Пятилетие // For you

Июль, 2021 год.

Лето вступило в свои права, заливая Бостон и Монреаль теплым солнцем, которое напоминало, что сезон закончился, а значит — можно выдохнуть. Можно отпустить напряжение последних месяцев, можно перестать думать о тактике, о травмах, о том, кто выиграет Кубок. Илья Розанов сидел на балконе своей бостонской квартиры, сжимая в руке кружку с остывшим кофе, и смотрел на город, который стал ему почти родным. Внутри — странное чувство. Не покой — скорее, какое-то удовлетворение, смешанное с тревогой. Как перед грозой, когда воздух становится плотным, а небо — тяжелым, но ты знаешь — что-то изменится. Что-то уже меняется. Он думал о Шейне. Не о том Шейне, с которым они встречались украдкой в отелях и снимали напряжение жестким сексом. О другом. О том, кто звонит ему просто так — чтобы спросить, как прошел день. О том, кто смеется в трубку над его глупыми шутками. О том, кто подпускает его ближе — не физически, а по-настоящему. Позволяет видеть усталость, позволяет слышать сомнения, позволяет быть рядом, когда не нужно ничего говорить. «Мы уже давно не соперники» — думал Илья, ставя кружку на перила балкона и запуская пальцы в кудри, которые отросли и лезли в глаза. «И не просто любовники. Мы... не знаю кто. Но что-то большее» Он не умел признаваться в чувствах. Никогда не умел. Его учили, что чувства — это слабость. Что любовь — это то, что делает тебя уязвимым. А уязвимость — это смерть. Но сейчас, лежа на диване после тренировки, перечитывая их переписку с Шейном, он чувствовал, как внутри — там, где раньше была только пустота — разливается тепло. Как будто кто-то зажег свечу в давно заброшенном доме. «Ты мне нужен» — хотел написать он тысячи раз. «Ты мне нужен не только для секса. Ты нужен мне как воздух. Как лед под коньками. Как победа, без которой жизнь не имеет смысла» Но не писал. Стирал. Потому что боялся. Боялся, что Шейн испугается. Боялся, что Шейн снова убежит. Боялся, что эти четыре года молчания были не самым страшным, а самое страшное — впереди. Шейн в это время сидел на кухне в Монреале, пил имбирный эль — теплый, потому что привык — и смотрел на телефон. На экране — их переписка. Он перечитывал сообщения Ильи — не те, старые, полные боли и отчаяния, а новые. Легкие. Почти нежные. «Как прошла тренировка?» «Ты сегодня ел?» «Мне приснился дурацкий сон, ты там был, зачем-то в очках и с уткой» Шейн улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, которую Илья коллекционировал. И подумал: «Когда я успел к этому привыкнуть? Когда я перестал бояться каждого его сообщения? Когда я начал ждать их?» Он не знал ответа. Но знал, что этот человек — не просто любовник. Не просто соперник, с которым он провел на льду сотни часов. Он был кем-то большим. Тем, кто видел его настоящего. Тем, кому он позволял быть рядом, даже когда хотелось спрятаться. Тем, ради кого он нарушал свои правила, свои ритуалы, свою защиту. «Я скучаю» — признался он себе, и это признание уже не пугало, как раньше. «Я скучаю по нему. По его голосу. По его рукам. По тому, как он смотрит на меня. Я скучаю по нему, когда его нет. И я боюсь, что однажды его не станет. Что он уйдет, как уходили все. Или что я оттолкну его — как отталкивал всегда» Он поставил стакан на стол, провел пальцем по влажному следу на столешнице. В голове — голос Ильи, его смех, его шутки. И тихий, почти неслышный шепот: «Ты мой. Только мой». «Я твой» — мысленно ответил Шейн. «Я всегда был твоим. Просто боялся признаться даже себе» Рядом с ними были те, кто не знал правды, но чувствовал что-то. В раздевалке «Монреаля» парни подкалывали Шейна при любой возможности. Пайк особенно — он был ближе всех к капитану и замечал то, что другие пропускали. — Холландер, ты в последнее время слишком счастливый, — сказал Пайк, бросая в него полотенцем после тренировки, — Прямо светишься. И телефон свой ты не выпускаешь из рук. У тебя девушка, что ли? — Нет у меня никакой девушки, — ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Просто хорошее настроение. — Хорошее настроение? — Матвеев, который играл с ними на Матче звезд и теперь частенько торчал в Монреале по делам, усмехнулся, — У тебя, Холландер, хорошее настроение бывает только после побед. А сейчас — межсезонье. Значит, точно девушка. — Отвалите, — сказал Шейн, но улыбнуться не смог — не умел врать. — А мы знаем, как ее зовут, — Пак подмигнул, — Бостонская Лили. Ты же постоянно с кем-то из Бостона переписываешься. Я видел уведомления. Шейн замер. Сердце пропустило удар. Но он взял себя в руки — быстро, привычно, как учился годами. — Это агент. Из Бостона. Переговоры по спонсорам. — Ага, — Матвеев закатил глаза, — И агент у тебя женского пола с таким милым именем — Лили. — Отвалите, — повторил Шейн, встал и пошел в душ, чувствуя, как кровь приливает к лицу. В раздевалке «Бостона» ситуация была не лучше. Парни заметили, что Илья стал мягче — меньше злится, меньше ломает клюшки, больше улыбается. И, конечно, телефон — он стал его постоянным спутником. — Розанов, ты чего такой довольный? — спросил один из защитников, кидая в него шайбой, — Трахнул кого? — Иди в жопу, — ответил Илья привычно, но без злости. — Ой, точно трахнул, — засмеялся второй, — И не простую. Монреальскую. Мы же знаем, как ее зовут. Монреальская Джейн. Илья сжал полотенце, но ничего не сказал. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую никто из них не умел читать. — Парни, не лезьте в личное, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего они замолчали. Не угроза — спокойная уверенность, — У каждого свои секреты. — Ого, — присвистнул кто-то, — Розанов, ты ли это? Секреты? Раньше ты орал на всех и посылал подальше. — Люди меняются, — Илья пожал плечами и вышел, чувствуя, как внутри — тепло. «Монреальская Джейн» — повторил он мысленно, и улыбка стала шире. «Если бы они знали. Если бы они знали, кто эта Джейн на самом деле. Они бы офигели. Но это — наше. Только наше» Илья замечал, как Шейн подпускает его ближе. Не физически — к физической близости они привыкли давно. Внутренне. Эмоционально. Шейн перестал шипеть при каждом неосторожном слове. Перестал огрызаться на каждую шутку. Он начал делиться — не всем, не сразу, но по чуть-чуть. Рассказывал о тренировках, о родителях, о том, как скучает по Оттаве. Однажды даже признался, что боится, что его мама заболеет — просто так, посреди ночного разговора, когда они оба не спали и смотрели в потолок. Илья слушал, затаив дыхание. Боялся спугнуть. Боялся, что Шейн замолчит и снова уйдет в себя. Но Шейн не замолкал. Он говорил — тихо, иногда запинаясь, иногда останавливаясь, как будто подбирал слова. И Илья понимал — это больше любого признания. Это доверие. Это то, что Шейн не давал никому. Их разговоры изменились. Раньше — только секс, только откровенные сообщения, только обещания того, что они сделают друг с другом при встрече. А теперь — просто разговоры. О погоде, о фильмах, о книгах, которые Шейн читал перед сном (Илья смеялся, что он старик, но внутри таял). О том, что будет после хоккея. О том, что они хотят от жизни. Илья мог говорить с ним часами. Лежать на диване, смотреть в потолок, слушать голос Шейна — спокойный, ровный, иногда с легкой хрипотцой — и чувствовать, как мир затихает. Как все, что было — боль, злость, одиночество — отступает. «Ты мой наркотик» — думал Илья, слушая, как Шейн рассказывает о детстве в Оттаве. «Ты мой покой. Ты моя буря. Ты — все. Я не знаю, как это называется. Но я не хочу жить без этого» Шейн тоже видел изменения. Илья стал мягче — не только в постели, но и в жизни. Перестал давить, перестал требовать, перестал заваливать его вопросами, когда тот не отвечал на сообщения сразу. Он ждал. Терпеливо, как не умел никогда. И это удивляло Шейна — и пугало. «Почему он не бесится?» — думал Шейн, когда Илья не отвечал на его «Отвали» очередной колкостью, а просто писал: «Хорошо, поговорим позже. Отдыхай». «Почему он не лезет? Он что, изменился? Или просто притворяется?» Но Шейн видел — это не притворство. Илья действительно стал внимательнее. Запоминал мелкие детали, которые Шейн рассказывал между делом. Спрашивал о том, как прошла встреча с родителями. Интересовался его здоровьем — не навязчиво, а как-то по-своему, грубо, но искренне. Шейн осторожничал по привычке. Боялся, что это ненадолго. Что Илья сорвется, как срывался раньше. Что они будут раскрыты — и тогда мир рухнет. Хоккей был для него всем — не просто работой, а жизнью, смыслом, тем, ради чего он вставал по утрам. Он не мог рисковать карьерой. Не мог рисковать репутацией. Не мог рисковать командой, которая верила в него. Но иногда — по ночам, когда Илья спал рядом, и Шейн смотрел на его лицо, расслабленное, спокойное, почти детское — он думал: «А стоит ли хоккей того, чтобы отказываться от этого? От него?». Не находил ответа. И откладывал разговор на потом. На когда-нибудь. На никогда. Сезон закончился, но они продолжали искать встречи. Если у Ильи были дела в Монреале — он заезжал к Шейну. Если у Шейна — в Бостоне — он находил время. Секс был потрясающим. Лучше, чем раньше. Потому что теперь между ними было не только тело — было что-то еще. Нежность, смешанная с желанием. Доверие, смешанное с остротой. Илья чувствовал, что Шейн как будто создан для него. Как будто их тела были вылеплены одним скульптором, который знал, где сделать изгиб, где — впадину, где — выпуклость. Член Шейна идеально ложился в его руку. Задница Шейна — идеально подходила для его ладоней. Губы Шейна — как родные, как будто они целовались тысячу лет, а не несколько. Шейн чувствовал то же самое. Каждый раз, когда Илья входил в него, он думал: «Как он это делает? Как он знает, где мне нужно? Как он чувствует, когда ускориться, а когда — замедлиться?». Илья был внутри него — и мир становился правильным. Все вставало на свои места. Хаос исчезал, оставался только порядок — их порядок. Они не говорили об этом вслух. Стеснялись. Или боялись. Но знали — оба. И этого было достаточно. Июнь. Илья приехал в Оттаву по делам — встреча со спонсорами детских хоккейных лагерей. Заседания, бумаги, подписи, улыбки для камер. Он ненавидел это — быть на публике, быть вежливым, быть тем, от кого что-то зависит не на льду. Но когда Шейн написал: Джейн: Закончишь — заезжай в Монреаль Я соскучился 16 июля 2021, 16:53 Плохое настроение испарилось, как утренний туман под солнцем.

Лили: Я приеду. Жди

И будь готов. Я хочу тебя

16 июля 2021, 17:01

Он приехал вечером, почти под сумерки. Шейн открыл дверь — и Илья замер на пороге, потому что на Шейне были очки. Черные, в тонкой оправе, которые делали его домашним, уязвимым, безумно красивым. Илья знал, что это было сделано специально. Знал, что Шейн помнит, как он реагировал. Но все равно — сердце пропустило удар, член встал мгновенно, и он едва сдержался, чтобы не наброситься на Шейна прямо в прихожей. — Ты... — выдохнул Илья, заходя в квартиру и закрывая дверь, — Ты специально, да? — Понятия не имею, о чем ты, — ответил Шейн с невинным лицом, но уголки его губ подрагивали. — Иди сюда, — Илья схватил его за руку, притянул к себе, — И не смей снимать эти очки. Ясно? — Ясно, — прошептал Шейн, и его губы уже были рядом. Секс был долгим. Они не торопились — третий раунд уже заканчивался, когда оба, мокрые, обессиленные, лежали на сбитых простынях, тяжело дыша и глядя в потолок. Илья все это время не давал Шейну снять очки — постоянно поправлял их, когда они сползали, смотрел в его глаза через линзы, как будто видел в первый раз. — Ты меня убьешь когда-нибудь, — прошептал Илья, утыкаясь носом в шею Шейна, — Очками своими. — Ты сам виноват, — ответил Шейн, проводя пальцами по его кудрям, — Не надо было так бурно реагировать. Я теперь буду использовать это оружие. — Используй, — Илья поцеловал его в плечо, — Я не против. Они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит Монреаль. Илья чувствовал, как тело Шейна расслаблено — по-настоящему, а не как обычно, когда даже после секса он был напряжен, готов к бегству. Сейчас он лежал, прижавшись к Илье, и его дыхание было ровным, глубоким, спокойным. — Шейн, — сказал Илья, не зная, зачем начинает этот разговор. Но внутри — там, где страхи и надежды сплелись в тугой узел — что-то подталкивало его. — Ммм? — Шейн не открыл глаза. — Мой контракт с Бостоном истекает. В августе. Шейн замер. Напряжение вернулось — Илья почувствовал, как напряглись его плечи, как перестали гладить его спину. — И? — голос Шейна был осторожным, как у человека, который идет по минному полю. — И я должен думать, что делать дальше. В Россию я не хочу возвращаться. Там ничего не осталось — отца нет, брат меня ненавидит, мама похоронена, а я... я не хочу быть там. Но у меня нет гражданства. Оставаться в Америке проблемно. Шейн открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на Илью. В его взгляде — тревога, смешанная с чем-то еще. — В Канаде проще получить гражданство, — сказал Шейн, — Иммиграционная политика более лояльная. Ты можешь подать заявку. Если у тебя есть работа, жилье, рекомендации — все получится. — Работа есть. Жилье — сниму. Рекомендации — найду, — Илья пожал плечами, — Но это все долго. — Лучше, чем ничего. — Или я могу просто жениться на гражданке Канады, — Илья усмехнулся, — Или американке. Быстро и без заморочек. Он сказал это как шутку. Легко, не думая. Но Шейн замер. Его лицо — только что расслабленное, почти счастливое — окаменело. Он сел на кровати, отвернулся, взял с тумбочки стакан с водой, сделал глоток. Илья чувствовал — что-то не так. Что-то сломалось в этом разговоре, и он не понимал, что именно. — Шейн? — Илья сел, положил руку ему на плечо, — Ты чего? — Ничего, — голос Шейна был холодным, как лед под коньками в декабре, — Женись. На ком хочешь. — Я пошутил. — А я не смеюсь. Илья замолчал. Смотрел на спину Шейна — напряженную, отчужденную, такую родную. И вдруг понял. Не сразу — как будто доходило через вату, через туман, через все его «не умею, не хочу, не могу». «Он ревнует» — осознал Илья, и от этой мысли внутри разлилось тепло. «Он ревнует. Даже к вымышленной жене. Даже к идее» — Шейн, — сказал Илья тихо, — Я не женюсь ни на ком. Я пошутил. Глупая шутка. Ты же знаешь, что мне никто не нужен, кроме... Он не договорил. Слова застряли в горле. «Кроме тебя» — так просто, так очевидно, но так страшно. — Кроме кого? — Шейн повернулся. В его глазах — боль, надежда, страх. Все то, что Илья видел в себе. — Кроме... — Илья не договорил. Взял Шейна за руку, сжал пальцы, — Забудь. Это была идиотская шутка. Шейн смотрел на него долго. Потом кивнул. Не улыбнулся — но напряжение немного отпустило. Он лег обратно на подушку, уткнулся лицом в плечо Ильи. — Не шути так больше, — сказал тихо. — Не буду, — пообещал Илья, — Обещаю. Они лежали в тишине. Илья гладил Шейна по плечу, по спине, чувствуя, как тот постепенно расслабляется. И думал: «Он ревнует. Значит, я ему не безразличен. Что-то большее. Что-то, чего я боюсь — и хочу одновременно» — Слушай, — сказал Илья, чтобы сменить тему, потому что воздух стал слишком тяжелым, — А ты помнишь свой коттедж в Онтарио? Тот, где мы были пару раз? Я давно о нем думал. Шейн напрягся снова — но по-другому. Не от ревности, от чего-то другого. — Продал я его, — сказал он, и в голосе — глухая боль, которую он пытался скрыть, — Еще в 2017. Не мог смотреть на него. Напоминал о тебе. — Знаю, — Илья усмехнулся, — Что продал. — Откуда? — Шейн приподнялся на локте, посмотрел на него. — Потому что я его купил. Тишина повисла в комнате — тяжелая, как бетонная плита. Шейн смотрел на Илью, и его глаза — карие, глубокие — расширились от шока. — Ты... что? — Я купил твой коттедж, — повторил Илья, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело, — Увидел объявление. Меня тогда это задело — что ты продаешь то место, где мы были счастливы. Разозлило. И я решил — не отдам никому. Посмотрел продавца — а это было агентство вашей семьи. И купил. Агента попросил не раскрывать личность покупателя. Шейн молчал. Его лицо бледнело, потом краснело, потом снова бледнело. Он открывал рот, чтобы что-то сказать, и закрывал — не находя слов. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. — Ты... — наконец выдавил Шейн, — Ты купил мой коттедж. И молчал. — А ты бы стал со мной разговаривать, если бы узнал? — Илья усмехнулся, — Ты же игнорил меня. Игнорировал все сообщения, все звонки. Что бы изменилось, если бы я сказал: «Хей, я купил твой коттедж, приезжай, потрахаемся»? Шейн не ответил. Отвернулся, сжал пальцами край простыни. Илья видел, как он дышит — тяжело, прерывисто. Не от страха. От того, что слишком много информации. Слишком много эмоций. Слишком много всего, что он не знал. — Я думал... — Шейн заговорил, не глядя на Илью, — Я думал, его купил какой-то одинокий миллиардер из России. Агент сказал — русский. Заплатил наличными. Я не вникал. Мне было все равно. — А теперь? — Илья повернул его лицо к себе, заглянул в глаза, — Теперь не все равно? Шейн смотрел на него — долго, пристально, как будто видел в первый раз. В его глазах — шок, недоверие, и что-то еще. Что-то, что Илья не умел читать, но чувствовал кожей. — Ты мудак, — сказал Шейн наконец, — Ты самый больной мудак, которого я знаю. — Твой мудак, — ответил Илья, улыбаясь той самой улыбкой, краешком губ. Шейн выдохнул. Резко, как после долгого ныряния. Потом провел рукой по лицу, по волосам, по глазам — как будто пытался прийти в себя. Илья ждал. Знал, что Шейну нужно время — переварить, принять, привыкнуть. — Слишком громко думаешь, Холландер, — сказал Илья, когда пауза затянулась, — Я слышу, как у тебя шестеренки скрипят. — Заткнись, — беззлобно ответил Шейн. Потом замер. Посмотрел на Илью — серьезно, почти торжественно, — А хочешь... поехать туда? Провести неделю? Или две? Отдохнуть от всего? От хоккея, от людей, от... всего. Илья не поверил своим ушам. Смотрел на Шейна — на его серьезное лицо, на очки, которые он не снял, на веснушки, которые уже достаточно потемнели — и чувствовал, как внутри разливается волна тепла. Такого сильного, что перехватило дыхание. — Ты серьезно? — спросил он, боясь, что ослышался. — Серьезно, — Шейн кивнул, — Формально коттедж твой. Но все-таки он принадлежит мне. Илья не ответил. Он притянул Шейна к себе, поцеловал — в лоб, в щеки, в веснушки, в губы. Долго, нежно, как не целовал никогда. Потому что не было слов. Потому что слова были слишком слабыми. Потому что все, что он хотел сказать, он сказал этим поцелуем — «Да». «Да, я поеду с тобой куда угодно». «Да, я хочу попробовать снова». «Да, я хочу быть счастливым. С тобой. Только с тобой». — Во вторник? — спросил Илья, когда отстранился. — Во вторник, — ответил Шейн, — Утром. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ночной Монреаль. Илья думал: «Мы едем в коттедж. Может быть, получится снова. Может быть, в этот раз — получится» Шейн думал: «Он купил мой коттедж. Он хранил его. Как хранил меня. В своем сердце. В своей голове. В своих сообщениях. Может быть... может быть, я не ошибся. Может быть, он действительно меня любит. Может быть, я тоже. Может быть, я готов это признать. Однажды»