Пятилетие // For you

Дорога становилась все уже, все извилистее, и Шейн чувствовал, как внутри него — там, где обычно холодный расчет и железный контроль — разрастается что-то липкое, тревожное, почти болезненное. Как будто кто-то наливал в его грудную клетку густой сироп, который медленно растекался по ребрам, по позвоночнику, по каждому нервному окончанию, заставляя сердце биться чаще, а ладони — потеть на руле. Он не понимал, куда деть эту тревогу. Она не была острой — не той, которая заставляет бежать, прятаться, бить в колокола. Она была фоновой, как гул трансформатора за стеной дома — вроде бы привыкаешь, но тишина никогда не бывает полной. Спокойствие и нервозность смешались в нем в странный коктейль, который невозможно было разобрать на составляющие. Он чувствовал себя спокойным — потому что Илья был рядом, потому что его рука лежала на его бедре, когда они менялись на трассе, потому что его голос пел русские песни, от которых Шейн смеялся вопреки себе. И одновременно — он был на взводе. Как будто внутри жил зверь, который чуял опасность, но не мог понять, откуда она исходит. Нервозность имела имя. Он знал это. Коттедж. Он продал его четыре года назад в отчаянной попытке вычеркнуть Илью из жизни, из памяти, из крови. Коттедж, где они были хоть немного счастливы. Где Шейн впервые позволил себе расслабиться, не думать о хоккее, о репутации, о том, что будет завтра. Где он ловил себя на мысли, что хочет просыпаться рядом с Ильей каждый день. Где он испугался — впервые по-настоящему — не того, что кто-то узнает, а того, что эти чувства станут слишком большими, слишком настоящими, слишком неконтролируемыми. Тогда он продал коттедж, как продают вещи умершего — чтобы не видеть, не вспоминать, не страдать. Думал, что если избавится от места, то избавится и от памяти. Не получилось. Память жила в нем — под кожей, в костях, в каждом воспоминании, которое он пересматривал в долгие бессонные ночи, когда Илья не писал (а потом писал — и Шейн не отвечал, читая и плача в подушку). А теперь они ехали туда. Вдвоем. В машине, которая уже пропахла Ильей — кофе, кожей, тем самым, неуловимым, что было только у него. И Шейн боялся. Не того, что их увидят, узнают, осудят — этот страх стал привычным, почти бытовым, как чистка зубов по утрам. Он боялся себя. Своей реакции. Своего сердца, которое больше не подчинялось приказам. Своего тела, которое предавало его при одном только взгляде Ильи. Своего разума, который перестал включать защитные механизмы — те самые, что спасали его все эти годы. Его мелко потряхивало. Не озноб — дрожь изнутри, как будто кто-то включил вибрацию на самых тонких настройках его нервной системы. Он сжимал руль, разжимал, снова сжимал — и не мог унять эту дрожь. Она была везде — в пальцах, в коленях, в голосе, который срывался, когда он отвечал на вопросы Ильи. Илья чувствовал. Конечно, чувствовал. Он всегда чувствовал. Протягивал руку, накрывал его ладонь на рычаге передач. Сжимал пальцы, и Шейн выдыхал — тихо, неслышно, но этого выдоха хватало, чтобы дрожь немного утихла. Илья не спрашивал «Что с тобой?», не говорил «Успокойся», не лез с советами. Он просто был рядом. Касался. Ласкал. Целовал в висок, в плечо, в затылок, когда Шейн отворачивался к окну, чтобы скрыть лицо. А потом начинали играть русские песни — с надрывными голосами и аккордеонами, от которых у Шейна одновременно щемило в груди и хотелось смеяться. Илья пел — громко, фальшиво, счастливо — и его голос, грубый, с этим его «р», разрывал тишину салона, как солнечный луч разрывает облака. Шейн слушал, чувствуя, как тревога отступает, как дрожь уходит, как мышцы расслабляются — сначала плечи, потом руки, потом спина. Илья пел для него — Шейн знал это. Не для себя, не для настроения, не потому что скучал по дому. А чтобы он, Шейн, перестал бояться. И где-то между очередной песней и следующим касанием — когда лес за окнами сомкнулся плотной стеной, а дорога превратилась в узкую ленту, петляющую между соснами — на Шейна накатило озарение. Не как вспышка молнии — скорее как рассвет: медленно, постепенно, неотвратимо. Он понял. Осознал. Признал. Он любит Илью. Не просто хочет. Не просто нуждается. Любит — той самой любовью, которую отрицал годами, от которой бежал, которую закапывал глубоко под слоями страха, гордости, обиды. Любит до боли в груди — такой острой, что хотелось закричать. Любит до слез, которые подступали к горлу, но он не позволял себе пролить. Любит до ужаса — потому что любовь делала его слабым, уязвимым, зависимым. А он не умел быть зависимым. Он умел только контролировать. «Я люблю тебя» — пронеслось в голове, и эти слова были такими огромными, такими тяжелыми, что, казалось, они могли раздавить его. «Я люблю тебя, Илья. Я люблю тебя так сильно, что страшно. Что даже сказать боюсь. Боюсь, что если скажу — ты исчезнешь» Он боялся сказать. Не потому что Илья не ждал этих слов — ждал, наверное. Не потому что не хотел — хотел, до хрипоты в горле, до дрожи в коленях. А потому что признать любовь — значило признать, что он больше не контролирует свою жизнь. Что его сердце принадлежит не ему. Что он — не капитан, не хоккеист, не тот, кто всегда знает, как правильно. А просто человек. Слабый, напуганный, отчаянно нуждающийся в этом русском идиоте с кудрями и родинками. «А что, если он не ответит?» — шептал внутренний голос, который всегда сеял сомнения. «Что, если он скажет, что это слишком? Что он устал ждать? Что он нашел кого-то проще, чем ты? Что ты опоздал — на четыре года, на тысячу сообщений, на сотню ночей, когда он был один, а ты молчал?» Шейн не знал ответов. Не знал, как решиться. Не знал, когда — и скажет ли вообще. Но сейчас, глядя на Илью, который смотрел на дорогу и напевал что-то про белые розы, про черные тюльпаны, про все, что он, Шейн, не понимал, но чувствовал каждой клеткой, — сейчас он позволил себе просто быть. Быть в этой любви. Быть в этом моменте. Быть здесь, с ним. «Я люблю тебя» — повторил он мысленно, и эта мысль уже не пугала. Она согревала. Как глоток имбирного эля в холодную ночь. Как первое касание после разлуки. Как его голос, когда он шепчет его имя. Он выдохнул — глубоко, свободно — и его плечи опустились. Дрожь ушла окончательно, оставив после себя странную, почти непривычную легкость. Шейн не мог объяснить это словами — как всегда, когда речь заходила о чувствах. Но внутри стало тихо. Как в церкви. Как в лесу после дождя. Как тогда, в Бостоне, когда Илья впервые назвал его по имени — и Шейн испугался до чертиков. Но теперь — не испугался. Теперь — просто знал. Коттедж показался из-за поворота неожиданно — как воспоминание, которое всплывает в сознании, когда уже не ждешь. Двухэтажное здание из темного дерева, с широкой верандой и большими окнами, которые отражали сосны и небо. Шейн сбросил скорость, и джип зашуршал по гравию подъездной дорожки, оставляя за собой легкий шлейф пыли. Солнце стояло высоко, заливая все вокруг золотистым светом, и коттедж казался не просто домом — он казался живым. Илья выключил музыку. Тишина упала на них, как одеяло — тяжелая, теплая, укутывающая. Он смотрел на Шейна, который сжимал руль так, что костяшки побелели. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, как поверхность озера перед бурей. Но Илья знал: под этой гладью — водоворот. Он положил руку на плечо Шейна, сжал, чувствуя, как напряжены мышцы. — Приехали, — сказал он тихо, не вопросом, а констатацией. — Приехали, — эхом отозвался Шейн, выключая двигатель. Тишина стала полной — только птицы, только ветер в соснах, только их дыхание. Они вышли из машины. Воздух был густым, как сироп — теплый, пахнущий хвоей, землей и чем-то еще, неуловимым, что называется «домом». Не тем домом, где ты живешь, а тем, который ждет. Илья потянулся, задирая голову к небу, чувствуя, как солнце гладит его лицо, как ветер треплет кудри. Шейн стоял рядом, сжимая в руке ключи от машины, и смотрел на коттедж так, будто видел призрака. — Ты как? — спросил Илья, подходя ближе. — Дышать не могу, — ответил Шейн, и это было так честно, так по-детски, что у Ильи сжалось сердце. — Ничего, — Илья обнял его за плечи, притянул к себе, чувствуя, как Шейн утыкается носом ему в шею, вдыхает, дрожит, — Все будет хорошо. Мы справимся. — Я не знаю, зачем мы сюда поехали, — прошептал Шейн в его кожу, и его голос был глухим, сдавленным, — Я боюсь. — Мы поехали сюда, чтобы перестать бояться, — Илья поцеловал его в макушку, в висок, в щеку. Шейн кивнул, но не отстранился. Так они стояли — обнявшись, посреди подъездной дорожки, под солнцем, которое светило так ярко, что хотелось зажмуриться. Потом Шейн сделал шаг назад, взял себя в руки — Илья видел этот момент, когда его плечи расправляются, когда маска капитана съезжает на место. Но трещины были видны. Они всегда были видны, когда Илья смотрел на него. — Пойдем, — сказал Шейн, открывая багажник, — Разберем вещи. Коттедж внутри оказался таким, каким его помнил Илья — и другим одновременно. Большая гостиная с камином, деревянные стены, пахнущие смолой, мягкие диваны, на которых они когда-то спали после долгих прогулок по лесу. Все было на своих местах — Илья поддерживал дом в порядке, приезжал несколько раз в год, один, заваривал чай, смотрел в окно и думал о Шейне. Но он не трогал личные вещи. Не переставлял мебель. Не вешал свои фотографии. Дом ждал. И дождался. Шейн вошел в гостиную и замер. Его взгляд скользил по знакомым стенам, по дивану, по камину, по лестнице на второй этаж. Илья наблюдал за ним — за тем, как его пальцы сжимают край куртки, как его дыхание становится быстрым, поверхностным, как он сглатывает и сглатывает, будто пытается проглотить что-то, что застряло в горле. — Все так же, — прошептал Шейн, и в этом шепоте было удивление, боль, благодарность, — Ты ничего не менял. — Не мог, — просто ответил Илья, занося сумки внутрь, — Казалось, что если что-то сдвину — ты исчезнешь навсегда. Или память о тебе. Я не знаю, как объяснить. — Не надо объяснять, — Шейн повернулся к нему, и в его глазах — карих, глубоких — Илья увидел то, что искал четыре года. Не любовь — он боялся этого слова. А что-то, что было сильнее любви. Принятие. Доверие. Дом, — Я понял. Они разобрали вещи в тишине. Один чемодан — в спальню, второй — туда же. Илья заметил, как Шейн решительно пошел в главную спальню, ту, где они спали раньше, и поставил свой чемодан у кровати. Не спросил, не предложил «Ты будешь в гостевой?». Просто выбрал — их, общую, их спальню. Илья улыбнулся про себя, расправил простыни на кровати — свежие, белые, пахнущие лавандой, которые он купил специально к его приезду, не зная, приедет ли он когда-нибудь. Приехал. Илья смотрел на Шейна, который стоял у окна, смотрел на лес, и чувствовал, как внутри — там, где обычно только холод — разливается тепло. — Я хочу искупаться, — сказал Шейн, не оборачиваясь, — Озеро. Помнишь? — Помню, — Илья подошел к нему, встал рядом, тоже глядя на воду, которая блестела между стволами, — Иди. Я догоню. Они не сговаривались. Просто знали — как знали всегда, когда дело касалось друг друга. Шейн вышел первым — в шортах и легкой футболке, босиком, по траве, которая была мягкой и теплой, как бархат. Илья задержался на минуту, чтобы закрыть дверь, чтобы взять полотенца, чтобы просто посмотреть на Шейна — его спину, его затылок, его руку, которая касалась сосновых веток по пути к озеру. Вода была теплой. Июнь в Онтарио — это не южная жара, но солнце за день прогрело озеро так, что заходить было не страшно. Шейн вошел первым, не раздеваясь — просто так, в одежде, которая тут же прилипла к телу. Илья смотрел с берега, улыбаясь той улыбкой, краешком губ, которую перенял у Шейна. — Ты в одежде купаться собрался? — крикнул он. — А ты нет? — ответил Шейн, поворачиваясь к нему. Вода стекала по его лицу, по шее, по груди, и футболка облепила его как вторая кожа, обнажая контуры тела, которые Илья знал наизусть. — Я раздеваюсь, — Илья стянул футболку, бросил ее на траву, снял шорты, оставаясь в одних плавках. Шагнул в воду — прохладную у берега, но приятную, как лесной ручей, — Это гигиеничнее. — Гигиеничнее, — передразнил его Шейн, а в глазах плясали искры. Они плавали — недолго, но жадно, как будто хотели смыть с себя все, что накопилось за последние годы. Илья догнал Шейна, схватил за руку, притянул к себе. Они стояли на мелководье, вода доходила до пояса, и солнце светило так ярко, что Илья щурился, глядя на веснушки Шейна, которые темнели под его взглядом. — Я скучал по этому месту, — сказал Шейн, и его голос был тихим, почти испуганным. — А по мне ты скучал? — спросил Илья, зная ответ, но нуждаясь в нем, как в воздухе. Шейн посмотрел на него — долго, пристально, как будто видел в первый раз. Потом сказал: — Не скучал. Я умирал. Каждый день. Без тебя. Илья не выдержал. Он поцеловал его — соленого от воды, горячего от солнца, дрожащего от слов, которые сказал. Целовал долго, жадно, как будто хотел напиться им, как будто боялся, что это сон, и вот-вот проснется один в своей бостонской квартире, с телефоном в руке, на котором та же фотография, та же заставка, та же пустота. — Я люблю тебя, — прошептал он в губы, и эти слова вырвались сами, без спроса, без разрешения, без страха, — Я люблю тебя, Шейн. Шейн замер. Его глаза расширились, дыхание остановилось. Он смотрел на Илью — и в его взгляде было то, что Илья не умел читать. Или боялся. Шок, недоверие, надежда — все вместе, смешанное в комок, который нельзя проглотить. Эти слова упали в тишину вокруг них, как камень в гладь озера — неожиданно, тяжело, необратимо. Разошлись кругами по воде, по воздуху, по коже, по каждой клетке тела. Шейн замер. Рука, которая только что гладила спину Ильи, застыла на полпути, пальцы вцепились в кожу, но не больно — скорее, как якорь, чтобы не уплыть, не раствориться, не исчезнуть. Он услышал. Каждый звук, каждую букву, каждый выдох, с которым эти слова сорвались с губ Ильи. Русский язык — шершавый, как кора старой сосны, но в устах Ильи он становился мягким, почти нежным, как бархат. Шейн не понимал многого — пока. Но эту фразу он знал. Знал наизусть. Знал с того самого дня, как начал учить русский — тайком, по ночам, с приложением на телефоне, с наушником в ухе, чтобы никто не слышал, чтобы никто не спросил, зачем капитану «Монреаля» русский язык. «Я люблю тебя» Первая фраза, которую он выучил. Не «Привет», не «Как дела». А это. Потому что он знал — однажды сам скажет ее Илье. Или не скажет никогда. Но должен был быть готов. Должен был знать, как это звучит. Должен был уметь произнести эти слова на языке, которым говорила мама того, кто держал его в объятиях. Илья сказал это первым. Илья, который всегда отшучивался, когда речь заходила о чувствах. Илья, который прятал нежность за грубостью, а страх — за злостью. Илья, который писал ему четыре года, не получая ответа, но не переставал. Илья, который купил его коттедж, чтобы сохранить память. Илья, который ждал. Ждал так долго, что, наверное, уже перестал надеяться. Но все равно сказал. Шейн смотрел на Илью — на его лицо, которое было так близко, что можно было рассмотреть каждую родинку, каждую морщинку возле глаз, каждую каплю слез, которые застревали в ресницах и делали его голубые глаза еще более прозрачными, еще более чистыми, еще более бесконечно глубокими. Внутри Шейна все кричало: «Ответь! Скажи! Ты же выучил! Ты же репетировал! Ты же шептал эти слова в подушку сотни раз, пока не перестал бояться собственного голоса!» Но голос не слушался. Он застрял где-то в горле, превратившись в ком. Потому что одно дело — учить фразу в одиночестве, когда никто не слышит, когда можно ошибиться, перепутать ударение, повторить заново. И совсем другое — сказать ее здесь, сейчас, этому человеку, который смотрит на него с такой надеждой, что у Шейна сердце разрывается на части. «Не могу» — пронеслось в голове, как обрывок молитвы. «Не могу. Не сейчас. Я не готов. Я боялся, что если он скажет — я испугаюсь. А теперь он сказал, и я боюсь еще сильнее» Он чувствовал, как дрожат его губы. Как слезы подступают к глазам — те самые, которые он не позволял себе плакать годами. Как внутри — там, где страх и любовь боролись за власть — любовь отчаянно пыталась пробиться наружу, а страх сжимал горло стальными пальцами. — Не надо, — прошептал Шейн, и его голос дрожал, — Не надо сейчас. Я... я не могу. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Они были жестокими — для Ильи, который ждал. Они были трусливыми — для него самого, который репетировал ответ каждую ночь. Но они были честными. Потому что в этот момент, с этим человеком — он не мог врать. Ни себе, ни ему. — Шейн… — Илья погладил его по щеке, по мокрым волосам, по родинке под глазом. Илья тоже замер. Свет в его глазах не погас — он притушился, как пламя свечи, которую прикрыли ладонью от ветра. Шейн видел, как его лицо меняется — от надежды к пониманию, от понимания к принятию. Не боли — нет, Илья не выглядел разбитым. Он выглядел... терпеливым. Как человек, который готов ждать еще. Сколько понадобится. Они стояли в воде, обнявшись, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Потом вышли на берег, вытерлись полотенцами, оделись — Илья в шорты и футболку, Шейн в сухие шорты и ту же льняную рубашку, которую он все-таки надел, хотя она была влажной на плечах. — Хочешь, я приготовлю ужин? — спросил Илья, пока они шли к дому. — Ты умеешь готовить? — Шейн поднял бровь. — Я много чего умею, Холландер. Ты просто не давал мне шанса. — Давай, — Шейн улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, которую Илья коллекционировал, — Удиви меня. Илья удивил. Он включил гриль на веранде, достал мясо из холодильника (которое предусмотрительно купил и замариновал заранее), нарезал овощи, открыл бутылку вина. Шейн сидел за столом, наблюдал за его движениями, и в его глазах было что-то, от чего у Ильи потеплело внутри. — Ты смотришь, — сказал Илья, переворачивая стейки. — Смотрю, — ответил Шейн, — Ты красивый, когда готовишь. — Я всегда красивый. — Не всегда. Иногда ты похож на мокрую курицу — после душа, с кудрями, которые лезут во все стороны. — А тебе нравится, — Илья подмигнул. — Мне нравится, — признался Шейн, и это было так неожиданно, так откровенно, что Илья чуть не уронил лопатку. Они поужинали на веранде, когда солнце уже село, и воздух стал прохладным, наполненным запахами леса и гриля. Они почти не разговаривали — не нужно было. Тишина была не тяжелой, а полной, как чаша, наполненная до краев. Илья чувствовал кожей, как Шейн смотрит на него, как его веснушки темнеют в сумерках, как его пальцы сжимают стакан, когда Илья случайно касается его руки. Все было важно. Каждый вздох. Каждое движение. Каждая секунда, прожитая здесь, в этом доме, который ждал их так долго. Потом они сидели у костра. Илья разжег его — долго возился с дровами, чиркал зажигалкой, ругался матом по-русски, пока Шейн смотрел и смеялся. Наконец огонь загорелся — веселый, хрустящий, пахнущий дымом и детством. — Помнишь, как в первый раз? — спросил Шейн, глядя на пламя, — Ты тоже не мог разжечь костер. Потом ругался по-русски. Я не понимал, но звучало убедительно. — До сих пор не умею, — признался Илья, — Но ты не умеешь еще хуже. — Я умею! — возмутился Шейн. — Не умеешь. Ты полил бензином дрова в прошлый раз. И чуть не спалил веранду. — Зато было весело. — Для тебя — да. Я тушил огонь своей любимой курткой. — Куртка была старая, — Шейн улыбнулся — шире, чем обычно, почти по-детски. — Это была моя любимая куртка, — Илья наклонился к нему, поцеловал в висок. Они сидели так — плечо к плечу, смотря на огонь, который танцевал в темноте, как живой. Илья рассказывал о России, о маме, о том, как он впервые встал на коньки — на замерзшей реке, в старых ботинках с привязанными лезвиями. Шейн слушал, иногда задавал вопросы, иногда молчал, поглаживая его руку. Илья чувствовал, как стена между ними становится тоньше — не рушится с грохотом, как он ожидал, а тает, как лед весной. Медленно, но неотвратимо. — Знаешь, — сказал Шейн, когда огонь почти догорел, и в небе зажглись первые звезды, — Я рад, что мы сюда приехали. — Я тоже, — Илья обнял его за плечи, притянул к себе. Они не пошли в спальню сразу — сидели у костра, пока он не погас окончательно, оставляя после себя только красные угли и запах дыма. Потом потянулись к дому — медленно, устало, счастливо. Илья открыл дверь, пропустил Шейна вперед, запер замок. В спальне было темно. Только лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу серебряные дорожки. Илья лег первым, на спину, глядя в потолок. Шейн лег рядом, на бок, лицом к нему. Его рука нашла руку Ильи, переплела пальцы. — Спокойной ночи, — сказал Шейн. — Спокойной ночи, — ответил Илья. Он не знал, заснет ли. Внутри все еще бурлило — от сегодняшнего дня, от их разговора у озера, от признания, которое он сделал, и от молчания, которым Шейн ответил. Но Шейн был здесь. В его жизни. Утро пришло не со звоном будильника, не с криками птиц за окном, а с прикосновениями. Шейн почувствовал его сквозь сон — на границе между сном и явью, где реальность смешивается с грезами, и не понять, где кончается одно и начинается другое. Теплая ладонь скользила по его животу — медленно, едва касаясь, как будто рисовала невидимые узоры на коже, оставляя за собой огненный след. Шейн вздохнул, не открывая глаз, и его тело отозвалось на это прикосновение раньше, чем проснулся разум — мышцы расслабились, кожа покрылась мурашками, дыхание стало глубже. Бедро Ильи упиралось ему в бок — тяжелое, горячее — чуть наваливаясь сверху. Шейн чувствовал его вес, его тепло, его присутствие — такое близкое, такое реальное, такое свое. Во сне они переплелись, как корни старых деревьев, которые росли рядом столько лет, что стали одним целым. Илья спал (скорее притворялся, что спит) — но его руки не спали. Они жили своей жизнью, изучая тело Шейна, как карту, которую знали наизусть, но не уставали пересматривать. Шейн почувствовал стояк — тугой, пульсирующий, бьющийся в такт сердцу. Член уперся в живот, оставляя влажный след на коже, и Шейн замер, боясь пошевелиться. Не потому что не хотел — хотел. Так сильно, что внутри заныло от желания. А потому что боялся спугнуть этот момент — хрупкий, как утренняя роса на паутине, который мог исчезнуть, стоило лишь открыть глаза. Но Илья не спал. Конечно не спал. Шейн почувствовал это по тому, как изменилось его дыхание — ровное, глубокое на прерывистое и нетерпеливое. По тому, как его рука стала увереннее — больше не скользила, а ласкала, сжимала, изучала. По тому, как его бедра прижались ближе, и его член — твердый, горячий — уперся Шейну в ягодицу. — Доброе утро, — прошептал Илья, и его голос, сонный, хриплый, с акцентом, который становился гуще по утрам, ударил Шейну прямо в пах. — Доброе, — ответил Шейн, открывая глаза. В комнате было светло — неплотные шторы пропускали свет, тонкие золотые нити пробивались в комнату, рисуя на полу полосы, похожие на струны арфы. Илья поцеловал его в плечо — мягко, медленно, как будто пробовал на вкус. Потом — в шею, в ключицу, в ямочку между ключицами, которую Шейн даже не знал, что у него есть, пока Илья не нашел ее в первую их ночь. Шейн выдохнул — судорожно, почти со стоном. Его тело горело. Нежно. Тягуче. Как таяние льда весной, когда каждая секунда длится вечность, и ты не хочешь, чтобы она заканчивалась. Илья не спешил. Он перевернул Шейна на спину, навис над ним, глядя в глаза. В озаренной теплым светом спальне его голубые глаза казались почти аквамариновыми, глубокими, как омут, в который хотелось нырнуть и утонуть. Он наклонился, поцеловал Шейна — не в губы, а в уголок губ, где обычно пряталась его улыбка. Потом — в веснушки на скулах, которых становилось все больше, как будто само солнце решило поцеловать Шейна перед тем, как они приехали. Потом — в шею, в то место, где пульс бился быстрее всего, и Шейн выгнулся дугой, вцепляясь пальцами в простыни. — Ты такой красивый, — прошептал Илья, и в его голосе было благоговение, как у верующего перед алтарем. — Заткнись, — ответил Шейн без злости, и его руки сами нашли плечи Ильи, сжали их, притягивая ближе. — Не затыкай меня, — Илья поцеловал его в грудь, в сосок, который уже затвердел от его дыхания. Его губы спускались ниже — по животу, по дорожке волос, которая вела туда, куда Шейн уже отчаянно хотел. Илья не торопился. Он дразнил — языком, губами, дыханием. Он обводил контуры мышц, которые напрягались под его ласками, целовал шрамы — старые, новые, каждый из которых имел свою историю. Шейн стонал — тихо, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит, хотя за милю вокруг не было ни души. Когда Илья взял его член в рот — глубоко, почти до основания — Шейн заскулил. Не сдержался. Потому что этот рот, эти губы, этот язык делали с ним что-то невероятное — что-то, что нельзя было описать словами, что можно было только чувствовать. Илья сосал медленно, не торопясь, как будто хотел растянуть удовольствие на вечность. Его язык обводил головку, надавливал на уздечку, скользил по стволу, собирая прозрачную влагу, которая текла так обильно, что Шейну было почти стыдно. Почти. — Илья, — прошептал Шейн, запуская пальцы в его кудри, направляя, умоляя. — Илья, пожалуйста... — Что? — Илья поднял голову, его губы блестели, глаза были темными, расширенными, — Что ты хочешь, Шейн? — Тебя, — Шейн сжал его волосы, притягивая к себе, — Я хочу тебя внутри. Рука Ильи скользнула куда-то под подушку, нащупываю смазку и презерватив. Намазал смазкой свой член, потом пальцы — и вошел. Один палец. Медленно. Шейн выдохнул — судорожно, как после долгого ныряния. Второй — растягивая, подготавливая, даря время привыкнуть. Третий — и Шейн застонал, выгибаясь, вцепляясь в плечи Ильи. — Все, — прошептал он, — Я готов. Он натянул латекс — медленно, почти церемониально, глядя Шейну в глаза. Илья вошел — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как тело Шейна принимает его, как мышцы расслабляются, поддаются, приглашают. Его член скользил внутри — горячий, тугой, живой. Шейн замер, когда Илья вошел до конца. Закрыл глаза. Его дыхание было прерывистым, но он не просил остановиться. — Ты такой тугой, — прошептал Илья, замирая, давая Шейну время привыкнуть, — Такой горячий. Как будто создан для меня. Шейн залился краской, открывая глаза. В его взгляде было что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Илья начал двигаться — медленно, плавно, как будто они танцевали медленный танец, где каждый шаг был выверен и наполнен смыслом. Он выходил почти до конца и снова входил — глубоко, нежно, чувствуя, как Шейн подмахивает в такт, как его тело просит большего, но не торопит. Шейн чувствовал каждую клетку тела Ильи внутри себя. Его член пульсировал, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как его собственный член истекает, оставляя влажные пятна на животе, на груди. Он чувствовал, как его яйца подтягиваются, как оргазм накатывает — медленно, как волна, которая растет у горизонта и вот-вот накроет с головой. — Боже, — прошептал он, сжимая бедра Ильи, направляя, умоляя, — Илья, я сейчас... — Я тоже, — прошептал Илья в ответ, ускоряясь. Шейн кончил с криком — не громким, а тихим, почти неслышным, как будто он боялся, что этот крик разбудит само утро. Сперма выплеснулась на его живот, на грудь, на руки Ильи, которые сжимали его член. Его мышцы сжались вокруг Ильи, выжимая, вытягивая, заставляя его кончить следом — глубоко, в презерватив, с чувством, что он отдал Шейну все, что у него было. И даже больше. То, что нельзя измерить, взвесить, назвать. Они лежали, обнявшись, тяжело дыша, покрытые потом и счастьем. Илья уткнулся лицом в шею Шейна, вдыхал его запах — солнце, лес, вода, он. Шейн гладил его по спине — медленно, успокаивающе, как гладят напуганного зверя. Потом Шейн повернул голову, приблизил свои губы к уху Ильи и прошептал. Три слова. На русском. Которые он учил по ночам, когда Илья был далеко. Которые повторял в подушку, пока не перестал сбиваться с ударений. Которые боялся произнести вслух — но сейчас, в этом утре, в этом доме, в этой постели, он не мог молчать. — Я тебя люблю. Илья замер. Его тело напряглось, дыхание остановилось. Шейн испугался — на секунду, на долю секунды, когда не знаешь, что будет дальше, и сердце пропускает удар. Но потом он почувствовал — на плече, на коже — капли. Теплые, соленые, несдерживаемые. Илья плакал. Плакал впервые с тех пор, как умерла его мама. Плакал не от боли — от облегчения. От того, что эти слова, которых он ждал, которые он вымаливал в тысяче сообщений, которые он почти перестал надеяться услышать — прозвучали. Наконец. В этом коттедже, в это утро, в этой постели. — Илья... — прошептал Шейн, поглаживая его по затылку, по кудрям, по мокрым щекам, — Илья, не плачь. Я люблю тебя. Так чертовски сильно… — Блядь, Холландер, — всхлипнул Илья, улыбаясь сквозь слезы. Он поднял голову, посмотрел на Шейна — зареванный, с красными глазами, с распухшим носом, счастливый. — Я люблю тебя. Просто пиздецки люблю тебя, Шейн. — Я здесь. Я люблю тебя, — Шейн вытер слезы с его лица, целуя влажную кожу, — Я люблю тебя, Илья. Русское имя, произнесенное с канадским акцентом, на русский лад с ударением на «я», прозвучало как музыка. Лучшая музыка, которую Илья когда-либо слышал. Он поцеловал Шейна — долго, нежно, благодарно. — Я люблю тебя с самого начала. С той парковки в Саскачеване, когда ты подошел ко мне и сказал, что я сдулся во втором периоде. Ты даже не знаешь, как сильно я люблю тебя. Теперь они не боялись. Теперь они были — вместе. Не на час, не на ночь, не на сезон. А навсегда.