Эй, эльф, похимичим?

      Весь вторник Рома чувствовал себя котлом, который поставили на медленный огонь и забыли. Внутри что-то бурлило, переливалось через край, но что именно — он не мог определить. Обычно его эмоции были простыми, как три кнопки на пульте: «злость», «голод» и «хочу спать». Сейчас же добавилась четвёртая, непонятная. Она пульсировала где-то под рёбрами, как второе лишнее сердце, и каждый раз, когда Рома вспоминал зелёные глаза за очками, этот лишний орган выдавал целую барабанную дробь.              Он пытался выследить Антона, но тот словно испарился. На истории они сидели через ряд, и Антон делал вид, что Ромы не существует — даже не обернулся, когда Рома громко спросил у соседа: «Если у Чингисхана было столько детей, чего ж он футбольную команду не собрал?» На биологии Антон уткнулся в микроскоп и рассматривал какую-то гадость, а когда Рома подошёл сзади и спросил: «Ну что, химик, нашёл там свою вторую половинку?», Антон ответил, не поднимая головы: «Да, она похожа на тебя — такая же одноклеточная». И класс заржал. А на большой перемене Антон вообще ушёл в библиотеку и сидел там, как мышь в норе, пока Рома караулил у дверей, делая вид, что читает стенд с объявлениями про выгул собак.              «Он меня игнорирует, — думал Рома, сжимая ложку в столовой так, что она погнулась. — Он специально меня игнорирует. Чтобы я сорвался. Чтобы я подошёл первым. Чтобы я… чтобы я…»              Он не закончил мысль, потому что не знал, чем она кончится. А кончиться она могла чем угодно. Например, тем, что он подойдёт и спросит: «Слушай, а у тебя губы мягкие?». Рома сам испугался этой мысли и чуть не подавился компотом.              «Ты идиот, — сказал он сам себе голосом своего внутреннего завуча. — Ты конченый идиот. У пацана губы как у пацана. Все губы одинаковые. Просто резина. Нет, не резина. Мясо. В смысле, кожа. В общем, ничего особенного!»              Он врал себе. И знал, что врёт. Потому что их столкновение лбами под партой в прошлый раз он помнил до сих пор. И запах яблок. И как пальцы Антона дрожали, когда он поправлял очки. Только губ для полной остановки сердца ещё не хватало!       И вот настал шестой урок. Химия. Рома зашёл в класс с таким чувством, будто его ведут на электрический стул. Сердце колотилось где-то в районе горла, ладони вспотели. Он специально сел на последнюю парту, чтобы быть подальше, но химичка, как назло, объявила:              — Сегодня, дети, мы будем определять наличие кислорода в растворе перманганата калия. Работаете в парах.              И начала разбивать класс на пары. Рома молился всем богам, которых не знал, чтобы его поставили с кем угодно, только не с Антоном. Потому что рядом с этим химиком у него отключались мозги и включалось что-то другое — первобытное и опасное. Не для окружающих, а для самого Ромы.              — Рома, ты с Антоном, — сказала химичка, даже не подняв головы.              Класс захихикал. Кто-то сказал «убьют друг друга». Кто-то «а может, поженятся». Рома послал всех в известном направлении взглядом, но промолчал, потому что за вчерашний день уже выяснил, что это лучший способ не развивать всеобщее чрезмерное внимание к своей персоне. Которое, кстати, раньше его совершенно не колотило. До тех пор, пока не появился Антон.              Тот уже сидел за третьей партой, раскладывал пробирки и штативы с видом фокусника, который готовит реквизит для трюка с распиливанием своего ассистента через магический ящик. Рома плюхнулся рядом, специально громко, чтобы стул жалобно скрипнул — как душа грешника, пинком отправленная в ад.              — Привет, колючка, — сказал Антон, не поднимая головы. — Помогать собираешься или просто продолжишь дышать мне в затылок?              — Я буду контролировать, чтобы ты ничего не взорвал, — буркнул Рома. — А то мне потом отдуваться.              — О, не волнуйся, — Антон, всё ещё не смотря на него, улыбнулся куда-то в увеличительное стекло, и Рому это задело. — Взрыв будет только один. И ты будешь в его эпицентре.              — Это угроза?              — Это прогноз. Как в новостях погоды: сегодня ожидается переменная облачность, возможны осадки в виде твоей гордости.              Антон поднял глаза. Зелёные, с золотыми крапинками, которые Рома заметил ещё в прошлый раз, и которые теперь видел везде, даже когда закрывал глаза. Особенно когда закрывал глаза. Эти крапинки преследовали его в школьных коридорах, в темноте перед сном, да и в целом, видимо, отпечатались на сетчатке. Плавали перед взглядом, как планеты в чужой галактике.              — Держи, — Антон протянул ему колбу с мутноватой жидкостью. — Это раствор перманганата калия. Не выпей случайно.              — А что, вкусно?              — Как твои чипсы, только без ГМО.              Рома хотел огрызнуться, но в этот момент химичка подошла к их парте. Он почувствовал запах её дешёвых, цветочных духов, которые смешивались с запахом реактивов и создавали коктейль, от которого хотелось чихать.              — Антон, ты у нас самый ответственный, — сказала она. — Сходи в лаборантскую, принеси баночку с индикатором фенолфталеина. Она на верхней полке, справа. Рома, помоги ему, там высоко, а ты длинный.              Рома выпрямился и непроизвольно втянул живот. Длинный? Химичка назвала его длинным? Это было почти комплиментом. Он даже не нашёлся, что сказать в ответ.              — Идите быстро, — добавила она. — У нас мало времени.              Лаборантская оказалась тесной клетушкой за доской. Там пахло старыми реактивами, йодом и, почему-то, сладким. Стеллажи с банками-склянками уходили до самого потолка, как многоэтажные дома для сумасшедших учёных. Узкое окно пропускало мутный свет, и в этом полумраке всё выглядело как декорации к фильму ужасов. Или к фильму про сумасшедших учёных, которые влюбляются друг в друга между титрованием и дистилляцией.              — Ну и где твой туфта-фу-хренин? — спросил Рома, озираясь. Голос у него звучал как-то странно, с хрипотцой, будто он только что пробежал стометровку.              — На верхней полке, — Антон указал куда-то вверх. — Я не дотянусь.              Рома задрал голову. На самой высокой полке, прямо под потолком, стояла маленькая коричневая баночка с надписью, которую невозможно было разобрать без телескопа. Она выглядела как реликвия, которую спрятали от посторонних глаз. И от Ромы заодно.              — Я тоже не дотянусь, — признался Рома.              — А говорил, что длинный, — усмехнулся Антон.              — Это химичка сказала. А я ничего не обещал.              Они оба посмотрели на стеллаж. Потом друг на друга. В полумраке лаборантской глаза Антона светились, как два зелёных светофора, которые одновременно разрешали и запрещали движение. Рома почувствовал, как его собственные зрачки расширяются. От темноты или от чего-то ещё.              — Давай я на плечи тебе сяду, — предложил Антон.              — Ты на мои плечи? — Рома представил эту картину. Представил, как Антон забирается ему на плечи, как его бёдра сжимают Ромину голову, как его пальцы запутываются в волосах. От этой картинки у него закружилась голова, и он чуть не врезался в стеллаж. — Ты весишь как мешок соли. Я тебя уроню.              — Тогда ты на мои.              — Я вешу как холодильник. Ты сломаешься.              — Я крепче, чем кажусь, — сказал Антон, и в его голосе промелькнуло что-то такое, от чего у Ромы внутри всё сжалось, как будто его внутренности решили сыграть в гольф и забили мяч прямо в горло.              Они нашли табуретку. Рома встал на неё, потянулся. Пальцы скользнули по банке, но взять не смогли. Не хватало каких-то полсантиметра. Пол-проклятых-сантиметра, которые отделяли его от цели, и, возможно, от чего-то гораздо большего.              — Не достаю, — процедил он сквозь зубы.              — Сейчас, — Антон пододвинул вторую табуретку, встал рядом. — Дай руку.              Он взял Рому за запястье. Пальцы у него были холодные, цепкие, как щупальца осьминога, который решил, что Рома — самый вкусный краб в этом аквариуме. Кожа горела под его прикосновением. Рома почувствовал, как мурашки побежали от запястья вверх по руке, к плечу, к шее, к затылку. Это было похоже на лёгкий удар током — тот самый, когда ты трогаешь контакты батарейки языком и понимаешь, что жить вообще-то больно, но почему-то приятно.              — Хватай.              Рома схватил. Банка послушно легла в ладонь. Но он не спешил слезать. Антон стоял так близко, что Рома чувствовал его горячее, живое, почти обжигающее тепло тела через футболку. Снова запахло яблоками, корицей и ещё чем-то невыразимо притягательным, как запах мокрой земли после грозы или как первый снег, который падает тебе на лицо, и ты понимаешь, что зима всё-таки наступила.              Рома замер. Не мог двинуться. Не потому, что боялся упасть, а потому, что каждая клетка его тела кричала: «Не уходи. Останься здесь. Дыши этим запахом. Смотри на эти белые волосы. Смотри, как они светятся в темноте, как нимб над головой сумасшедшего святого».              — Слезай, — сказал Антон.              — Сам слезай.              — Ты первый залез, ты первый и слезай.              — Это какими такими правилами сейчас подкрепляются твои попытки командовать?              Они замерли. Рома смотрел вниз, на белые волосы, на очки, на бледную шею с бьющейся жилкой. Эта жилка пульсировала в такт его собственному сердцу — или его сердце подстраивалось под неё. Он не знал. Он вообще ничего не знал в этот момент. Только то, что если он сейчас не сделает что-то — что угодно — то его разорвёт изнутри на миллион маленьких кусочков, и эти кусочки будут пахнуть яблоками.              Антон смотрел вверх, на Ромино лицо, и в его зелёных глазах плясали блики от банок. Танцевали как сумасшедшие, как огоньки на воде — эти самые золотые крапинки, которые Рома видел теперь даже при закрытых веках.              — Слушай, — сказал Антон негромко. Голос его звучал как шёпот, хотя вокруг никого не было. — А ты умеешь делать искусственное дыхание?              — Что? — Рома опешил так, что чуть не выронил банку. — Зачем?              — Ну, мало ли. Вдруг кто-то надышится парами. Или, например, упадёт с табуретки и ударится головой. А ты будешь стоять и хлопать глазами. Как рыба на берегу. То есть, бесполезно совершенно.              — Я умею, — буркнул Рома, хотя на самом деле понятия не имел. — Рот в рот, и всё.              — Неправильно. Сначала нужно запрокинуть голову, зажать нос, сделать два вдоха. А потом тридцать нажатий на грудь. Ты хоть что-то помнишь из ОБЖ?              — Я на ОБЖ спал.              — Это заметно. Ты вообще на чём не спишь? На всех уроках, кроме физры, ты выглядишь как разбуженный посреди спячки медведь.              — Я высыпаюсь! — возмутился Рома. — Просто у меня режим такой. Организм экономит энергию.              — Для чего? Чтобы потом тратить её на бессмысленные перепалки со мной?              — Это не бессмысленно! — Рома почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Это… это… тренировка речевого аппарата.              Антон улыбнулся. В полумраке лаборантской его улыбка выглядела почти зловещей, как у стоматолога, который только что включил бормашину и сказал: «Сейчас мы быстро». И от этой улыбки у Ромы внутри всё переворачивалось, как в стиральной машинке на режиме «отжим».              — А давай проверим? — предложил Антон.              — Что проверим?              — Твои навыки. Я буду пострадавшим, а ты — спасателем.              — Ты… ты чё, с ума съехал? — Рома вынужденно слез с табуретки первым и отступил на шаг. Спиной он упёрся в стеллаж, и банки жалобно звякнули, как испуганные колокольчики. — Здесь же школа! Нас увидят!              — Никто нас не увидит. — Антон кивнул на дверь. — Мы за банкой пришли. Дверь закрыта. Все заняты опытами. Химичка в классе. И даже если кто-то заглянет — мы просто тренируемся по технике безопасности. Обязательное мероприятие. У нас есть разрешение. Гипотетическое.              — Это глупо, — сказал Рома, чувствуя, как его собственный голос звучит где-то далеко, будто он не сам говорит, а кто-то другой использует его рот как рупор.              — Ты боишься? — Антон приподнял бровь. Ту самую, одну. Эту бровь Рома ненавидел больше всего на свете. Она была как оружие массового поражения. Одно движение, и все его защитные механизмы разлетались в щепки. — Боишься прикоснуться к другому парню? Или боишься, что тебе понравится?              — Ничего мне не понравится! — выкрикнул Рома. Крик получился слишком громким для такой маленькой комнаты. Банки снова звякнули.              — Тогда докажи. На слабо.              Вот оно. «На слабо». Эти два слова были для Ромы как красная тряпка для быка. Они отключали его мозг, запускали адреналин и превращали его из обычного пацана в отбитого, который готов на всё, лишь бы не уронить своё достоинство.              В третьем классе он съел на спор майского жука и даже не подавился хрустящими на зубах лапками. В пятом — прыгнул с гаража в сугроб, но под снегом оказался асфальт, и две недели он ходил с вывихнутой лодыжкой, но ни разу не охнул. В седьмом классе он поспорил с Димоном, что выпьет стакан школьного компота с уксусом, и потом три дня его тошнило даже от запаха булочек. И каждый раз он знал: лучше сдохнуть, чем сказать «нет». Тем более, если речь идёт о том, чтобы сделать искусственное дыхание красивому белобрысому однокласснику в лаборантской, когда за стенкой идёт урок химии.              — Лады, — сказал он, чувствуя, как сердце ухает вниз, как камень в колодец, и как этот камень тонет, тонет, тонет, а на дне его ждёт что-то тёмное, тёплое и неизведанное. — Но если ты расскажешь…              — Никому не расскажу. Даже своей ручке с котиками. Давай.              Антон отошёл к стене, прислонился к стеллажу, запрокинул голову и закрыл глаза. Очки съехали глубоко к переносице, и Рома зачем-то обратил внимания на тонкие, как паутинка ресницы, искажённые углом обзора через стеклянные линзы. В полумраке лаборантской Антон выглядел как спящий принц из сказки, которую Рома, как повелось, не читал, но картинки рассматривал.              Рома смотрел на его лицо — бледное, с длинными ресницами, с губами, чуть приоткрытыми, как у спящего. Или как у того, кто ждёт. Губы были бледно-розовыми, почти прозрачными в тусклом свете, и Рома вдруг понял, что хочет их коснуться. Не кулаком. Не ругательством. Не «на слабо». А просто. Коснуться. Потому что они выглядят мягкими. Потому что от них пахнет яблоками. Потому что если он не сделает это сейчас, то лопнет, как воздушный шарик, который надували слишком долго.              — Ну? — прошептал Антон, не открывая глаз. Голос его был тихим, спокойным, как вода в болоте, которая двулично скрывает свою опасность под трясиной. — Чего встал? Действуй. Сначала проверь дыхание.              — Как? — спросил Рома. Голос сел до хрипа.              — Наклонись к лицу. Услышишь, дышу я или нет.              Рома наклонился. Его лицо оказалось в двух сантиметрах от лица Антона. Пахло яблоком, теплом, чем-то сладким, как вата в парке аттракционов. Ровное, чуть влажное дыхание касалось его щеки, как крыло бабочки. Рома почувствовал, как его собственное сбилось, как будто кто-то перекрыл кислород. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в соседней школе… И в той, что через дорогу, и в той, что на другой улице.              — Дышишь, — выдавил он.              — Молодец, — Антон улыбнулся, не открывая глаз. Улыбка была ленивой, кошачьей, и от неё у Ромы чуть не подкосились колени. — Теперь запрокинь голову ещё немного. Зажми нос. И сделай вдох.              — Я не буду… — начал Рома, но язык не слушался. Язык был ватным, тяжёлым, как мокрая тряпка.              — Слабо? — перебил Антон.              Рома зажмурился. Он представил, что стоит на краю крыши, а внизу — асфальт. Один шаг — и всё. Или не всё. Или только начало.              Он открыл глаза. Потом понял, что проиграл, если не сделает. Проиграет себе, своей репутации, своему «на слабо», которое было важнее всего на свете.              Зажал Антону нос пальцами. Нос оказался маленьким, холодным, и Рома почувствовал, как кончик носа дрожит от его прикосновения. Или это у него самого дрожали пальцы? Запрокинул голову ещё, и Антон послушно откинулся, обнажив шею, белую, с натянувшимися, как струны, сухожилиями и бьющейся синей венкой. Эта венка пульсировала, как маятник, как сердце, как счётчик, который отсчитывал последние секунды перед взрывом.              И Рома поцеловал его.              Не в губы. Сначала в уголок рта, потому что промахнулся, потому что руки дрожали, потому что он вообще не видел ничего, кроме пятен перед глазами. Губы Антона были чуть солоноватыми на вкус. Потом Антон сам чуть повернул голову, и их рты встретились. Рома не знал, как делается искусственное дыхание, но он знал, как целоваться. И он целовал. Требовательнее, чем планировал изначально. Даже с какой-то претензией. Как будто хотел забрать у Антона весь воздух, всё яблочное дыхание, все его «на слабо» и «ты боишься».              Внутри взорвалось что-то огромное. Не фейерверк. Это было похоже на извержение вулкана, на цунами, на конец света, который наступил неожиданно и оказался почему-то сладким. В голове зазвенело. Громко, но совершенно бесполезно, как сирена посреди апокалипсиса. Он чувствовал только губы, язык, запах яблок и как пальцы Антона гладят его затылок — легко, почти невесомо, как будто он направлял на верную смерть и одновременно успокаивал бытовыми отвлекающими разговорами.              Антон не сопротивлялся. Вторая его рука легла на Ромино плечо. Не отталкивая, а притягивая, как магнит притягивает железо. Губы у него были мягкими, но настойчивыми. И когда Рома на секунду отстранился, чтобы вдохнуть (потому что дышать было нечем, потому что воздух кончился, потому что весь воздух в этой комнате принадлежал теперь только Антону), Антон прошептал:              — Это не искусственное дыхание. Это просто поцелуй.              — А какая сейчас разница? — хрипло спросил Рома.              — Сейчас никакой, — ответил Антон и каким-то судорожным движением потянул его за воротник обратно.              Они целовались снова. Долго, как будто проверяли, кто кого перетерпит. Рома забыл про школу, про химичку с её чихательными духами, про банку фенолфталеина, которую он всё ещё сжимал в руке (банка была тёплой, как живая). Он забыл, кто он, где он и зачем он здесь. Он чувствовал только тепло, только пульс, только как сердце Антона бьётся где-то рядом — или это его собственное сердце выскочило из груди и теперь живёт отдельной жизнью, прижавшись к другому сердцу.              Антон пах не просто яблоками. Он пах чем-то ещё: чем-то глубоким, сложным, как длиннющая многоэтажная формула, которую невозможно выучить. Может быть, это был страх. Может быть, волнение. Может быть, то самое «что-то», которое Рома тоже чувствовал внутри себя. Он втянул этот запах полной грудью и понял, что теперь будет помнить его всегда. Даже если они больше никогда не поцелуются. Даже если завтра Антон переведётся в другую школу. Даже если Земля столкнётся с Марсом, и инопланетяне уничтожат Солнечную систему выстрелом из «Звезды смерти».              Где-то за стеной хлопнула дверь. Кто-то засмеялся. Химичка крикнула: «Не шумите, я сейчас вернусь!»              Рома отскочил, как ошпаренный, и врезался спиной в стеллаж. Банки жалобно зазвенели, как оркестр, который внезапно прервали на середине симфонии. Флаконы зашатались, и Рома инстинктивно выставил руку, чтобы их поймать. Банка фенолфталеина выскользнула из его пальцев и покатилась по полу, как маленький коричневый ёжик, который решил сбежать от семейных проблем в поход за хлебом.              — Тихо, — прошептал Антон, прижимая палец к губам. Улыбка у него была довольная, как у кота, который только что объел весь стол, включая хозяйскую тарелку с оливье.              — Ты… — Рома вытер губы тыльной стороной ладони. Они горели, как будто он целовался с раскалённой сковородкой. — Ты специально это сделал?              — Что именно? — Антон поправил очки, съехавшие на кончик носа. Рома заметил, что пальцы у него чуть дрожат. Это его почему-то обрадовало.              — Подставился. Чтобы я… чтобы мы…              — Чтобы ты научился делать искусственное дыхание, — серьёзно сказал Антон. Глаза у него были огромные за стёклами очков. Зелёные, как два колодца, в которых хотелось утопиться от смешанных чувств. — Это важный навык. А то вдруг кому-то реально станет плохо. А ты будешь бесполезен. Будешь лежать на диване и есть чипсы, пока человечество задыхается.              — Врёшь.              — Немножко, — признался Антон. — Но в целом, полезное дело. Тренировка. Мы же не хотим, чтобы наши знания оставались только теорией.              Он нагнулся, поднял банку фенолфталеина, стряхнул с неё пыль и сунул Роме в руки. Пальцы их снова встретились, но на этот раз Рома руку не отдёрнул. Стоял, сжимая банку, и чувствовал, как тепло перетекает от Антона к нему, как электричество по проводам.              — Держи. Ты достал. Ты — молодец.              — А ты?              — А я просто наблюдал. За техникой безопасности. Искусственное дыхание — это ответственно. Нужен контроль.              Рома хотел сказать что-то едкое, что-то острое, но язык не слушался. Губы всё ещё помнили тепло, и внутри всё дрожало, как желе, как студень, как закипающая над лабораторной спиртовкой колба.              Он чувствовал себя странно. Пустым и полным одновременно. Как будто из него вынули все внутренности, а на их место положили что-то новое, горячее, пульсирующее. Это что-то не имело названия. Оно просто было. И Рома не знал, что с ним делать.              — Завтра, — сказал Антон, открывая дверь лаборантской. — После уроков. Опять химия. Продолжим тренировки.              — Какие тренировки? — спросил Рома, хотя уже знал ответ.              — Искусственного дыхания. У тебя техника хромает. Запрокидывать нужно сильнее. А то неудобно. Я чуть шею не свернул.              Он вышел, белые волосы сверкнули в свете ламп, как сигнальная ракета, которая взлетает в ночное небо и освещает всё вокруг, и тебе от этого становится страшно, потому что ты видишь то, что было скрыто в темноте раньше.              Рома остался стоять с банкой в руках, чувствуя, как сердце колотится где-то во рту, как запертая за зубами птица.              — Что за нахуй? — прошептал он.              Банка молчала. Только этикетка шуршала под пальцами.              Рома вышел в класс. Химичка посмотрела на него, на банку.              — Долго вы там. Заблудились?              — Искали, — буркнул Рома, подходя к парте.              Антон сидел с абсолютно невинным видом и переливал воду из пробирки в пробирку. Но уголки его губ подрагивали. И уши были розовыми. Рома заметил это, и почему-то ему стало легче. Он не один сходил с ума. Они сходили с ума вместе.              — Я отвечаю за раствор, — бесстрастно проговорил Антон, когда Рома плюхнулся на стул рядом с ним и мученически уставился на пробирки. — А ты записывай наблюдения. Если сможешь, конечно, разобрать собственный почерк.              — А чего его разбирать? — буркнул Рома, беря ручку. — Главное, что процесс идёт.              — Процесс идёт, — тихо повторил Антон, наливая марганцовку в пробирку. — Это ты точно подметил.              Рома покосился на него. Антон делал вид, что полностью поглощен реактивом, но уголки его губ всё ещё подрагивали.              Дальше они работали молча. Антон капал, смешивал, записывал что-то в тетрадь. Рома сидел, положив подбородок на кулак, и просто смотрел. Не на пробирки. На руки Антона. На то, как длинные пальцы держат колбу, как переворачивают штатив, как поправляют очки. Это было завораживающе — как наблюдать за хирургом, который делает сложную операцию, или за диджеем, который сводит треки.              — А что ты там делаешь? — спросил Рома, кивая на колбу.              — Определяю наличие кислорода. Марганцовка при нагревании разлагается, выделяется газ. Если внести тлеющую лучинку — она вспыхнет.              — А можно я тлеющую лучинку сам внесу? — спросил он.              — Ты сожжёшь школу.              — Я аккуратно.              — Ты не умеешь аккуратно. Ты умеешь только громко и с матом.              — Это талант.              — Это диагноз.              Но Антон всё же протянул ему лучинку — длинную деревянную палочку. Рома взял её, поднёс к спиртовке. Лучинка занялась маленьким жёлтым огоньком.              — Теперь затуши, — сказал Антон. — Чтобы тлела, а не горела. Подуй. Рома подул. Огонь погас, остался красный уголёк, который мерцал на конце, как глаз циклопа.       — Ну, теперь вставляй. — Антон отодвинулся, освобождая место у колбы.              Рома наклонился, сунул лучинку в горлышко. Тлеющий кончик коснулся газа и вспыхнул ярким пламенем. Рома дёрнулся, чуть не выронил палочку, но вовремя спохватился.              — Во, — сказал он. — Красиво.              — Кислород, — кивнул Антон. — Реакция прошла успешно.              — Молодцы, мальчики, — сказала химичка, заглядывая в колбу. — Работа чистая. Антон, пять. Рома, ты сегодня был небесполезен — четыре.              — Четыре?! — возмутился Рома. — А за что четыре? Я лучинку нёс!              — За то, что не спал, — ответила химичка и пошла дальше.              Антон тихо засмеялся. Рома покосился на него — и вдруг понял, что смотрит на его улыбку как заворожённый. Солнечную, тёплую, без капли язвительности.              — А зачем нам нужен был этот твой… Нафталин.              — Ты про фенолфталеин? — Антон капнул из пипетки в пробирку. Раствор стал розовым, потом малиновым, потом резко выцвел до прозрачного. — Индикатор. В щелочной среде розовеет, в кислой — бесцветен.              — А если бы не было кислоты?              — Тогда было бы скучно. Как на уроке литературы.              — Марья Ивановна обидится.              — А ты передашь? — Антон повернулся к нему, и их плечи почти соприкоснулись.              Антон снова капнул из другой склянки, и раствор мгновенно вспыхнул густым карминным оттенком, как закат над гаражами.              — Видишь? Чем выше концентрация, тем ярче цвет.              — А у тебя, — Рома вдруг почувствовал, как уши снова начинают нагреваться. — Какая концентрация?              Антон замер на секунду. Пробирка в его руке чуть дрогнула.              — Ты про что? — спросил он, и голос у него сел на полтона.              — Про всё, — ответил Рома, глядя прямо в зелёные глаза. — Про твою… ну, эту. Концентрацию. На меня.              В классе было шумно — соседняя парта что-то взорвала, химичка ругалась. Но в их маленьком уголке повисла такая тишина, что Рома слышал, как пузырьки в пробирке лопаются, один за другим.              — Боюсь, что у меня нет подходящего индикатора, — сказал Антон наконец, очень тихо. — Шкала слишком короткая. Прибор зашкаливает.              И отвернулся к столу, принимаясь мыть пробирки. Спина у него была прямая, но Рома видел, как напряжены лопатки под толстовкой.              Звонок прозвенел резко, как выстрел. Класс взорвался голосами, скрипом стульев, топотом. Антон встал, закинул рюкзак на плечо и вышел, не оборачиваясь. За ним потянулись остальные — Димон, Анька с бантиками, Жека, Колян. Кто-то хлопнул Рому по плечу, кто-то крикнул «бывай». Рома не ответил.              Через минуту класс опустел. Только химичка собирала пробирки у доски, бормоча что-то про нерадивых учеников.              Рома заметил, что Антон забыл на парте ластик. Тот самый, в виде кактуса. Протянул руку, сжал резинку в кулаке. Кактус был холодным, ребристым, и пахло от него почему-то яблоками, хотя ластики вообще-то должны пахнуть резиной.              — Крыша отчалила в дальнее плавание, — сказал он пустому классу. — Капитально. Без гарантий по техобслуживанию.              Он встал, поправил стул и пошёл к выходу, насвистывая что-то себе под нос. Ластик лежал в кармане. И, кажется, согрелся.