишь усиливается. Ответ казался таким близким, почти осязаемым, будто он уже касался его кончиками пальцев. Это чувство длилось ровно до того момента, пока Рюдзаки не осознал, что его пальцы и вправду во что-то уперлись. Рука, словно жившая своей собственной волей, потянулась вперёд и погрузилась в верхушку торта, покрывая бледную кожу кремом. На мгновение он озадаченно смотрит на свои испачканные пальцы, а затем медленно, почти нерешительно, подносит их ко рту и облизывает. Как только он садится, то сразу же сожалеет о встрече именно здесь. Конечно, как только он начал составлять план, он знал, что ему придется разрешать кое-кому выбирать, где им встречаться. Но даже в этом случае он всё ещё нервничает из-за своего окружения: растения разной формы, пары, хихикающие вместе. Всё это так отличается от тихой атмосферы его комнаты. Одна единственная знакомая вещь – это хаос на столе, заполненный нетронутыми блюдами и бумагами с доказательствами: фотографии, таблицы, бесконечные строки с числами. Он поднимает глаза на парня перед ним, перелистывающего ряд бумаг. Даже с первого взгляда на него, он чувствует себя тревожно. Его волосы, падающие на глаза элегантно, без какой-либо укладки, его пиджак, который хоть и ношен весь день, но всё ещё без складок, его лицо, когда он анализирует бумаги. Это всё так идеально, но нечеловечно, слово ожившая мраморная статуя. Неосознанно, смотря на парня перед ним, Рюдзаки кладёт кусочек торта в рот. Даже если сейчас совсем не до дигастуции, он всё же чувствует нарастающее приятное чувство от сладости, таяющей на его языке. Это не столь важное действие, чтобы кто-то заметил. Но парень напротив него – не просто «кто-то». Лайт поднимает глаза с бумаг, над которыми работал, глаза встречаются с глазами Рюдзаки. Ухмылка появляется на его лице, прежде как он делает вдох, чтобы сказать… – Рюдзаки! И вот он снова здесь. Кто-то трясёт его за плечи. – Рюдзаки, что произошло? Резкие огни, ослепляющие его глаза. Ощущение твёрдого пола, к которому прижата его спина. Звук глубоких вдохов (которые, кажется, и есть его). Всё это способствует стуку в его голове, ощущению, будто мозг из ушей выдавливают. – Эй! – Пальцы впиваются в его плечи. – Ответь мне! Первая мысль, всплывающая в голове Рюдзаки была «Боже, какой-же Лайт-кун раздражающий.» Но потом осознание приходится будто удар – Лайт-кун. Рюдзаки называет парня, стоящего перед ним Лайт-кун. Они близки. Близки. Ближе, чем просто партнеры по расследованию. Насколько близки? Он вновь возвращается к воспоминанию, которое только что увидел, – единственному, что вспомнилось за всё это время. Кофейня, парочки, тарелки, бумаги. Что они там делали? Понятно, что работали над делом. Но как тогда объяснить странное тепло на щеках, адреналин, поднимающийся по венам… Волнение от желания найти все ниточки к ответу. Нить. Всё, что ему нужно, – это нить. Что-то, за чем можно следовать, чтобы вернуться к жизни. То, что свяжет его с прошлым. Но ничего не меняется, и ничто не имеет смысла. Ему не за что ухватиться, чтобы привязаться к чему-либо. Не за что, кроме… Руки, вцепившиеся в волосы, задирают его голову назад, заставляя встретиться с взглядом парня над ним. В любой другой подобной ситуации, Рюдзаки посчитал бы это угрозой, но сейчас он был слишком отвлечён выражением лица Лайта. Оно совсем не похоже на то, которое всплыло в воспоминаниях – нахмуренные брови и сжатые губы так отличаются от той уверенной ухмылки. Только глаза те же. Ясные, острые, чёткие и проницательные – можно буквально увидеть, как в них отражаются его мысли. И этот цвет – тёмно-коричневый, который ассоциируется у Рюдзаки с шоколадом за исключением случаев, когда свет попадает на них неправильно, и они почти выглядят как… – Тебе нужно отдохнуть, – говорит Лайт. Нотка в его голосе заставляет Рюдзаки задаться вопросом, насколько плохо он сейчас выглядит. Если примерно также, как он себя чувствует – то не удивительно, что Лайт заставляет его идти отдохнуть. Поэтому Рюдзаки вместо того чтобы спорить (что он обычно делает только чтобы позлить Лайта) слушается и отправляется в постель. Возможно, будь Рюдзаки менее ослаблен, он заметил бы легкую задержку в шаге Лайта, ошеломленного его покорностью. Возможно, он увидел бы, как расширяются глаза Лайта, когда Рюдзаки без сил падает на кровать. Возможно, он разглядел бы, как Лайт стоит в углу комнаты, окутанный тенями, и просто смотрит на него. Возможно, он сумел бы сдержать тихий звук протеста, вырывающийся из его груди, когда Лайт поворачивается, чтобы уйти. И, что, пожалуй, поразительнее всего, он бы запомнил, что Лайт остался и сторожил его сон. Но ничего этого не происходит. И когда Рюдзаки просыпается на следующее утро в постели, на осознание которой у него уходит несколько мгновений, он не помнит ровным счетом ничего.