Эй, эльф, похимичим?

      После той лабораторной Рома ходил как шальной. Нет, не так. Как электрический ток, который забыли заземлить. Он искрился, гудел и мог ударить любого, кто прикоснётся в неправильном месте. А неправильным местом было абсолютно всё, что не касалось Антона.              Он принял это. Без паники, без трёхдневного запоя и без разговоров со своим псом (ну, почти без разговоров). Он просто проснулся в одно утро и подумал: «Мне нравится этот белобрысый химик с ручкой в котиках. Он меня бесит, он меня заводит, он умнее меня в сто раз, и я хочу его целовать. И всё. Точка. Кто против — идите лесом».              Он не знал, как это называется. Гей? Би? Просто ебанутый? Ему было всё равно. Он знал только одно: когда Антон рядом, у него внутри всё поёт. А когда нет — молчит. Как приёмник, который поймал единственную волну и боится её потерять.              Они встречались в лаборантской после уроков. Тренировали «искусственное дыхание». Техника у Ромы всё ещё хромала — он слишком сильно кусал губы и слишком часто забывал дышать. Но Антон терпеливо поправлял: «Запрокидывай сильнее», «Не так сильно жми на нос», «Язык убери, ты не в порно». Рома огрызался: «Сам ты порно», «Если ты сейчас не заткнёшься, я сделаю тебе искусственное дыхание языком в нос». Антон смеялся. И Рома готов был слушать этот смех вечность.              Но сегодня всё пошло не по плану.              Это случилось на большой перемене. Рома стоял у столовой, жевал пирожок с повидлом и спорил с Димоном, чья очередь сегодня чистить картошку на технологии. Димон настаивал, что Рома проиграл в «камень-ножницы-бумага». Рома настаивал, что Димон мухлевал. Аргументы были железобетонные: оба орали друг на друга, размахивая руками, как ветряные мельницы.       Внезапно Рома услышал голос. Не тот, который хотел бы услышать. Голос, от которого у него внутри всё оборвалось.              — Эй, белобрысый, очки сними, а то я подумаю, что ты из спецприёмника сбежал.              Рома повернул голову. У лестницы, ведущей на третий этаж, стояли трое. Старшаки. Рома знал их в лицо — 11-й «Б», отморозки ещё те. Главный — Косой, так его прозвали за вечно склонённую набок голову, хотя в остальном он был прямой, как арматура. С ним — Хрящ и Сыч. Троица, которая терроризировала младшие классы, отжимала деньги и вообще вела себя крайне вызывающе.              А перед ними стоял Антон. Один. С рюкзаком за спиной. Книжка в руке, кажется, та самая, в жёлтой обложке.              — Ты чё, оглох, очконавт? — сказал Хрящ, толкая Антона в плечо. — С тобой разговаривают.              Антон не упал. Удержался, поправил очки и ответил спокойно, как на уроке:              — Я слышу. Просто не считаю нужным отвечать на оскорбления, которые не дотягивают даже до уровня школьной самодеятельности.              — Ого, — сказал Косой, наклоняя голову ещё сильнее. — А он борзый. Слышь, ты чё, самый умный?              — Не самый. Но умнее вас — точно. Это не сложно, если ваш коллективный IQ не превышает температуру за окном в январе.              Сыч заржал. Но Косой не засмеялся.              — Ты, белобрысый, кончай выёживаться. Дай телефон, покататься. А то мы тебя сейчас за шкирку вынесем и штаны снимем. Будешь бегать за нами голым задом.              — Мой телефон — моя личная собственность. Ваши руки — ваша проблема. Предлагаю разойтись мирно, пока я не начал читать лекцию о вреде курения и дефиците серого вещества.              — Ты чё, угрожаешь? — Хрящ шагнул вперёд, сжимая кулаки.              — Предупреждаю. Это разные вещи. Угроза — это «я тебя убью». Предупреждение — это «ты сейчас об меня зубы сломаешь».              Косой двинул Антона в грудь. Не сильно, скорее для острастки. Но Антон отшатнулся, ударился спиной о стену, и книжка выпала из рук.              — Ой, книжечка упала, — сказал Косой, наступая на неё ногой. — Сейчас мы её потопчем. Чтобы ты знал, как разговаривать со старшими.              Рома не помнил, как оказался рядом. Он просто отбросил пирожок, который только-только собрался залететь ему в рот, и рванул с места так, что подошвы кроссовок задымились. Димон что-то крикнул вслед, но Рома уже не слышал.              Он влетел в троицу как таран. Оттолкнул Хряща, схватил Косого за воротник и вжал его в стену рядом с Антоном.              — Ты чё творишь, мудила? — рявкнул Рома так, что у Косого, кажется, волосы на затылке зашевелились.              — Пятифан? — Косой скосил глаза (и так косые, а тут вообще съехали). — Ты чё, за ботаника заступаешься? Он тебе кто?              — А тебе какая хуйня? — Рома встряхнул его за воротник так, что зубы клацнули. — Это мой человек. Понял? Мой. Тронешь его — я тебе руки вырву и засуну так глубоко, что ты свои же пальцы в горле нащупаешь, когда икать начнёшь.              — Ты охренел, Ром? — подал голос Хрящ, пытаясь зайти сбоку. — Он же петух. Ты что, тоже из этих?              Рома развернулся так резко, что Хрящ отшатнулся.              — Слушай сюда, кабан. Ещё раз назовёшь его петухом — я тебя сделаю петухом. В прямом смысле. Отрежу и вставлю в известную дырку. Твоя мама будет плакать, но это будут слёзы радости, потому что она наконец родила не ебаное чмо, а памятник гениальности дизайнерской мысли.              — Ром, — сказал Антон тихо. — Не надо.              — Заткнись, — бросил Рома, не оборачиваясь. — Я разберусь.              Косой попытался вырваться, но Рома приложил его затылком о стену — не сильно, но ощутимо.              — Ты чё, дебил? — заорал Косой. — Ты за кого? За пидора?              — Повтори, — сказал Рома спокойно. Так спокойно, что даже сам испугался. — Повтори, и я тебе язык вырву и на нем удавлю.              — Рома, хватит, — Антон положил руку на Ромино плечо. — Пусти его.              — Не пущу.              — Пусти. Пожалуйста.              Рома услышал это «пожалуйста» и замер. Антон никогда не говорил «пожалуйста». Он говорил «спасибо», «будьте любезны» и «я вам очень признателен», но это было с издёвкой. А сейчас — без. Просто, тихо, почти испуганно.       Эта микросекунда стала фатальной.              Косой дёрнулся, вывернулся из захвата и со всей дури заехал Роме кулаком в скулу. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли звёздочки. Нет, не звездочки. Целый парад планет. Рома успел подумать: «Юпитер похож на яблоко», прежде чем инстинкты взяли верх над задумчивостью.              — Ах ты пёс! — Рома мотнул головой, сбрасывая пелену, и мир снова стал чётким, как после фокуса микроскопа.              Второго удара не последовало. Потому что Рома уже не был человеком. Он превратился в природное явление. Ураган. Цунами. Тайфун, которому наступили на хвост.              Он схватил Косого за шкирку, развернул и вмазал коленом в солнечное сплетение так, что тот сложился пополам, как складной метр. Хрящ попытался зайти сбоку, получил локтем в челюсть и отлетел к стене, оставив на ней мокрое пятно то ли от слюны, то ли от слёз. Сыч, самый шустрый, рванул было на помощь, но Рома, даже не глядя, отправил ему в нос прямой правой — хрустнуло, как будто кто-то переломил сухую ветку.              — Ещё? — рявкнул Рома, поворачиваясь к поверженному трио. Кровь на костяшках, дыхание как у паровоза, глаза горят адским пламенем. — Кому добавки? У меня сегодня хорошее настроение. Бесплатно. Акция.              Косой, сидя на полу, промычал что-то нечленораздельное и попытался встать. Рома наступил ему на ногу — не сильно, чисто символически.              — Лежи, мудила ссыкливая. Я сказал: не трогать моего человека. Я плохо объяснял? Может, повторить на языке жестов? У меня обе руки свободны.              Хрящ и Сыч уже ползли к выходу. Косой, поняв, что битва проиграна, затравленно посмотрел на Рому и прохрипел:              — Ты… ты труп.              — Я уже слышал. Иди, оформляй предсмертное завещание. Только сначала вымой пол там, где нассал от страха.              Косой поднялся, пошатываясь, и побрёл за своими. На лестнице он обернулся, попытался что-то сказать, но передумал и просто сплюнул кровью на ступеньки.              Толпа, которая успела собраться вокруг, зашумела, загалдела и начала рассасываться. Кто-то свистнул, кто-то сказал: «Пятифан красава», кто-то посочувствовал старшакам. Димон подошёл было с вопросом, но Рома так на него посмотрел, что Димон передумал и растворился в коридоре.              Рома повернулся к Антону.              Тот стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на него так, как будто видел впервые в жизни. В зелёных глазах не было привычной насмешки. Не было золотых крапинок. Только… изумление. Чистое, первобытное, не замутнённое ни каплей иронии. И ещё что-то, похожее на страх. Но не «перед», а «за».              — Ты в порядке? — спросил Рома, вытирая разбитые костяшки о джинсы.              — Я… — Антон открыл рот, закрыл. Снова открыл. Это было настолько не похоже на него — потерять дар речи, — что Рома чуть не засмеялся, но сдержался. — У тебя кровь.              — Не моя, — машинально соврал Рома. Провёл пальцем по разбитой скуле, посмотрел на красное пятно. — Ладно, немножко моя. Но это ерунда. Заживёт.              — Нет, это не ерунда. У тебя рука…              — Антош, — Рома шагнул ближе, заслоняя его от любопытных взглядов, которые всё ещё шарили по коридору. — Слушай сюда. Каждый должен заниматься своим делом, понял? Ты — своей химией. Со своими пробирками, индикаторами и всеми этими… фуфло-мицинами. А я разбираюсь с мудаками. Не лезь в мою часть.              — Я не лез…              — Лез. Сказал «пожалуйста» — и я отвлёкся. Ты, блять, сказал «пожалуйста», и я пропустил удар в голову! Если бы у Косого был кастет, меня бы сейчас скорая увозила. А ты бы стоял и хлопал глазами. И никакое искусственное дыхание не помогло бы. Даже настоящее, с нажатиями на грудь.              Антон сглотнул. Кадык дёрнулся как рыбка, попавшая на крючок.              — Я… я просто не хотел, чтобы ты…              — Чтобы я что? Защищал тебя? — Рома усмехнулся, и от этой усмешки у Антона, кажется, ещё больше расширились глаза. — Я им сказал: моих не трогают. А если трогают — я превращаю их в фарш. И не надо меня отвлекать своими «пожалуйста». Договорились?              Антон молчал. Просто смотрел. И Рома вдруг заметил, что его лицо, обычно бледное, как бумага для принтера, сейчас покрыто румянцем. Не от испуга. От чего-то другого.              — Ты… — начал Антон и запнулся.              — Что?              — Ты идиот.              — Это я знаю.              — Не просто идиот. Ебанутый идиот. На троих полез. С голыми руками.              — А что мне надо было делать? Смотреть, как они тебя забивают?              — Я бы сам справился.              — Ага, вижу. Твоя бензопила сломалась на первом слове «очконавт». — Рома оглянулся. Коридор почти опустел. Только где-то в конце мелькнула фигура завуча, но, к счастью, свернула в другой конец. — Пойдём отсюда. Не хочу объясняться перед училками.              — Куда?              — В пустой класс. Или на чердак. Или куда-нибудь, где нет людей.              Он схватил Антона за руку. Не за рукав, а за запястье, голыми пальцами, перепачканными кровью. Антон не отдёрнул. Только тихо выдохнул.              Они прошли через полшколы, петляя, как зайцы, уносящие ноги от охотников. Заглянули в лаборантскую — закрыто. В раздевалку — там кто-то был, слышался смех. Наконец Рома толкнул дверь кабинета биологии, который всегда закрывали на ключ, но Рома знал, что дверь поддаётся, если дёрнуть посильнее и чуть вверх.              Дверь поддалась. Они зашли внутрь. Пахло формалином, сухими листьями гербария и пылью.              — Садись, — кивнул Рома на стул возле учительского стола.              — У меня нет аптечки, — сказал Антон, глядя на его разбитую губу.              — А я и не просил. Садись, говорю.              Антон сел. Рома опустился на корточки перед ним, чтобы смотреть снизу вверх. Антон не отрывал взгляда от его лица, зрачки расширились в полумраке.              — Ты чего так смотришь? — спросил Рома.              — Ты… ты был как ненормальный.              — А я и есть ненормальный. Ты только сейчас понял?              — Нет, я давно понял. Но чтобы так… из-за меня…              — Не из-за тебя. Из-за того, что они трогали моё. А моё — это святое. Даже если это ботаник с ручкой в котиках.              Антон открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только снял очки, протёр их краем футболки и надел обратно. Жест был привычный, автоматический, но сейчас Рома увидел в нём что-то уязвимое. Как будто Антон спрятался за очками.              — Рома, — тихо сказал Антон. — Ты мог пострадать.              — Не мог. Я бессмертный.              — Ты не бессмертный. Ты просто дурак.              — Это одно и то же.              Они помолчали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, раздались голоса — но далеко, не здесь.              — Дай посмотрю, — сказал Антон, беря Ромино лицо в ладони и поворачивая к свету. Провёл пальцем по скуле, чуть выше разбитого места. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. — Синяк будет. Красивый. Фиолетовый с желтизной.              — Ты ещё скажи, что тебе нравится.              — Не нравится. Но на тебе даже синяки выглядят… по-своему.              — Это комплимент?              — Это наблюдение.              Они помолчали. Солнце за окном садилось, и класс наполнился оранжевым светом, как банка с апельсиновым соком. Казалось, воздух стал густым и сладким, и его можно было пить или разливать по пробиркам, как фенолфталеин или раствор перманганата калия.              Антон сидел в этом оранжевом мареве, и солнце, которое било прямо в окно, вплетало лучи в его белые волосы, делая их светящимися, как нити из расплавленного стекла. Очки блестели. Два маленьких солнца отражались в стёклах, пряча зелёные глаза за золотистыми бликами. Но Рома и так знал, что там, под этими бликами. Два донышка от бутылок спрайта, которые уже неделю не дают ему спать по ночам.              И Рома смотрел. Смотрел и чувствовал, как внутри у него всё замирает. Не как перед дракой, там сердце колотится как бешеное, адреналин, кулаки сжимаются. А по-другому. Тихо. Как будто кто-то нажал на паузу во всём мире, и осталась только эта картинка: оранжевый класс, белые светящиеся волосы, очки в золотых бликах, и тишина, которую не хочется нарушать даже дыханием.              «Вот оно, — подумал Рома. — То самое. О чём в книжках пишут. И в песнях поют. И о чём Димон рассказывал, когда влюбился в ту дуру из параллельного класса. А я думал, он врёт».              Он не врал. Просто Рома никогда раньше не чувствовал ничего подобного. С девчонками было весело, интересно, иногда даже мокро и тесно. Но чтобы вот так — сидеть в пустом классе, с разбитой губой, и смотреть, как у пацана светятся волосы, и чувствовать, что если это сейчас закончится, то ты умрёшь, — такого не было никогда.              Внутри разливалось что-то тёплое. Как будто поставили чашку горячего чая с мёдом, и этот чай растекается по рёбрам, по животу, по пальцам рук и ног. И сердце бьётся, но не испуганно, а спокойно, ровно, как часы, которые наконец-то завели после долгого простоя.              — Антон, — сказал Рома.              — М?              — Ты сейчас выглядишь так, будто я тебя не целовал уже целую вечность.              — А ты выглядишь так, будто тебе нужна медицинская помощь. Или хотя бы пластырь.              — Пластырь заклеит губу, но не заклеит дыру в сердце.              — У тебя дыра в сердце?              — Отверстие. Для вентиляции. Через него туда залетают яблочные пироги.              На самом деле он хотел сказать кое-что другое. Но не сказал. Потому что такие слова в пустом классе биологии, с разбитой мордой и привкусом крови на губах, звучат как-то неправильно. Или правильно, но слишком страшно.              Антон улыбнулся. И в этой улыбке, оранжевой, закатной, Рома увидел всё, что хотел сказать, но не сказал.              Они вышли из школы, когда солнце уже спряталось за крыши. Небо над головой было ещё светлым, но каким-то выцветшим, как старые джинсы после сотой стирки. Фонари только начинали загораться — тускло, нехотя, будто их разбудили от зимней спячки.              Рома шёл и чувствовал, как ноет скула. Губа распухла и мешала говорить нормально, но он всё равно говорил. Потому что молчать с Антоном было страшнее, чем говорить с разбитым лицом.              — Ну что, химик, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, но выходило с присвистом через разбитую губу. — Как тебе сегодняшняя драма? Я прямо как в кино. Только без каскадёров.              — Как в кино не для слабонервных, — ответил Антон, идя рядом. — Я думал, ты убьёшь кого-нибудь. У тебя глаза были как у… не знаю. Как у зомби.              — У меня всегда такие глаза, когда я злой.              — Ты всегда злой?              — Только когда вижу, как кто-то трогает моё.              — Я не твоё.              — А чьё?              Антон промолчал. Но Рома заметил, как его уши снова стали розовыми. Даже в сумерках было видно.              Они шли по знакомой дороге. Мимо гаражей, мимо детской площадки с качелями, которые скрипели на ветру, как престарелые бабушки. Рома чувствовал, как плечо Антона иногда касается его плеча. Случайно или нет, но каждый раз от этого касания по телу пробегала искра.              — Слушай, — сказал Рома, когда они подошли к скамейке у подъезда Антона. — Ты в пятницу чем занят?              Антон остановился. Посмотрел на него через очки, и в полумраке его глаза казались почти чёрными, но золотые крапинки всё равно горели, как угольки в костре.              — В пятницу? — переспросил он. — Домашка. Потом, наверное, книжка. А что?              — Да так. — Рома засунул руки в карманы и начал раскачиваться на пятках. — У меня никого не будет. Мама уедет на дачу. На все выходные. Я один.              — И ты боишься оставаться один? — Антон приподнял бровь. Ту самую, одну.              — Не боюсь. Просто… скучно будет. Димон занят, Лёха у бабушки, Жека в какую-то онлайн-игрушку рубится, а я один, как пень в лесу.              — Пень в лесу не один. Вокруг него деревья.              — Ты понял, о чём я.              Антон помолчал. Рома чувствовал, как сердце колошматится в башке, как обезумевшее, и злился на себя за это. Он же просто приглашает. Ну, в гости. Ну, посмотреть фильм. Ну, может, ещё что-то. Но это же нормально.              — Ты меня приглашаешь? — спросил Антон, и в его голосе скользнуло что-то такое, от чего у Ромы внутри всё перевернулось и вытянулось по стойке «смирно».              — А ты придёшь?              — А что там будет?              — Ну, пиццу закажем. Посмотрим что-нибудь. Ты расскажешь мне про свою химию, а я расскажу тебе, как правильно бить в челюсть.              — Я уже видел, как ты бьёшь в челюсть. Мне хватило.              — Тогда я расскажу тебе, как правильно отбивать бумажки на уроке литературы.              Антон усмехнулся. Но улыбка была какая-то нервная, дрожащая, не такая, как обычно.              — Рома, — сказал он тихо.              — Что?              — Ты понимаешь, зачем ты меня зовёшь?              Рома замер. Слова застряли в горле, как скомканные партизанские бумажки, исписанные государственными тайнами и впопыхах проглоченные перед вражеским обыском.              — Ну… — начал он и замолчал. Потом собрался с духом, как перед прыжком с тарзанки. — Понимаю.              — И что ты понимаешь?              — Что мы останемся одни. Что будет темно. Что никто не придёт. И что я… — Он запнулся, сглотнул. — Что я хочу, чтобы ты пришёл. Не для того, чтобы болтать о том, как бить в челюсть. И даже не для того, чтобы болтать о том, как отбивать бумажки.              Антон смотрел на него. Золотые крапинки в глазах теперь не просто горели, а танцевали дьявольскую аборигенскую чунга-чангу на костях неудачно пришвартовавшихся конкистадоров.              — Ты уверен? — спросил Антон.              — Я в себе вообще не уверен. Но в этом — да.              Антон покачал головой. Потом улыбнулся. Солнечно, тепло, без капли яда.              — Ты идиот, — сказал он.              — Я знаю. Так придёшь?              — Приду. Но только если ты пообещаешь не драться. Хотя бы один вечер.              — Не могу обещать. Вдруг пицца будет невкусная.              — Тогда я сам тебя ударю.              — А это уже интересно.              Они стояли друг напротив друга, и Рома чувствовал, как между ними натягивается что-то невидимое. Как канцелярская резинка, которую тянут в разные стороны, и она вот-вот лопнет, и обоим достанется по первое число.              — В пятницу, — сказал Антон. — Во сколько?              — В семь. Я адрес скину.              — А ты не забудешь?              — Я ничего про тебя не забываю.              Антон покраснел. Покраснел так, что даже в темноте было видно.              — Спокойной ночи, Рома, — сказал он, отворачиваясь к двери.              — Спокойной ночи, эльф. И… спасибо.              — За что?              — За то, что не убежал. За то, что сказал «пожалуйста». За то, что смотрел на меня, как на человека, а не как на кусок мяса.              Антон остановился на пороге. Не оборачиваясь, сказал:              — Ты не кусок мяса. Ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Ты самый невыносимый человек из всех, кого я встречал. И я, кажется, начинаю к этому привыкать.              Дверь закрылась. Рома остался стоять, чувствуя, как у него внутри всё поёт. Не как приёмник, а как целый оркестр, у которого наконец-то появился дирижёр.              Он сунул руки в карманы и пошёл домой по сгущающимся, тёплым сумеркам. Скула болела, губа распухла, но это была самая приятная боль в его жизни.              «Пятница, — думал он. — Только бы дожить до пятницы».