Пятилетие // For you

Вторник встретил их солнечным светом и легким ветром, который гнал по небу редкие пушистые облака, похожие на клочки ваты. Утро было прозрачным, как стекло — с той особенной летней чистотой, когда воздух кажется хрустальным, а краски — нарочито яркими, будто кто-то увеличил контраст настройками невидимого фотоаппарата. Солнце играло на капоте джипа Шейна, отражаясь от черного лака слепящими бликами, и Илья, стоя на парковке у дома Холландера, на секунду зажмурился — так ярко было вокруг. Джип был черным, большим, с мощными колесами и идеально гладким кузовом, который блестел так, будто его только что полировали. Характерно для Шейна — все, что принадлежало ему, содержалось в безупречном порядке. Ни пылинки, ни царапины, ни намека на какую-либо историю, которую можно было бы прочитать по внешнему виду. Илья рассматривал машину, прикидывая, сколько лошадей под капотом, и усмехался про себя. Он привык к быстрым немецким седанам — к низкой посадке и реву двигателя, к тому, как они вжимают в кресло при разгоне. А этот внедорожник казался ему танком — неторопливым, основательным, надежным. Как Шейн. — Ты долго будешь пялиться на мою машину? — голос Шейна раздался за спиной, и Илья обернулся. Холландер стоял на крыльце, опершись плечом о деревянную опору, и лениво поправлял лямку сумки, перекинутой через плечо. На нем были легкие темные шорты, открывающие загорелые колени и икры — непривычно, почти вызывающе для человека, который всегда прятался в джинсы и толстовки. Илья залип на это зрелище на долю секунды дольше, чем следовало: гладкая кожа, тонкая щиколотка, темные волоски на ногах. Сверху — льняная рубашка цвета слоновой кости, с длинными рукавами, которые Шейн закатал до локтя, открывая предплечья с едва заметными венами. Ткань была мягкой, чуть мятой — как будто он достал ее из чемодана и надел не глядя, но на Шейне она смотрелась небрежно и дорого одновременно, как вещи, которые не кричат о себе, но заставляют смотреть. Солнечные очки. Вместо привычных простых, черных, в тонкой оправе — большие, темные, почти закрывающие половину лица. Линзы отражали небо, деревья, его — Илью, стоящего с рюкзаком у машины. Илья почти расстроился — потому что очки скрывали глаза, те самые карие глаза, по которым он научился читать настроение Шейна, его страхи, его сомнения, его редкие моменты настоящей радости. Скрывали веснушки вокруг глаз — те самые, которые Илья целовал ночью, когда думал, что Шейн спит. Скрывали выражение лица — то самое, которое разрушало все защиты Ильи одним своим существованием. Но солнечные очки сидели на нем хорошо. Очень хорошо. Летне, стильно, даже как-то по-голливудски — и Илья, секунду посомневавшись, решил, что это неплохая компенсация. Темные стекла придавали Шейну загадочности, отстраненности, почти опасности — как у человека, который видит больше, чем показывает, и знает больше, чем говорит. Илья закинул рюкзак в машину и решил — пусть будут солнечные. Он все равно сорвет их при первой же возможности. Как только они приедут в коттедж. Как только останутся одни. Как только он сможет смотреть в эти глаза без свидетелей, без страха, без лишних мыслей. — Думаю, как ты умудряешься на такой громадине парковаться в Монреале, — ответил Илья, открывая заднюю дверь и закидывая рюкзак на сиденье, — Ты же два места занимаешь. — Во-первых, я паркуюсь на своем парковочном месте, — Шейн подошел, бросил свою сумку внутрь, — Во-вторых, джип — практичная машина. Особенно для дальних поездок. Удобно, просторно, проходимость хорошая. Не то, что твои тачки, которых клинит на первой кочке. — У меня клинит не на кочках, — Илья захлопнул дверь, подошел к водительской стороне, — У меня клинит на тебе. — Заткнись и садись за руль, — Шейн толкнул его плечом, но беззлобно, и в его голосе послышались нотки, от которых у Ильи потеплело внутри, — Первую половину дороги ведешь ты. Я хочу выспаться. — Капризный какой, — Илья открыл дверь, сел за руль, привычно поправил зеркала и кресло, — Я думал, капитан должен быть стойким. — Капитан должен быть умным, — Шейн устроился на пассажирском сиденье, пристегнулся, откинулся на спинку, — А умный человек не ведет машину, когда может поспать. Илья завел двигатель. Джип взревел — мощно, басисто, как сытый зверь. Розанов усмехнулся, выруливая на проезжую часть, и бросил взгляд на Шейна. Тот уже закрыл глаза, но Илья видел — он не спал. Дыхание было слишком быстрым, плечи — слишком напряженными, пальцы — слишком сжатыми на подлокотнике. «Ты боишься ехать туда. Боишься воспоминаний. Боишься того, что мы там снова найдем — или потеряем» Он взял руку Шейна, сжал ее в своей, и положил к себе на колено. Шейн не отдернул. Только выдохнул — тихо, почти неслышно — и немного расслабился. Дорога из Монреаля в Онтарио тянулась через холмы и леса, через маленькие городки, которые мелькали за окнами, как кадры старой кинопленки. Илья вел машину спокойно, не нарушая, не обгоняя, не пытаясь показать, какой он крутой водитель. Просто вел — ровно, уверенно, поглядывая на Шейна, который то открывал глаза, то снова закрывал их, но так и не засыпал. Его пальцы сжимали подлокотник, разжимали, снова сжимали — нервный тик, который Илья научился читать в первую неделю после того, как они начали все сначала. Шейн не спал. Он притворялся — для себя, для Ильи, для того, чтобы не думать о том, что ждало их впереди. Но его дыхание было слишком быстрым, слишком прерывистым, слишком живым для сна. Илья не давил. Не спрашивал, о чем он думает. Просто брал его руку в свою и вел дальше — по трассе, которая становилась все шире, все пустыннее, все дальше от шумных городов, где их могли узнать. На заправках — а их было немного, трасса казалась безлюдной в это утро — они останавливались молча. Илья выходил из машины, потягивался, вдыхал запах бензина и нагретого асфальта, смешанный с хвоей и летними цветами. Шейн оставался внутри — на секунду дольше, чем нужно, будто собирался с духом. Потом выходил, но не к колонке — к магазину. Быстро, почти крадучись, с низко опущенной головой, с капюшоном, который он натягивал всякий раз, когда они останавливались. Илья смотрел на это и чувствовал, как внутри — не жалость, нет. Что-то другое. Понимание. И злость — на мир, на лигу, на всех, кто заставлял Шейна прятаться. Шейн заходил в магазин, покупал воду, кофе, иногда какие-то мелочи — и расплачивался картой, не глядя на кассира, не поднимая глаз, не произнося лишнего слова. Он боялся. Боялся, что кто-то узнает. Что кто-то увидит. Что кто-то свяжет его — капитана «Монреаля», канадского хоккея — с русским из Бостона, с тем самым Розановым, который ломал клюшки о борт и посылал журналистов на три буквы. Они не разговаривали на заправках. Никогда. Это было их негласное правило — безопасность, тишина, прикрытие. Илья заправлял машину, оплачивая бензин картой — быстро, не привлекая внимания. Шейн в это время стоял у двери магазина, спиной к миру, делал вид, что читает что-то в телефоне, но его плечи были напряжены, как будто он ждал удара. Они не смотрели по сторонам. Не вглядывались в лица редких посетителей. Делали вид, что они чужие — просто два человека, случайно оказавшиеся на одной заправке в одно время. Никто их не узнавал. На этих пустынных трассах не узнавали ни звезд хоккея, ни капитанов, ни любовников, которые прятались от всего мира. Здесь были просто люди — уставшие, заспанные, с детьми на задних сиденьях и кофе в бумажных стаканчиках. Люди, которым не было дела до того, кто с кем едет и куда. Но Шейн все равно боялся. Привычка. Дистанционная оплата на выезде с трассы работала безотказно — Шейн настроил ее еще в самом начале поездки, потратив на это пятнадцать минут и выругавшись на приложение так тихо, что Илья едва расслышал. Но когда шлагбаум поднялся без контакта с человеком — без лишних глаз, без необходимости подтверждать, кто ты и откуда — Шейн выдохнул. Так облегченно, что Илья услышал этот выдох даже сквозь музыку, которая играла в машине. Услышал и понял — это его способ выживать. Избегать. Контролировать. Илья замечал. Он научился. Научился видеть, как Шейн избегает прикосновений незнакомцев, как он считает шаги, когда нервничает, как его веснушки темнеют, когда он спокоен, и бледнеют, когда страшно. Научился слышать, как меняется его голос — от ровного, спокойного, до напряженного, почти срывающегося, когда мир становится слишком громким. Илья замечал все. И ничего не говорил. Просто был рядом. И это — просто быть рядом — было единственным, что могло успокоить Шейна быстрее любых слов. — Ты как? — спросил он, когда они выехали на очередной пустынный участок трассы, где лес подступал к обочине почти вплотную. — Нормально, — ответил Шейн, но голос его был глухим, отстраненным, как будто он говорил из другой комнаты. — Не ври, — Илья сжал его бедро — осторожно, не дразня, а успокаивая, — Я вижу. Ты в своей голове. — Я всегда в своей голове, — Шейн усмехнулся, но усмешка вышла кривой, натянутой. — Так, — Илья сделал музыку тише, чтобы говорить было легче, — Мы едем в коттедж. Не на войну. Не на похороны. В коттедж. Где будем пить пиво, жарить мясо и трахаться, пока соседи не вызовут полицию. Что в этом такого страшного? Шейн молчал. Смотрел в окно на бесконечные ели, которые тянулись к небу, как свечи в огромном храме. Его пальцы сжимали подлокотник, разжимали, снова сжимали. Илья ждал. Не торопил. Знал, что если давить — Шейн закроется. Как раковина, которая прячет жемчуг от чужих рук. — Боюсь, — сказал Шейн наконец, и это признание, тихое, почти неслышное, ударило Илью под дых, как шайба на полной скорости, — Боюсь, что поеду туда, открою дверь, и ничего не почувствую. Или почувствую слишком много. И сломаюсь. — Ты не сломаешься, — Илья взял его за руку, переплел пальцы, чувствуя, как ладонь Шейна потеет от напряжения, — А если сломаешься — я соберу. Я умею. Шейн посмотрел на него — мельком, исподлобья, и в его взгляде было что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Не страх. Не боль. Благодарность. Такая тихая, такая глубокая, что слова становились не нужны. — Ты идиот, — сказал Шейн, отворачиваясь к окну. Илья лишь довольно улыбнулся и снова сделал музыку громче. Они поменялись на полпути. Илья вышел из машины размяться, Шейн пересел за руль, поправил зеркала — его зеркала, его посадка, его пространство. Илья сел на пассажирское сиденье, откинулся на спинку, и понял — он не хочет спать. Он хочет смотреть на Шейна. На то, как его пальцы обхватывают руль. Как он щурится, когда солнце пробивается сквозь облака. Как его веснушки становятся ярче в этом свете. — Что ты на меня уставился? — спросил Шейн, не глядя. — Любуюсь, — ответил Илья, — Можно? Или запрещено? — Можно, — буркнул Шейн, но внутри — Илья чувствовал — он улыбнулся. За окнами проплывала Канада. Не та, которую показывают в туристических буклетах — с Си-Эн Тауэр и Ниагарским водопадом, а другая. Настоящая. Леса, холмы, поля, которые тянулись до горизонта, как зеленое море. Местами — озера, темные, спокойные, как глаза Шейна, когда он не прячет свои чувства. Местами — скалы, покрытые мхом, похожие на древних великанов, которые уснули тысячу лет назад и так и не проснулись. Илья смотрел на эти пейзажи и чувствовал, как внутри — там, где обычно только злость и хоккей — становится тихо. Спокойно. Как будто он ехал домой. Не в Бостон, где у него квартира. Не в Москву, где он родился. Домой — туда, где его ждали. Где его принимали таким, какой он есть. Где можно было не притворяться. — Красиво, — сказал он вслух, не ожидая ответа. — Да, — ответил Шейн, — Я люблю эти места. Летом особенно. Зимой труднее — снега много, дороги не всегда чистят. Но летом — благодать. — Мы приедем до темноты? — Должны, — Шейн кивнул, — Если не будем останавливаться каждые полчаса, потому что тебе захочется в туалет. — Мне не захочется, — Илья усмехнулся, — Я вообще редко хочу. — Врешь. — Не вру. Просто ты меня заставляешь пить много воды. Говоришь, что это полезно для кожи. — Полезно, — Шейн бросил на него быстрый взгляд, и в этом взгляде — привычное ворчание, смешанное с нежностью, — А то ты старый и морщинистый. — Я не старый, — Илья провел рукой по щеке, проверяя, не появились ли морщины за ночь, — Я в самом соку. — В самом соку, — Шейн хмыкнул, — Как помидор на базаре. — А ты баклажан. Хмурый и фиолетовый. — Я не хмурый. — Хмурый. Вечно бурчишь, огрызаешься, шипишь. Ты как старый кот, которого разбудили не вовремя. — А ты как пес, который хочет, чтобы его гладили по пузу, даже когда хозяин занят, — парировал Шейн, и Илья засмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Этот смех разорвал тишину салона, как солнечный луч разрывает облака. Шейн посмотрел на него мельком, уголки его губ подрагивали — он тоже хотел смеяться, но сдерживался, как всегда. — Смейся, — сказал Илья, — Я знаю, что ты хочешь. Не сдерживайся. У нас выходной. — У нас не выходной, — Шейн сдался, улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, которую Илья коллекционировал, — Мы на задании. — Каком еще задании? — Отдыхать. Не сходить с ума. Не убить друг друга. — С этим я точно справлюсь, — Илья потянулся к нему, поцеловал в щеку, в веснушки, в висок, — А ты? — Увидим, — Шейн не отстранился. Только сжал руль крепче — и внутри у Ильи потеплело. По дороге зазвонил телефон Шейна. Он взглянул на экран — отец. Илья видел, как напряглись его плечи, как он на секунду замялся, но потом все же взял трубку. — Привет, пап. Голос в трубке — низкий, с хрипотцой, Илья слышал его краем уха. — Шейн, ты приедешь на выходные? Мама готовит твой любимый лимонный пирог. Шейн замер. Его взгляд устремился в одну точку на дороге, пальцы сжали руль. Илья видел, как он перебирает в голове варианты, как считает секунды, прежде чем ответить. — Не получится, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — У меня... у меня дела. В Монреале. Спонсоры. Много встреч. — Спонсоры? В июне? — голос отца был недоверчивым, но не настаивающим. — Да. Сезон закончился, но контракты надо подписывать. Фотосессии. Все как обычно. — Ладно, — отец выдохнул, — Тогда в следующие выходные. Мама расстроится, но поймет. — Передай ей, что я позвоню, — Шейн сбросил вызов, и Илья увидел, как его руки дрожат — чуть-чуть, но достаточно, чтобы заметить. — Хорошо придумал, — сказал Илья, чтобы разрядить обстановку, — Про спонсоров. Звучит правдоподобно. — Правдоподобно — не значит правдиво, — ответил Шейн, и в его голосе было что-то, от чего Илья захотел обнять его и не отпускать. Не прошло и пяти минут, как телефон зазвонил снова. На этот раз — мама. Шейн вздохнул так, будто собирался нырять в ледяную воду. Илья сжал его бедро — тихо, успокаивающе. — Мам? — голос Шейна был осторожным, как у человека, который идет по минному полю. Илья слышал ее голос — мягкий, спокойный, но настойчивый. — Шейн, ты мне не врешь? Ты с кем-то? Я чувствую. — Ни с кем, — Шейн закатил глаза, но Илья видел, как его шея покраснела, — Я один. Еду по делам. Встречи. Скучные, официальные. — Ты краснеешь, я знаю, — мама говорила так, будто видела его, — Сынок, ты можешь мне сказать. У Шейна отвисла челюсть. Илья зажал рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Холландер бросил на него уничтожающий взгляд, но ответил маме: — Мне нечего сказать. Я один. Все нормально. Я позвоню на выходных. — Хорошо, — мама явно не поверила, но отстала, — Целую. Будь осторожен. — Целую, — Шейн сбросил вызов и выдохнул так, будто только что разжал пальцы, сжимавшие край обрыва. — Врешь ты паршиво, — сказал Илья, когда напряжение немного спало. — А я и не вру обычно, — ответил Шейн, — Поэтому и паршиво. Потому что не практикую. — Натренируешься, — Илья усмехнулся, — Со мной. — С тобой я только правду учусь говорить, — Шейн сказал это так просто, так буднично, что Илья понял — это признание. Самое настоящее. И от него внутри заныло что-то — от нежности, от радости, от того, что он даже не знал, как это назвать. Чтобы разрядить повисшую в салоне тишину — не тяжелую, а какую-то слишком наполненную смыслом, который оба еще не решались произнести — Илья потянулся к магнитоле. Нашарил кабель, подключил телефон. Открыл плейлист — тот самый, на русском, который слушал, когда оставался один в Бостоне и думал о чем-то, о чем нельзя было говорить вслух. Первая песня заиграла негромко, почти фоном. Илья не узнал ее — плейлист был на перемешке, старые треки, новые, какие-то забытые. Но когда зазвучала знакомая мелодия — та, что он слушал в детстве, на кухне у мамы — он подпел. Негромко, почти шепотом, но потом голос окреп, слова потекли сами собой. Шейн слушал. Не перебивал, не комментировал. Просто вел машину, глядя на дорогу, и внутри него — в груди, где обычно только холод и контроль — разливалось что-то забытое. Голос Ильи — грубый, иногда срывающийся, с этим его «р», которое выскакивало там, где не нужно, и пропадало там, где нужно — завораживал. Шейн не понимал слов, но чувствовал их. Как чувствовал все, что связано с Ильей — кожей, нервами, каждой клеткой. — О чем это? — спросил он, когда песня затихла, сменяясь другой. — О любви, — ответил Илья, — О том, как трудно ее удержать. О том, как она болит. — У тебя все песни о боли? — Шейн бросил на него быстрый взгляд. — Русские — да, — Илья усмехнулся, — Мы любим страдать. Это наша национальная черта. — А у нас, канадцев, — Шейн сделал паузу, подбирая слова, — Вежливость и имбирный эль. — И бурчание, — добавил Илья, — Ты забыл про бурчание. — Это у меня индивидуальная черта, — Шейн почти улыбнулся. Илья снова запел — другую песню, более живую, почти танцевальную. Он подпевал громче, иногда фальшивя, иногда попадая в ноты, и это было так по-идиотски, так по-розанoвски, что Шейн не удержался — засмеялся. Нет, не той улыбкой, краешком губ, а настоящим, тихим смехом, от которого у Ильи замерло сердце. — Что? — Илья прервал пение, — Плохо пою? — Ужасно, — ответил Шейн, — Но мило. — Мило? — Илья притворился обиженным, — Я — хоккеист, капитан, гроза защитников, и ты называешь мое пение «милым»? — А какое оно? — Шейн посмотрел на него. В его глазах — улыбка, та самая, которую Илья коллекционировал. — Душевное, — сказал Илья. — Тющевнае, — повторил Шейн, пробуя слово на вкус, как незнакомый фрукт, — Красивое слово. — Все, что на русском — красивое, — Илья откинулся на спинку кресла, глядя на Шейна, — Хочешь, научу? Шейн не ответил. Слишком резко захотелось сказать «Да». Слишком страшно было признаться, что он уже учит. Что в приложении на телефоне — ежедневные уроки, что он запоминает буквы, что его «Р» наконец-то стала твердой, почти как у Ильи. Что иногда, по ночам, когда не спится, он шепчет в подушку: «Я люблю тебя». Не по-английски. По-русски. Для тренировки. Для себя. Для него. — Может быть, — сказал он вслух, — Как-нибудь. — Как-нибудь, — повторил Илья, и его голос был полон обещаний, которые не нуждались в словах. Илья чувствовал себя так, будто его залили солнечным светом — изнутри, снаружи, везде. Будто кто-то открыл в нем все двери, которые были заперты годами, и запустил туда лето. Шейн был рядом — в двух шагах, хотя они сидели в одной машине, делили одно пространство, дышали одним воздухом. Илья мог протянуть руку — и дотронуться до его плеча, его колена, его шеи, где бился пульс, быстрый, как у колибри, когда он волновался. Мог — и делал это. Постоянно. Каждые несколько минут — касался. Чтобы убедиться, что Шейн здесь. Что не сон. Что они действительно едут в коттедж, который Илья купил четыре года назад, чтобы хранить память о человеке, который тогда, как ему казалось, вычеркнул его из своей жизни. Теперь этот человек сидел рядом, вел джип по канадским трассам, и его веснушки темнели на солнце. Илья хотел кричать. От счастья, от облегчения, от того, что даже его любимые песни на русском звучали сейчас иначе — потому что Шейн слушал. Шейн смеялся. Шейн не убегал. «Я люблю тебя» — думал Илья, глядя на профиль Шейна — острые скулы, прямой нос, губы, которые он целовал сотни раз. «Я люблю тебя так сильно, что страшно. Я даже не знаю, куда девать эту любовь» Она не помещается в нем. Она выплескивается наружу — через руки, через губы, через этот дурацкий русский рэп, который Илья включает, чтобы Шейн смеялся. Он наклонялся к Шейну, целовал его в щеку — просто так, потому что хотел. В плечо — когда тот переключал передачи. В шею — когда машина ехала ровно, и можно было на секунду отвлечься от дороги. Шейн бурчал: — Ты отвлекаешь меня, я врежусь. Но не отталкивал. Не шипел. Иногда даже наклонялся сам — навстречу. Илья хотел остановить машину. Прямо здесь, посреди леса, под высокими соснами, которые шумели на ветру. Хотел вытащить Шейна на траву, свалить в мягкую зелень — июньскую, пахнущую землей и цветами. Хотел раздеть его здесь, несмотря на риск, на страх, на то, что кто-то может проехать мимо и увидеть. Потому что внутри — пожар. Который тушили три раунда секса в Монреале, но который разгорался снова, стоило Шейну посмотреть на него определенным взглядом. «Ты меня убиваешь» — думал Илья, смотря, как Шейн одной рукой переключает трек на магнитоле, как сосредоточенно вглядывается вдаль, как кусает губу, когда думает о чем-то. «Ты меня убиваешь тем, что ты есть. Тем, что ты здесь. Что ты едешь со мной в этот чертов коттедж, который я купил, потому что не мог отпустить. Потому что боялся, что если его купит кто-то другой — я потеряю последнюю нить, которая связывала меня с тобой» Он снова коснулся Шейна — на этот раз провел пальцами по его затылку, там, где волосы были мягче, короче, где кожа пахла солнцем и мылом. Шейн не отодвинулся. Не сказал «Убери руку». Только выдохнул — тихо, почти неслышно — и его плечи опустились на полсантиметра. «Ты расслабляешься» — понял Илья. «Ты не боишься» Он убрал руку, чтобы не отвлекать Шейна от дороги. И стал смотреть вперед — на бесконечные леса, на озера, которые поблескивали в лучах солнца, на небо, которое было таким голубым, что хотелось плакать. Джип свернул на грунтовую дорогу, которая вела к коттеджу. Колеса зашуршали по гравию, деревья сомкнулись над головой, создавая тоннель из листвы и света. Шейн сбросил скорость, и Илья увидел, как его руки — те самые, которые держали клюшку, сжимали его бедра, гладили его лицо — слегка дрожат. — Все будет хорошо, — сказал Илья, накрывая его ладонь на рычаге передач. — Знаю, — ответил Шейн, не глядя на него, коротко кивнул — скорее себе. И они поехали дальше — к дому, который ждал их все это время. Который видел их счастливыми — и разбитыми. Который должен был стать свидетелем их новой истории. Той, которую они писали заново — слово за словом, касание за касанием.