Эй, эльф, похимичим?

      В пятницу Ромина мама уехала на дачу «проветрить голову и вскопать грядки». Рома остался с ключами, двумя тысячами рублей на пиццу и эрекцией, которая начиналась каждый раз, когда он представлял белые волосы на своей подушке.              Антон пришёл ровно в семь. С рюкзаком, в котором, как выяснилось, лежали учебники («я правда думал, что мы будем делать химию»), пачка сока и сменная футболка («мама сказала, вдруг ты меня чаем обольёшь»).              — Твоя мама очень предусмотрительная, — сказал Рома, открывая дверь. — Только я чаем не обливаю. Я обливаю более интересными вещами.              — Например, своим позорным остроумием? — уточнил Антон.              — Вот именно. Заходи, эльф.              Антон перешагнул порог и оказался в пространстве, которое одновременно напоминало музей советского быта, холостяцкую берлогу и место, где время остановилось где-то в районе 2006 года.              Сначала в нос ударил запах. Смесь жареной картошки (вчерашней), псины (сегодняшней) и чего-то неуловимо мужского, возможно, старых носков или дезодоранта «AXE», который маскирует всё, но не себя. Коридор был узким, как купе поезда. На крючке висела Ромина куртка с оторванным рукавом («Полкан, сука, сжевал, но я его потом простил») и два одинаковых зонта — оба сломанные.              В зале, куда Рома гордо повёл гостя, царил атмосфера уютного хаоса с элементами постапокалипсиса.              На стене висели постеры с «Королём и Шутом». Не просто постеры, а вырванные из журнала страницы, приклеенные строительным скотчем. Рядом висела репродукция Шишкина «Утро в сосновом лесу», но медведи на ней были изрисованы чёрным маркером — им пририсовали пивные банки.              — Это мама пошутила, — сказал Рома, перехватив взгляд Антона. — Она вообще любит искусство.              — Чувства взаимны?              — Искусство в шоке.              Ковёр на полу когда-то был бордовым с бежевым узором, но теперь его цвета можно было описать только как «бывший бордовый» и «неопределённо-бежевый». На ковре виднелись проплешины — следы деятельности живого существа.              — Ого, — сказал Антон, показывая на выгрызенный угол. — Это… фактурно.              — Полкан считает, что ковёр — это враг, и с ним нужно бороться.              Рома свистнул. Из-под тахты сначала донеслось сопение, потом — тяжёлый вздох, и оттуда выползло нечто.              Полкан оказался дворянином непонятной породы. Он был размером с небольшого пони, цвета несвежего снега, с одним ухом, стоящим торчком, и другим, поникшим, как флаг после траура. Морда его выражала глубокую философскую скорбь, а глаза — бесконечную усталость от этого мира.              — Это Полкан, — представил Рома. — Полкан, это Антон. Не ешь его, он мой.              Пёс посмотрел на Антона долгим взглядом, полным оценки. Затем медленно подошёл, обнюхал штанину чёрных скинни-джинсов, край футболки, и, видимо, удовлетворившись, лизнул Антону руку. Язык был шершавый, как наждачная бумага, и мокрый.              — Кажется, ты принят, — сказал Рома. — Полкан людей не лижет. Он их игнорирует или облаивает. Ты первый, кого он облизал за три года.              — Мне что, гордиться?              — Как хочешь. Но это почётно.              Полкан, выполнив ритуал знакомства, снова забрался под тахту и засопел.              На подоконнике стояла банка с геранью. Герань была засохшая, но упрямо зелёная, как будто забыла, что должна была умереть три года назад.              — Это мамина гордость, — сказал Рома. — Она поливает её, когда вспоминает. Раз в две недели.              — Цветок-герой.              — Он наш талисман.              И, наконец, кухня. Оттуда доносились запахи, которые окончательно убедили Антона, что он попал в иную реальность. На плите стояла кастрюля с чем-то, что когда-то было супом. Рядом — хлебница, из которой выглядывал кусок хлеба с плесенью, похожей на карту звёздного неба.              — Мы это не едим, — торопливо сказал Рома. — Это декоративный суп. Мама его варит для настроения.              — Для чьего?              — Для своего. Она считает, что если суп не варить, то квартира перестаёт быть домом.              — А хлеб с плесенью?              — Это эксперимент. Ты же химик, оцени.              Антон оценил и решил, что химия здесь бессильна. Нужен вызов МЧС.              Полкан снова вздохнул из-под тахты. Вздох был такой глубокий, что по комнате прошёл сквозняк.              — Слушай, — сказал Антон. — А Полкан ест эту… декоративную плесень?              — Полкан ест всё, что не двигается слишком быстро. Однажды он съел мой паспорт. Пришлось восстанавливать.              — Зачем ему паспорт?              — Хотел свалить в Турцию. Не пустили.              — Кто?              — Пограничники в ветеринарной клинике. Сказали, прививок нет.              Антон засмеялся. Смех получился неожиданно расслабленным и искренним, и Рома поплыл, как снеговик по весне.              — Знаешь, — сказал Антон, отсмеявшись, — у тебя очень… аутентичное жильё.              — Спасибо. Я говорил маме, что мы живём в музее, а она говорила: «Зато не скучно».              Они сели на тахту. Рома включил музыку — «Король и Шут» на средней громкости, чтобы не вызывать тётю Люду снизу. Антон поморщился, но промолчал. Съели пиццу с ананасами (потому что Антон сказал «хочу с ананасами», а Рома даже не подумал спорить). Выпили чай из треснутых кружек. Потом сидели, смотрели друг на друга, и воздух стал густым, как сироп.              — Ну, — сказал Рома, когда пауза затянулась. — Химию будем учить?              — Можно, — Антон пожал плечами. — А можно и не химию.              Рома потянулся и поцеловал его. Медленно, смакуя. Губы у Антона пахли чаем и ананасами. А когда Рома провёл языком по нижней губе, тот открылся — послушно, даже с каким-то облегчением.              Поцелуй длился, наверное, минуту. Или час. Рома потерял счёт времени. Руки сами нашли край Антоновой футболки. Пальцы скользнули под ткань, на живот — горячий, чуть влажный. Антон выдохнул в рот.              — У тебя руки как наждачка, — прошептал он.              — А у тебя живот как шёлк. Это компенсация.              — Ты сравнил мою кожу с тканью для трусов?              — С очень дорогой тканью.              Они поцеловались снова, и теперь уже руки пошли гулять смелее. Рома стянул с Антона футболку: сначала за край, потом через голову, зацепившись за очки. Очки упали на подушку, и Антон остался без привычной защиты в виде стёкол — с голым торсом, бледной кожей, редкими веснушками на плечах и двумя вставшими от волнения сосками.              — О, — сказал Рома. — А ты ничего.              — Заткнись.              — Я серьёзно. Ты похож на… не знаю. На ангела, который случайно залетел в мою берлогу.              — Ты видел хоть одного ангела?              — Ты первый.              Антон покраснел так, что даже уши стали розовыми. Он потянул Рому за футболку в ответ — неуклюже, потому что пальцы дрожали. Футболка застряла на голове, и Рома на секунду ослеп, запутавшись в рукавах. Они оба захихикали.              — Это самая несексуальная раздевалка в истории, — сказал Антон.              — Подожди, дальше будет хуже.              Когда они остались оба в джинсах (Рома — в своих драных, Антон — в чёрных скинни, которые смотрелись как перчатка), Рома навис сверху. Он чувствовал, как колотится сердце Антона, потому что грудная клетка ходила ходуном под его ладонью.              Рома поцеловал его в шею, туда, где билась жилка. Провёл носом по ключице. Лизнул ямочку. Антон выгнулся, издав звук, похожий на писк.              — Это что было? — спросил Рома, поднимая голову.              — Я не знаю! — Антон закрыл лицо ладонями. — Это ты виноват.              — Я ничего не делал.              — Ты… ты меня… лизнул. Там чувствительно.              — Где «там»?              — Везде!              Рома усмехнулся. Опустил голову ниже, провёл языком по соску. Антон дёрнулся, как от удара током, и вцепился в Ромины плечи. Рома облизал сосок, потом другой, потом провёл дорожку языком вниз по животу, обводя пупок. Антон под ним извивался, как уж на сковородке, и издавал звуки, которые Рома никогда от него не слышал — полустоны-полусмех.              — Ты похож на чайник, который закипает, — сказал Рома, поднимая голову.              — А ты похож на… на… о, чёрт, не останавливайся.              — А если остановлюсь?              — Я убью тебя учебником химии.              — Он тяжёлый?              — Семьсот страниц. С цветными таблицами!              Дальше началась катастрофа.              Рома попытался расстегнуть пуговицу на джинсах Антона. Пуговица была маленькая, тугая, и его пальцы, обычно ловкие (жалоб никогда не поступало), вдруг превратились в сосиски. Он пыхтел, крутил, дёргал. Антон лежал и смотрел с выражением «я умираю от нежности и смеха одновременно».              — У тебя там заело? — спросил Антон.              — Нет, у тебя пуговица дурацкая.              — Это всё Zara. Они экономят на фурнитуре.              — Я сейчас её оторву нахуй.              — Не надо. Давай я.              Антон сел, ловко расстегнул свои джинсы одним движением — щёлк, и всё. Рома почувствовал себя идиотом. Потом Антон взялся за Ромины джинсы: пуговица там была вообще декоративной, на самом деле всё держалось на крючке. Рома и сам про это забыл. Антон провёл пальцами по ширинке, нащупал крючок, расстегнул. И так же легко — молнию.              — Ты что, экстерном учился на швею? — спросил Рома.              — Я просто внимательный.              — Это бесит.              — Я знаю.              Они стянули друг с друга джинсы вперемешку: сначала левые ноги, потом правые, запутались, чуть не упали с тахты. Рома снова оказался сверху, в трусах и носках (синих, с выпадающими нитями резинок). Антон — снизу, но носки он снял пальцами ног, как фокусник, и остался в одних боксерах — светлых, с какими-то зелёными кактусами. Рома уставился на них.              — Серьёзно? Кактусы?              — Это дизайн.              — Ты носишь трусы с кактусами. А говоришь, что я гопник.              — Гопники носят семейники в цветочек. Это хуже.              — Мои семейники — это наследие традиций предков.              — Твои предки плохо одевались. И не надо оправдывать это традициями.              Рома заржал. Антон тоже. И в этом ржании Рома стянул с него боксеры — вниз, вместе с кактусами, открывая бледные бёдра, светлые волоски в паху и член, уже наполовину твёрдый, розовый на конце.              — О, — сказал Рома.              — Что «о»?              — А ты… ну, симпатичный. Весь.              — Заткнись.              — Не хочу.              Антон, яростно сверкнув глазами в ответ, потянулся к Роме, неловко дёрнул трусы вниз, одним рывком. Рома шумно вздохнул от резкого контакта кожи с воздухом и от того, как Антон смотрел на него — с любопытством, смешанным с лёгким ужасом. Взгляд скользнул по животу, по тёмной дорожке волос ниже пупка, задержался там, где Рома уже был готов ко всему, и… Антон вдруг замер.              — Ого, — сказал он.              — Что «ого»?              — Я думал, у тебя меньше.              — Это комплимент?              — Это наблюдение. — Антон чуть наклонил голову. — У тебя ещё и подмышки бритые? Ты какой-то слишком ухоженный для гопника.              — Это гигиена! — возмутился Рома. — А ты, я смотрю, экзамен по анатомии устроил?              — Я просто готовлюсь к практической части.              Антон протянул руку и осторожно коснулся его пальцами. Рома вздрогнул так, что тахта скрипнула.              — Холодные пальцы, — прошептал он.              — А член горячий. Как мартеновская печь.              — Потому что ты меня заводишь.              Антон погладил — неуверенно, но с любопытством. Провёл большим пальцем по головке, собрал капельку, посмотрел на неё на свет.              — Вязкость, как у глицерина, — прокомментировал он.              — Ты издеваешься?              — Немножко.              Рома не выдержал. Опрокинул Антона на спину, навис сверху, вминая его в продавленную тахту. Запах яблок, пота и ещё чего-то сладкого ударил в нос.              — У тебя есть презервативы? — шёпотом спросил Антон.              — А то. — Рома потянулся к тумбочке, выдвинул ящик. Внутри лежали три цветастые пачки (куплены в аптеке, под взглядом фармацевта, на вопрос «какой размер» Рома сказал «средний, но с запасом»).              — Ты купил три пачки? — спросил Антон, глядя на упаковки.              — Мало ли. Может, нам понадобится много попыток. Ты же перфекционист.              — Я не перфекционист, я хочу, чтобы всё хотя бы получилось.              — А я хочу, чтобы ты перестал умничать и помог мне.              Рома разорвал одну пачку, вытряхнул резинку. Попытался надеть, перепутал сторону, прилепил липкой частью наружу, выругался матом. Снял, перевернул, опять не попал.              — Твою мать, — прошептал Рома. — Это сложнее, чем натянуть носки на мокрые ноги.              — Дай сюда, — Антон забрал у него презерватив. — Я читал инструкцию.              — Ты читал инструкцию к презервативу?              — В интернете. Между прочим, очень познавательно. Нужно зажать кончик, чтобы осталось место для спермы, и раскатывать пальцами, вот так.              Он сделал это. Идеально. Рома смотрел, как длинные, чуть дрожащие бледные пальцы раскатывают латекс по его члену — аккуратно, до самого основания.              — Ты мог бы работать в лаборатории по тестированию контрацептивов, — прошептал Рома.              — Это моя мечта, юморист. Смазка есть?              — А как же. — Рома выудил из ящика тюбик. Надпись гласила «Durex Play», куплено там же, в аптеке, фармацевт уже не удивлялся.              — Нужно много, — сказал Антон. — Прям много. Я читал.              — Ты и про это читал?              — Я много чего читал. Я вообще читаю быстрее, чем ты думаешь.              Рома выдавил смазку на пальцы. Холодно, прозрачно, пахнет чем-то нейтральным. Он посмотрел на Антона, потом на свои пальцы.              — Я должен… туда?              — А куда ещё? В ухо?              — Просто я никогда…              — Я тоже никогда. Но кто-то должен начать.              Рома осторожно провёл пальцами, и Антон дёрнулся от прохлады, закусил губу. Потом, собравшись, ввёл один внутрь. Там было горячо, тесно, и Антон выдохнул сквозь зубы:              — Ой…              — Больно?              — Не очень. Странно. Давай ещё.              Рома добавил второй палец. Антон зашипел, вцепившись в простыню. Глаза закрылись, ресницы дрожали.              — Ещё? — спросил Рома.              — Подожди… подожди секунду.              Они замерли. Рома чувствовал, как внутри пульсирует, сжимается и разжимается. Как Антон медленно привыкает.              — Двигай, — прошептал Антон.              Рома пошевелил пальцами — сначала вверх-вниз, потом круговыми движениями. Антон выгнулся, издав звук, в котором смешались боль, удивление и что-то ещё, похожее на… удовольствие?              — Там… там чуть выше, — выдохнул он.              — Где «выше»?              — Не знаю. Поищи.              Рома поискал. Нащупал шершавую точку внутри, нажал — и Антон вскрикнул, резко, коротко, и его член, который лежал на животе, дёрнулся и выбросил каплю.              — О, — сказал Рома. — Нашёл.              — Да… да, молодец. А теперь… теперь делай уже то, зачем мы здесь.              Рома убрал пальцы. Смазка блестела на его руке, на бедрах Антона. Он навис, приставляя головку ко входу.              — Ты уверен?              — Рома, блядь, если ты сейчас спросишь «ты уверен» в пятый раз, я встану и пойду домой решать задачи по физике.              — Молчу.              Рома наклонился и коротко, чтобы отвлечь, поцеловал его в губы, упираясь внизу. Сначала неуверенно замер. Потом, с небольшим усилием, скользнул внутрь. Медленно. Так медленно, что каждый миллиметр чувствовал кожей — как Антон раскрывается, принимает его, сжимает со всех сторон. Антон замер, затаив дыхание. Лицо побелело.              — Больно? — прошептал Рома.              — …терпимо. Не двигайся.              Они лежали, соединённые, неподвижные. Рома чувствовал, как внутри Антона бьётся пульс — быстрый, панический. Как стенки мелко вибрируют. Сам он был на пределе: хотелось двинуться, потому что давление было настолько приятно-острым, что мозги закипали и отключались, — но он сдерживался, потому что Антон смотрел в потолок расширенными глазами и кусал губу до крови.              — Дыши, — сказал Рома. — Ты забыл дышать.              — А, да.              Антон сделал вдох. Выдох. Ещё вдох. Мышцы вокруг Ромы чуть расслабились.              — Теперь можно? — спросил Рома.              — Попробуй. Медленно.              Он двинулся. Один толчок — Антон зашипел. Второй — выдохнул. Третий — его бёдра чуть приподнялись навстречу.              — Ещё, — сказал Антон. — Ещё.              Рома ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее. Тахта заскрипела в такт. Где-то внизу соседка включила телевизор, и завыл сериал про ментов, и это было так нелепо, что Рома не удержался от смешка.              — Ты чего? — спросил Антон, открывая глаза.              — Представь, если бы сейчас твоя химичка вошла.              — Она бы сказала: «Неверная техника безопасности. Вы не зафиксировали пробирку в штативе».              — Какая пробирка?              — Моя. Я пробирка.              Они засмеялись оба, не переставая двигаться. Смех перешёл во вздохи. Антон обхватил Рому ногами за поясницу, притянул ближе, и теперь каждый толчок отдавался в нём глухим, мокрым звуком.              — О господи, — выдохнул Антон. — Ты чувствуешь? Там, внутри… будто ток.              — Чувствую. Ты горишь.              — Я таю. Ты меня… плавишь.              Рома вошёл глубже. Антон вскрикнул — не от боли, от переполнения. Схватил Рому за затылок, притянул к себе, впился в губы. Они целовались, не переставая двигаться, и это было мокро, громко, совершенно неприлично.              Тахта скрипела. Где-то на кухне капал кран. Из колонок всё ещё играл «Лесник» — песня зациклилась, и голос Михаила Горшенёва бормотал про «я ни в чём не откажу, я ни в чём не откажу».              — Эта музыка… — простонал Антон сквозь толчки. — Она… убивает… атмосферу.              — Заткнись, бля, умоляю…              — Быстрее, — прошептал Антон, впиваясь ногтями Роме в спину, нетерпеливо царапая лопатки, подмахивая бёдрами навстречу.              — Не хочу быстро. Хочу долго.              — Тогда... тогда глубже.              Рома вошёл до упора и замер. Почувствовал, как внутри всё сжалось, обхватило, не отпускает. Антон выгнулся, запрокинул голову, и Рома увидел его шею — всю в красных пятнах, с бьющейся жилкой.              Он начал двигаться снова. Медленные, глубокие толчки. Каждый — как маленькое открытие. В какой-то момент Рома изменил угол, и Антон вдруг издал звук, от которого у Ромы короткие волоски на загривке почти хищно встали дыбом. Не стон, не вздох — что-то среднее между всхлипом и смехом.              — Что? — спросил Рома, замирая.              — Ещё. Попробуй ещё так.              Рома повторил движение — чуть выше, чуть под другим углом. И Антона выгнуло. Настоящая дуга. Позвоночник прогнулся, ягодицы оторвались от тахты, голова вдавилась в подушку. Глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике, и всё тело затрясло мелкой дрожью, как от удара током.              «Охренеть, — подумал Рома, застыв и глядя на это. — Он сейчас напополам переломится. Как он может так... как он может быть таким красивым сейчас?».              Он смотрел, как Антон выгибается, как его пальцы сжимают простыню в кулаки, как на шее вздуваются вены, а по лицу пробегает что-то — боль? наслаждение? освобождение? — и понял, что хочет запомнить это навсегда. Каждую деталь: родинку под левым соском, дрожащие ресницы, очки, валяющиеся на подушке, влажные губы, которые шепчут что-то нечленораздельное.              «Я хочу, чтобы это повторилось. Сотню раз. Тысячу. Чтобы я мог смотреть на него и знать, что только я могу его так...».              Антон кончил. Рома почувствовал, как его сжало внутри — резко, несколько раз подряд, а потом Антон обмяк, открыл мутные, невидящие глаза и прошептал:              — Что это было?              — Не знаю, — честно ответил Рома. — Но это было офигенно. Ты... ты выглядел как... не знаю. Как взрыв. Как фейерверк.              — У меня ноги трясутся.              — Я чувствую.              Они лежали, не двигаясь, всё ещё соединённые. Рома чувствовал, как внутри Антона постепенно утихают спазмы, как мышцы расслабляются, становятся мягкими и тёплыми.              — Ты не кончил, — заметил Антон.              — Знаю.              — Хочешь?              — Хочу. Но я могу подождать. Я уже получил своё — когда смотрел на тебя.              — Ты ненормальный, — прошептал Антон.              — Это я уже слышал.              Рома начал двигаться снова — медленно, почти нежно, не пытаясь догнать ту точку, которая выгнула Антона дугой. Просто скользить в горячем, влажном, всё ещё пульсирующем теле. Антон гладил его по спине, шептал что-то бессвязное, иногда целовал в плечо.              Оргазм накатил не резко, а постепенно, как волна, которая долго набирает высоту. Рома закрыл глаза, уткнулся в его шею, вдохнул запах яблок и пота и выдохнул прямо в кожу, когда всё тело свело сладкой судорогой. Кончал долго, толчок за толчком, чувствуя, как латекс наполняется теплом, и как внутри Антона снова начинается мелкая дрожь.              Они лежали в тишине. Телевизор внизу смолк. Только где-то за стеной капал кран.              — Ром, — сказал Антон.              — М?              — У тебя простыня в ананасах.              — Это мама выбирала. Она любит ананасы.              — Твоя мама — прекрасный человек.              — Заткнись.              — Не хочу.              Антон повернул голову и поцеловал Рому в уголок губ. Лениво, без требований. Потом взял очки и протёр их о край простыни.              — Знаешь, — сказал он, — я думал, будет хуже.              — В каком смысле?              — Болезненнее. Более неловко. А получилось... как будто мы всегда этим занимались.              — Может, мы занимались этим в прошлой жизни. Только я был химиком, а ты— пробиркой.              — Заткнись.       Рома сделал вид, что обиделся, и укусил Антона за плечо. Тот взвизгнул и ударил его подушкой. Началась возня, которая закончилась тем, что Рома навалился сверху, прижал Антона к тахте и поцеловал в нос. Полкан запрыгнул на свободный край и устроил себе гнездо из их скомканных футболок. Повернулся три раза, чихнул и закрыл глаза.              — У тебя пёс — вуайерист, — сказал Антон.              — Скажи спасибо, что он тебе пятки не отгрыз в процессе.              Рома протянул руку, снял с Антона очки и надел их на себя.              — У тебя минус два? — спросил он, моргая.              — Минус два с половиной и астигматизм. Сними, ты себе глаза сломаешь.              — Не хочу. Ты без очков похож на… не знаю. На котёнка.              — А ты без очков похож на размытое пятно, — сказал Антон, забирая очки обратно. — Но милое.              — Я не милый.              — Очень милый. Особенно когда пытался расстегнуть мою пуговицу. Пыхтел как милый паровозик. Из Ромашкино.              — Заткнись.              — Не хочу.              Антон повернулся на бок, положил голову Роме на плечо. Рома обнял его, чувствуя, как бьётся сердце — теперь уже спокойно, ровно, как мотор, который наконец завели правильно.              — Ром, — сказал Антон.              — М?              — У тебя дома есть что-нибудь перекусить? Я голодный.              — Только пельмени.              — Сделай.              — А ты?              — А я буду сидеть на кухне в твоей футболке и командовать. Потому что я здесь главный химик.              — Ты главный засранец.              — Это тоже.              Рома встал, натянул трусы (перепутав перед с задом, Антон поправил), и пошёл на кухню. За спиной он слышал, как Антон переворачивается на живот, вздыхает и бормочет в подушку:              — Я, кажется, влюбился в гопника. Мама будет в шоке.              — А моя будет рада, — крикнул Рома из кухни. — Она всегда хотела внука с пробиркой вместо погремушки.              — Это ужасная шутка. Биологически невозможная и этически неприемлемая.              — Это любовь, эльф. Называй вещи своими именами.