crimson supernova

_______________________

ретроградное движение – [в астрономии] видимое обратное движение небесного тела (например, планеты) по небу, наблюдаемое с земли.

_______________________

Сатору

12 июня, 2021

– Мам, я тебе говорю, мне сильно давит. Сатору вздыхает уже, кажется, в тысячный раз за последние двадцать минут, пока его мама возится с туго затянутой на талии хакама. Верхняя часть неприятно давит на живот, а это станет проблемой, когда он непременно начнёт пробовать всё, что будет в палатках с едой на фестивале. Или хотя бы попытается попробовать. – Мы заказали кимоно в точном соответствии с твоими мерками, Сатору. Если ты набрал немного веса, то это не наша вина. – Не набирал я. Ладно, без разницы. Он смотрит на ноги, на которые уже надеты носки таби и сэтта сандалии. Он не особо горел желанием надевать каждую часть традиционного костюма сегодня, особенно учитывая то, что большинство студентов, скорее всего, придут в удобных кроссовках и простых кимоно. Но, конечно же, репутация семьи Годжо должна поддерживаться всегда. Какой позор был бы, если бы Сатору пришёл на университетский фестиваль, не выглядя так, словно только вышел с императорской церемонии в период Эдо. В общем и целом традиционный костюм и вправду красивый. Само кимоно глубокого оттенка индиго, а по краям серебром вышиты изящные узоры, и ткань почти что сияет в тусклом освещении квартиры. Белое хаори, под стать хакама, идёт поверх, а по центру свисает хаори-химо. В рукава и подол вшиты тонкие золотистые нитки, чтобы от всего этого ненавязчиво веяло дороговизной. Наряд простой, но властный, демонстрирующий, что Сатору принадлежит к чему-то более важному и необычному. Он всеми правдами и неправдами старался бы не привлекать именно такое внимание, но когда дело доходит до защиты и продвижения семейной репутации, то его родители непоколебимы. Ему придётся весь вечер терпеть ощущение, что он ребёнок, которого посадили на золотой трон. – Ты хорошо выглядишь, Сатору, – комментирует отец с дивана, где он всё это время отдыхал со стаканом виски в руке. – Ты будешь выставлять нашу семью в отличном свете. Сатору перебарывает огромное желание закатить глаза. – Это университетский фестиваль, папа, а не одна из твоих бизнес-встреч или семейных собраний. – Это не имеет значения. Куда бы мы ни пошли, мы в самую первую очередь являемся Годжо, а это значит, что и вести себя надо соответствующе, чтобы у общества всегда оставалось идеальное мнение о нас. Сатору в голове заканчивает фразу за отца. Он проглатывает горькость и просто позволяет словам ниспадать волнами, словно это дождь, льющийся по камню и смывающий любое сопротивление. Он терпеливо ждёт, пока мать заканчивает разглаживать на нём одежду, а потом заставляет покрутиться вокруг себя раз десять, чтобы убедиться, что всё в порядке. Его голова занята размышлениями о том, какую еду он уже совсем скоро съест. Не дай Бог там не будет тайяки с заварным кремом, свежей якисоба со свининой, блинчиков с фруктами, мороженого, чизкейков и этих бананов в шоколаде, которые он не смог попробовать в прошлом году, потому что у него закончились наличные. Даже просто от мысли о таком разнообразии живот начинает урчать, злой на него за то, что он, подготавливаясь к фестивальной еде, не ел с самого утра. Он уже слышит осуждающие голоса Сёко и Кенто, называющие его свиньёй, и может даже представить, в каком ужасе были бы его придирчивые родители. – Окей, идеально, – объявляет мама, останавливаясь, чтобы встать перед Сатору. Она ещё раз на всякий случай разглаживает ткань на плечах. – Ты выглядишь невероятно. Я уверена, что Миязава-сан подумает так же. Лавина непонимания и лёгкого ужаса сразу же стирает улыбку с лица Сатору. – Чего? Мама, что ты имеешь в виду? – Ты не слушал что ли, когда я говорила, что ты возьмёшь Миязаву-сан на фестиваль? Серьёзно, Сатору, может нам нужно обратиться к кому-нибудь по поводу твоей рассеянности? Это уже начинает переходить рамки. У Сатору получается только открыть и закрыть рот в поисках ответа. Ему не хочется говорить, что он, скорее всего, пытался решить уравнение по вычислительной математике в голове, когда она ему говорила об этом, и он определённо не может сказать, что ему безостановочно капал на мозги тот факт, что он каким-то образом, ну не совсем, ну что-то типа почти что взялся за руки со своим профессором в прошлый понедельник. Сатору пытался забыть об этом, но каждая попытка улыбнуться Сугуру на парах ощущалась так, будто он заставлял себя ходить с раздробленными лодыжками без какой-либо поддержки. Он не может, потому что он чувствует себя странно, отвратительно и неуютно. И, по правде говоря, Сугуру стал намного реже встречаться с ним взглядом. До конца семестра осталось чуть больше месяца, и, учитывая это, нельзя сказать, что Сатору приблизился к финишной прямой в своей игре. Хотелось бы надеяться, что сегодня подвернётся возможность опять подтолкнуть себя к взаимодействиям с Сугуру. Они достаточно долго не разговаривали нормально, так что всё должно пройти гладко. Ему в любом случае нужно забыть о ситуации на викторине. Это было глупо. – Мама, я-я не хочу– – Это не обсуждается. Вам нужно чаще видеться с ней. Мероприятие с инвесторами хорошо прошло, разве нет? Вы нашли общий язык. – Да, но это не означает, что я хочу с ней проводить время! Она мне не настолько нравится. – И? – резко отвечает она, будто в мире нет большего идиота, чем Сатору. Может, он и есть идиот. Он уже должен перестать удивляться тому, что за него снова принимают решения. – Вы привыкнете и начнёте нравиться друг другу. К тому же, как мы уже тебе говорили, союз между двумя людьми необязательно должен быть всегда про любовь. – Сатору чувствует, как у него сжимается грудная клетка и горло. – Семья Миязава влиятельна, и это может стать хорошей возможностью для нас, для тебя. Подумай о своём будущем. «Я думаю, – хочется сказать Сатору. – Это единственное, что я делаю постоянно». – Я просто надеялся, что я смогу насладиться вечером с друзьями, и что мне не нужно будет волноваться о чём-либо таком. «А ещё, каким образом я должен флиртовать со своим профессором, если за мной весь вечер будет плестись Айко?» – Сатору, – вмешивается отец, – тебе всегда нужно будет волноваться о том, кем ты являешься. Ты не относишься к классу простых людей, которые могут позволить себе расслабиться и дать жизни пройти мимо. На тебя возложены обязанности. – Да-да, я знаю. – К тому же, неужели провести время с красивой девушкой – это так тяжело для тебя? Я думал, что тебе это принесёт искреннее удовольствие. Мимолётная искра неповиновения, которая временами сама зажигается глубоко внутри Сатору, неожиданно разгорается. Она разрастается огнём по словам и выталкивает их изо рта быстрее, чем он успевает подумать. Сатору отвечает отдалённо шутливым тоном: – Не принесёт, если мне нравятся парни. Родители вмиг замирают, а Сатору, просто увидев их выражения лица, делает то же самое. Судя по тому, насколько его папа выглядит шокированным и, наверное, даже злым, Сатору бы не удивился, если бы тот поднялся с места и наотмашь ударил бы его по лицу. Возможно, Сатору только что плюнул им под ноги и проклял имя всей семьи Годжо, объявив себя самым главным их врагом. – Это не смешно, Сатору. – По итогу говорит его мать, разбивая натянутое молчание. Никто больше ничего не говорит. Такое резкое окончание разговора – это обрыв скалы, ведущий только к всепоглощающей темноте и ничему больше. Сатору не знает, почему они так опасаются подобного варианта развития событий. Он уверен, что даже если бы он усадил их рядом и объяснил все детали своей ориентации, в которой ещё сам не до конца разобрался, они бы всё равно без единого угрызения совести заставили его жениться и произвести на свет наследника. В конце-то концов, всю историю с Айко они ведут только к этому. Это их финишная черта и золотой трофей. Но, в конечном счёте, это не так важно. Несмотря на то, что Сатору заводил интрижки с парочкой мужчин в прошлом, он никогда не рассматривал долгие отношения с кем-либо из них. Дело даже не в его мнимом желании связывать жизнь только с женщинами. Просто для него нет никакого якоря, нет никаких сирен, зазывающих вступить в отношения с кем-то на постоянную основу. Вне зависимости от того, с кем всё происходит, это всегда было так и всегда будет так. Как только мать перестаёт с ним возиться, Сатору плетётся в комнату за телефоном. Он был полон энтузиазма до этого, и он всё ещё рад, но теперь на него навалилось бремя, от которого не получается избавиться, сколько бы он себе ни говорил, что всё не так серьёзно. Он только надеется, что Айко в одной лодке с ним и тоже не хочет проводить вместе время, особенно на мероприятии от университета, в котором даже не учится. Если она настолько же не в восторге от этой идеи, как и он, то всё может пройти и не так плохо. Будет легче, если не придётся притворяться заинтересованным в том, чтобы налаживать связи, потому что пламя просто нечем поджигать. Сатору выходит на улицу в половину шестого, где у задней двери чёрного Lexus уже ждёт шофёр. Он не поднимает глаз ни на водителя, ни на прохожего, взгляд которого чувствует на своём кричащем наряде. Сатору не привыкать к вниманию, но когда он не просит о нём – это другое. В машине Сатору обменивается парой сообщений с Сёко и Кенто, ещё раз подтверждая место встречи. Ему хочется написать письмо Сугуру и дать тому знать, с каким нетерпением он ждёт их скорой встречи, но решает этого не делать. Понимание, что он ведёт с собой Айко, смягчает всю остроту его радости и энергичности, и сейчас думать о том, чтобы поиграться с Сугуру, становится сложнее. Он говорит себе, что всё нормально. Может быть, ему попозже подвернётся случай попробовать что-нибудь рискованное. Когда шофёр останавливается напротив жилого комплекса Айко, Сатору не проявляет ни единой эмоции, пока она не открывает дверь и усаживается. Он не отводит взгляда от спинки водительского сидения, чувствуя себя ребёнком, отказывающимся признавать то, что его ругают. Его отец может и прав в том, что с него не много спрашивают, когда просят провести пару часов с девушкой, но то, насколько удушают все скрытые подтексты происходящего, родители не понимают. Это тщательно продуманная партия в шахматы, где фигуры непрерывно двигаются к победе, которая оденет на Сатору корону победителя. Им без разницы, если он не хочет участвовать в этой игре. Неслышно вздохнув, Сатору поворачивает голову и улыбается Айко. Её длинные волосы собраны в большой пучок, между прядями аккуратно вставлены цветочные заколки. Кимоно нежного оттенка розового, сильно похожего на то, что купила Сёко. Оно хорошо дополняет её во всём сдержанную личность. Айко аккуратно держит руки на коленях и тепло улыбается в ответ. – Привет, Годжо. – Привет. Прости за то, что тебя впутали во всё это. Айко мягко смеётся, но всё, что слышит Сатору – это вежливый, отрепетированный смех корпоративной овечки, которой на самом деле плевать на то, что говорят другие. – Ничего страшного. Я очень рада, если честно. Когда я училась в старших классах, я была на нескольких фестивалях здесь, в Токио, но в Швейцарии праздники отличаются. Так что уже много времени прошло с последнего. – Тогда я надеюсь, что ты хорошо проведёшь время, – Сатору отворачивается в сторону окна. Мгновение тишины, которого достаточно для нескольких ударов сердца. – Семейный наряд очень хорошо выглядит на тебе, – делает комплимент Айко. – Тебя можно было бы принять за императора. Губы Сатору растягиваются в небольшую улыбку, но он всё равно не встречается с ней глазами. – Спасибо. Лично я бы выбрал свои Jordans и толстовку, но, увы и ах. – Тогда нам нужно перестать встречаться в подобных условиях. Может быть, как-нибудь сходим в бар? Никто не будет от нас ожидать, чтобы мы опять разоделись. «Сходить в бар. Ещё одна встреча. Потом отношения. Потом свадьба. Потом ребёнок. Потом жизнь, закованная цепями. Нет. Я не хочу». – Да, звучит как хорошая идея. Потому что кто он такой, если не просто механизм для сохранения наследия? Остаток дороги протекает быстро. Сатору уходит глубоко в мысли о Датамоне, которого поймал сегодня в Digimon World: Next Order; о проблеме с интегральными уравнениями для галактической астрофизики, где нужно было высчитать массу звёзд, находящихся в области четырнадцати килопарсек от центра Млечного пути; об эссе про нового философа – он уже забыл его имя – которое должен начать писать по предмету Сугуру. Серьёзно, этот мужчина слишком одержим разными эссе. Он ощущает себя неправильно, когда молчит. Молчание не в духе Годжо. Айко, похоже, ждёт, пока он заведёт какой-нибудь заумный разговор о бизнесе, или о событиях в мире, или об экономике. Он мог бы рассказать ей об уравнениях по закону Хаббла, над которыми работал, и насколько теория на самом деле несовершенна. Но она, вероятно, уснёт быстрее, чем он успеет объяснить, что такое красное смещение и почему оно важно для измерения скорости удаления. Тёплые цвета заката начинают оставлять мазки красок по небу, когда шофёр оставляет их у главного входа в университет. Отсюда дорога до пруда Санширо, где устраивают фестиваль, займёт всего пять минут. Дорожки кампуса уже заполнены бессчётными студентами, собирающимися в группы или парочками шагающими рядом друг с другом. Калейдоскоп традиционных нарядов движется, как потоки воды в реке: узоры юкат ярких цветов и простых кимоно льются в бесконечном разнообразии. Живот Сатору скручивается, когда он не находит ни единого человека, одетого в такой же торжественный наряд, как у него. Он борется с желанием добежать до ближайшего магазина одежды и переодеться во что-нибудь абсолютно другое. Без разницы, будет ли это что-то от Дзюнъя Ватанабэ или одежда по скидке из GU. Но вместо этого Сатору протягивает Айко локоть, и они начинают идти в сторону пруда. Он высоко держит подбородок и фокусируется на клацанье их сандалий, пока в ушах громким эхом раздаётся его дыхание, а шею слабо щекочут несколько выбившихся прядей волос Айко. Взгляды, которые он чувствует на себе со всех сторон, ощущаются сигаретами, жестоко прожигающими кожу. Он задаётся вопросом о том, чувствует ли Айко себя так же? Ненавидит ли она привлекать внимание, а тем более сейчас, когда она с ним? Когда они приходят, фестиваль бьёт потоком энергии и льющимися из каждого направления симфониями цветов и звуков. Сверху свисают аккуратные ряды фонариков, исписанных толстыми строками кандзи. Под их золотым светом шумная толпа и полные палатки людей мягко сияют. Воздух полон перемешивающихся друг с другом запахов мяса на гриле, жареного теста, сладкой пасты из красных бобов, поджаристых осьминогов и креветок. Над этим всем разносятся нескончаемые разговоры и далёкие мелодии традиционных флейт. Сатору ведёт Айко туда, где они с Сёко и Кенто договорились встретиться. Как только они начинают пробиваться сквозь толпу, Сатору съёживается и начинает чувствовать себя очень маленьким. Мизерным. Муравьём под чьим-то огромным ботинком. Все смотрят на него, да? Люди знают, кто он такой. Люди ожидают от него чего-то. Кто-нибудь точно скоро скажет, что он красивый наследник корпорации Годжо. Ещё кому-то не терпится спросить, есть ли у него какие-то инновационные планы для компании. Его одежда слишком давит. Его точно вырвет в какой-нибудь уборной. Пиздец как жарко, почему так жарко? На улице ведь только июнь наступил. Сатору сглатывает, но горло так сильно сжимает, что он не уверен, получится ли вдохнуть ещё раз. Вокруг него так много людей. Они бьются об него плечами, наступают на ноги, смеются в ухо, смотрят на него. Все смотрят. Все ждут. Все оценивают. Ты Годжо. Веди себя как Годжо. Подними подбородок. Перестань так быстро дышать. Сатору поднимает руку и на секунду сжимает переносицу. Он в порядке. Рука немного дрожит, но он в порядке. Ему просто нужно… ему нужно воды, или просто… просто… – Эй, Сатору! Сатору фокусирует взгляд на друзьях, которые машут ему, бесконечно благодарный за то, что его отвекли. Они стоят прямо там, где и договорились встретиться – у киодо додзё. Он бы так и прошёл мимо, не заметив их. Сатору резко меняет направление и проталкивается сквозь установившееся на дорожке течение людей, бормоча извинения. – Вау, – говорит Кенто, как только они подходят ближе. Его глаза проходятся по Сатору с головы до ног и возвращаются обратно к лицу. – Так ты не шутил, когда говорил, что они собираются тебя вырядить. – Вот даже не начинай. Утахимэ и Хайбара присоединяются к ним почти сразу же после этого разговора. Между пальцами Утахимэ зажата деревянная палочка с карамелизированными фруктами, чья застывшая сахарная оболочка блестит. Сатору сконфуженно показывает рукой на Айко позади себя. – Ребята, это Миязава Айко. Она, эм… подруга. Сегодня она будет проводить время с нами, – после этого он быстро представляет своих друзей, и они все вежливо кивают головой. – Приятно познакомиться со всеми вами. Спасибо, что позволили присоединиться к вам сегодня вечером, – говорит Айко. – Да конечно! – искренне улыбается Сёко и пихает Сатору. – Он так-то нам не сказал, что приведёт ещё кого-то. Сатору моргает и осознаёт, что на мгновение отключился от происходящего. Какая же шумная толпа. Людей больше, чем было в прошлом году? Их явно должно быть больше. И, блять, эта жара. – А? О, эм, да. Ну, скажем так, я узнал об этом в последний момент. Моя мама… забейте, это не важно. Пока Айко рассказывает всем, чем она занимается в Токио, Утахимэ отдаёт свои фрукты Сёко и отводит Сатору в сторону, к стене додзё. Её глаза мерцают под светом фонариков, но всё, что видит Сатору – это беспокойство, выгравированное в её чертах. – Что с тобой происходит? Ты выглядишь так, будто болеешь. – Ну спасибо. Очень мило с твоей стороны. Утахимэ скептически на него смотрит. – Господи, бро. Прекращай отмалчиваться. Сатору сжимает кулаки, потом разжимает, потом сжимает опять. В его горле собирается глубокий вздох, и он вырывается, когда Сатору наваливается на кирпичную стену и прикрывает глаза. – Дело просто в этой толпе. И в Миязаве. Мои родители пытаются заставить нас проводить вместе время, чтобы мы… не знаю, установили какую-то связь друг между другом и поженились года через два. – Утахимэ нахмуривается и опирается на стену рядом с ним. Сердце Сатору холодеет ещё больше, когда он произносит эти слова вслух. Всё чувствуется таким реальным, таким осязаемым, близким, неизбежным. – И этот блядский наряд. Я правда пытался убедить их разрешить мне надеть обычное кимоно, без всего этого, как у всех остальных, но нет же, я должен представлять семью Годжо. Это, сука, просто университетское мероприятие, кому какая разница вообще? Я тебе отвечаю, тут абсолютно всем похуй, кто я такой и во главе какой компании стоят мои родители. Я просто… – Сатору останавливается и прикрывает лицо руками. Он кусает внутреннюю часть щеки, быстро сглатывая, и умоляет себя не плакать, потому что он не плачет, и он давно не плакал, и не будет делать этого сейчас. – Я просто больше вообще не могу заниматься тем, чем сам хочу. Я так устал и-и я так напуган, и у меня едва получается передвигаться в этой толпе и не сходить при этом блять с ума, и я… – Эй-эй-эй, Сатору, – Утахимэ встаёт перед ним и кладёт руки ему на плечи, мягко водя по ним вверх-вниз. – Всё нормально. Ты здесь не один, так? И ты не на одном из корпоративных мероприятий. Это просто классный фестиваль, где ты наешься еды, поиграешь в игры и потратишь всю свою мелочь, – Сатору смеётся, а Утахимэ широко улыбается. – А касательно Миязавы… Она выглядит милой, поэтому относись к ней сегодня просто как к подруге, и всё. Плюсом, ты не можешь что-либо сделать с тем, что она уже здесь. Не веди себя с ней как мудак просто потому, что твои родители заставили тебя этим всем заниматься. Сатору кивает. Она права, конечно. Редко бывает такое, чтобы советы Утахимэ не смогли справиться с иррациональностью Сатору. Они провели вместе достаточно времени, чтобы она знала, какие слова нужно подобрать. Он проводит руками по лицу и разминает плечи парой круговых движений. Он будет в порядке, потому что ему тут будет только весело и ничего больше. Ничего плохого не произойдёт. Да, конечно он поймает несколько взглядов от людей из-за того, как он выглядит, но он уже привык к подобному. Все эти далёкие мысли о свадьбе и компании, на которых не хочется зацикливаться, тоже могут сегодня вечером отойти на задний план. «Ты в порядке. Ты в полном порядке. Никто и ничего не заставит тебя чувствовать себя плохо. Просто повеселись. Объешься еды». – Окей, – произносит Сатору спустя минуту. – Я справлюсь. – Конечно ты справишься. Теперь прекрати вести себя как маленький ребёнок, чтобы я могла вернуться и опять смеяться над тобой, не волнуясь о том, что ты в любой момент разрыдаешься. Сатору сильно толкает Утахимэ в плечо, а она в ответ на это искренне рассмеивается. Несмотря на едкие слова, он чувствует, как в груди разрастается благодарность, вставая на место паники. Он понятия не имеет, что бы с ним сейчас было, если бы не Утахимэ, да и все остальные друзья тоже, раз уж на то пошло. Они все – это якорь, который не даёт ему потерять землю из-под ног. Они возвращаются к компании друзей, и Хайбара сразу же начинает подпрыгивать на носочках, весь взбудораженный по поводу того, сколько всего им предстоит обойти на фестивале и что им прямо сейчас нужно начать идти, чтобы ничего не упустить. Сатору подставляет Айко руку, и они все выдвигаются обратно в жужжащую толпу. Они идут, словно косяк рыб, а огромная толпа разделяется и огибает их. Сатору может на пару секунд отвести глаза, чтобы приметить палатку с якитори или сладким данго, но когда он обращает взгляд обратно, то люди вокруг уже абсолютно другие. Пожилая пара с восхищением стоит над фарфоровыми манэки-нэко, которые продаёт молодой скульптор. В сторонке ребятня пытается поджечь бенгальские огни. Под золотистыми бумажными фонариками целуются подростки. Это словно постоянно меняющаяся доска с играми, но Сатору не поддаётся искушению. Он быстро встаёт в ужасно длинную очередь за горчичной гёдзой. Относительно банально для первого выбранного блюда, но именно у этого продавца она настолько хороша, что Сатору не забыл его с прошлого года. Друзья ждут вместе с ним и, перекрикивая шум толпы, обсуждают, насколько они завалены учёбой в последнее время. Айко тоже рассказывает немного о своей программе обмена в Швейцарии, и они заинтересованно слушают до того момента, пока не доходят до начала очереди спустя пятнадцать минут, и Сатору сразу же измазывает весь рот горчицей. Сёко делает кучу фотографий и только потом даёт ему салфетку, ехидно улыбаясь. Хоть на фестиваль уже и опускается закат, вечерний воздух непривычно жаркий. Хаори Сатору абсолютно не помогает ему сохранять прохладу, так что они доходят до палатки со строганым льдом и берут себе по стаканчику. Сатору покупает один для Миязавы, мило комментируя её выбор ананасового вкуса. От него не ускользает то, как Утахимэ кормит Сёко ложкой вишнёвого льда, что они взяли на двоих, и обменивается понимающими взглядами с Кенто и Хайбарой, давая девушкам возможность насладиться друг другом. Они передвигаются на другую сторону пруда Санширо, пока Сатору пытается впихнуть в себя якисоба-пан, и находят там огромный ряд палаток с играми. Хайбара зовёт Кенто посоревноваться в тир. Когда напряжённая схватка между ними заканчивается, вся их компания не может перестать смеяться над тем, что Кенто, после всего приложенного труда, выиграл лишь мячик с Пикачу. – Твои друзья очень классные, – говорит Айко, наблюдая за тем, как парни играют второй раунд. – Спасибо, что представил меня им. Сатору откусывает большую часть булочки, а рукой приподнимает горстку золотистой лапши, чтобы положить её в рот, откуда она вываливается и размазывает по рту масло. Он мычит, давая понять, что услышал её. Ответить у него выходит только спустя минуту, когда он всё пережевал и может открыть рот, не боясь, что еда вновь попытается выпасть. – Да, они вообще лучшие. Слава Богу, что я взял больше наличных в этом году. Я ещё палаток десять заприметил, надо всё попробовать. Айко приподнимает аккуратно выщипанные брови и смешно на него смотрит. – В тебя ещё помещается? Ты последний час только и делал, что ел. – Когда дело касается вкусной еды, то не нужно меня недооценивать. К тому же мы тут ещё долго будем. Смотри, сколько игр нам нужно испробовать. Сатору отворачивается от тира и проводит взглядом по всем палаткам поблизости. Бросанье колец, сачки с золотыми рыбками – он делает себе мысленную пометку по поводу этой, – йо-йо из водяных шариков, катануки, сенбо– Сугуру. Сугуру. Сатору теряет какой-либо интерес в изучении палаток на фестивале. Слабые взрывы света и электричества начинают искрить у него в животе, сильно отличающиеся от тех дешёвых бенгальских огней из первого попавшегося магазина, которые он видел в руках у детей десятки раз за сегодня. Часть волос Сугуру собрана, а остальные волнами ниспадают по спине и плечам. Как Сатору и предполагал, на Сугуру юката тёмного оттенка, что-то между синим и фиолетовым. Чёрный пояс подчёркивает изгибы его талии, и… Суда-сан. Женщина, сидевшая рядом с Сугуру на викторине. Конечно. Она стоит рядом с ним, пока они ждут очередь, чтобы попытать удачу на сенбонбики. Перед ними как минимум людей двадцать, но они, кажется, вполне приятно проводят время, оживлённо разговаривая. Сатору ещё немного наблюдает за ними, пока громкие радостные возгласы Хайбары не выдёргивают его обратно. Он выиграл плюшевую игрушку Саскэ из «Наруто», а Кенто в этот раз уходит ни с чем и ворчит о том, что игра, должно быть, сфальсицирована. Сёко и Утахимэ встают стрелять следующими. Сатору пытается сосредоточиться на их поединке, но его взгляд возвращается к Сугуру, будто металл к магниту. Он осознаёт, что намеренно не отводит глаз от того, как Суда наклоняется к Сугуру, слегка касается его руки, и наклоняет вбок голову, когда он ей что-то говорит. Как Сатору должен будет играть в свою игру, если она ни разу за весь вечер не отцепится от него? Он всё равно продолжает украдкой смотреть на них, подавляя трепет внутри себя остатками якисоба-пан.

Сугуру

Здесь так громко, и так жарко, и так людно. В плане общественных мероприятий Сугуру обычно не выбирается дальше редких конференций по философии, которые реально его интересуют, и вылазок с Юки в последнее время. Всё на этом. И его это устраивает, потому что его больше ничего и не волнует. Бо́льшую часть времени, когда он преподаёт или социализируется, он мечтает о том, чтобы оказаться в кровати, где он будет спать, читать или просто пялиться в стену, укутавшись в одеяло и засунув наушники, приглушающие нескончаемые мыслительные процессы. Он знает о том, что это жалко, но вместе с тем это легко, не отнимает энергию, и от него никто ничего не ожидает. Фестиваль – это исключение из его правил. Будучи профессором, он несколько обязан появляться на подобных мероприятиях и вести себя так, словно он реально часть университетского сообщества. Помимо этого, если бы он пропустил фестиваль, Юки высказала бы ему так много, что он бы не выдержал. Наверное, это не худший вариант. Еда неплохая, хоть и слишком масляная для его вкуса, а игры вроде интересные. Манами очень рада, и это хорошо, но когда они молчат, он в основном с тоской думает о своей пустой квартире. Он будто окружён цимбалами и барабанами – всё вокруг шумит, жужжит и звенит, превращаясь в какофонию звуков, от которой у Сугуру пульсируют виски. Как бы Сугуру не ненавидел тишину у себя дома, сейчас бы она стала ничем иным, как благословением. – О, Сугуру, смотри! Он прослеживает направление пальца Манами и видит коллектив девушек, элегантно танцующих на небольшой приподнятой платформе, выступающей в качестве сцены метрах в пятидесяти. Они прекрасно танцуют, и если бы Манами не указала ему на них, Сугуру бы и не заметил. Он задумывается о том, сколько всего он ещё упустил, уставившись в пустоту и отключившись от мира вокруг себя, словно это что-то неприятное, в чём ему приходится существовать. Мысль не даёт ему покоя, дёргая за рукава юкаты, будто ребёнок, молящий родителя о внимании. – Очень красиво, – коротко отвечает он. – Вот-вот! Я так жалею, что бросила танцы в детстве. – Я не знал, что ты танцевала. Манами начинает в деталях рассказывать историю и той части своей жизни, что связана с искусством, и Сугуру ощущает себя скверно из-за того, что не сильно обращает внимание, хотя именно он положил начало этой теме. Он просто не может дождаться, пока доберётся до дома, уснёт, и не будет особо думать весь остаток выходных. В нём уже даже нет никакого желания читать или пытаться писать, только отдыхать. Он устал. Устал преподавать, оценивать, проваливаться. Без разницы, что именно. Сугуру вздыхает и взглядом пробегается по палаткам вокруг. Очередь на сенбонбики всё ещё невыносимо длинная, и он бы давно уже ушёл, если бы не энтузиазм Манами, у которой глаза зажигаются каждый раз, когда владелец палатки вытаскивает победителям нить. Раз в пару минут они немного сдвигаются, но потом очередь опять замирает. Его терпение уже выжжено, выношено до состояния ниток старого свитера, распускающегося под постоянным натяжением. Он не особо много поел, так что, возможно, какая-нибудь еда поможет ему продержаться на этой волне некоторое время, а его порывы сорваться отсюда удержит на берегу. Скорее всего, очереди всё ещё длинные, но, может быть, если они– Кто-то стоит в нескольких палатках отсюда и махает ему. Не просто кто-то, нет, а его эксцентричный студент Годжо. Приливная волна буйного океана, отказывающаяся ни успокоиться, ни быть усмирённой чем-либо. Волна, от которой Сугуру может всячески пытаться скрыться, но которую не может избежать. Даже с приличного расстояния видно, что это никто другой, а Годжо. Он улыбается, подсвечивая аквамариновый оттенок своих глаз так сильно, что Сугуру может увидеть их прямо отсюда. И, эта рука – та самая, что скользнула по руке Сугуру на викторине. Сугуру кивает и отводит глаза, переминаясь на ногах. Годжо окружён друзьями, а за локоть держит девушка, которая, судя по всему, его партнёр на этот вечер. Сугуру говорит себе, что при таком раскладе у него нет предлога подойти и завязать разговор. Было бы идеально. Чем быстрее он сможет покончить с фестивалем, тем быстрее у него появится возможность пойти домой. Ему только остаётся надеяться, что фейерверки будут уже скоро, потому что он точно знает, что Манами не отпустит его, пока они не закончатся. Сугуру не позволяет себе вновь посмотреть в сторону Годжо, но чувствует его взгляд, молящий о том, чтобы на него снова обратили внимание. Он просто начинает вслушиваться в то, что Манами рассказывает о недавно прочитанной статье, где изучалось, насколько часто партнёры в романтических отношениях прощают друг друга. Его тело – струна, натянутая устрашающей силой. Благо, к тому моменту, когда они с Манами доходят до начала очереди, Годжо с друзьями уходят от тира дальше, вглубь фестиваля. Облегчённо выдохнув, Сугуру полностью сосредотачивается на игре. Вообще, это нельзя назвать полноценной игрой. Сугуру никогда не понимал, чем сенбонбики так нравится людям. По его мнению, в том, чтобы просто вытаскивать нити, на которых подвешены призы, нет ничего сильно весёлого. Это одна большая лотерея, и, видимо, именно это и привлекает людей. В конце концов, то количество автоматов гасяпон, что можно найти по всей Японии, прекрасно показывает, насколько жители этой страны азартны и одержимы маленькими глупыми пластиковыми игрушками. Манами радостно улыбается Сугуру, и он наблюдает за тем, как она тянет за высоко подвешенную нить, отчего поднимается другая, примерно в метр длиной. Ей протягивают брелок-лягушку в прозрачном пакетике, и Сугуру кажется, что Манами слишком восторженна по этому поводу, учитывая то, сколько они стояли в очереди. – Он такой милый! Посмотри, какой милый! – Да, очень. Я рад, что тебе понравилось. – Окей, теперь пора и тебе повеселиться, – заговорщически шепчет Манами на ухо Сугуру. – А? Что ты имеешь в виду? – Ты терпеливо ждал в очереди, чтобы я выиграла этот брелок, так что пойдём и найдём что-нибудь интересное и для тебя. – Это мило с твоей стороны, но я правда хочу просто… – О, смотри! Там твой беловолосый студент! Пойдём сначала поздороваемся. Живот Сугуру переворачивается, когда Манами тянет его в сторону Годжо и его друзей, с лёгкостью лавируя между вереницами людей. В ней столько решимости, что Сугуру теряется и не знает, как возразить ей и не вызвать при этом вопросов. Вместо этого он молча проклинает высокий рост Годжо, его светлые волосы, выделяющиеся словно солнце посреди туч, и его кристальный голос, доносящийся сквозь всю суматоху фестиваля. К моменту, когда они доходят до него, Годжо кидает кольцо на столбик в глубине палатки, на котором уже висят два других кольца. Он вскидывает руки и ликует вместе с друзьями, а всё его лицо лучится радостью. Сугуру даёт себе пару секунд, чтобы пройтись глазами по впечатляющему традиционному костюму Годжо. В отличие от большинства людей здесь, его хаори источает статусность. Если бы он прицепил на себя табличку с жирной надписью «Я богатый», то эффект был бы таким же. Оно и вправду хорошо подходит Годжо. Его экстравагантность так и проявляется в его необычном виде. Не то чтобы он меркнет в повседневной одежде, нет. Скорее, всё в нём становится ярче, когда он пользуется тем, насколько сильно сияет. Сильнее, чем кто угодно, кого Сугуру когда-либо видел. Сугуру знает, что будет долго его помнить даже после того, как Годжо окончит курс по философии. Редко можно найти кого-нибудь такого же интересного и шумного, как Годжо, кто сможет вытянуть его из нескончаемой прострации. Это словно найти цветущую ромашку посреди сгоревшего дотла леса. Годжо практически вырывает из рук владельца палатки мягкую игрушку My Melody, которую он только что выиграл. Он пару секунд широко улыбается, рассматривая её, а потом отдаёт девушке в нежно-розовом кимоно, стоящей позади него. Это мило, но Сугуру думал, что у Годжо никого нет. «Наверное, у него появилась девушка. Интересно». Нет, не интересно. Просто наблюдение. – Гето-сан! Сугуру моргает и встречается глазами с Годжо. Манами и остальные студенты здороваются друг с другом, но Сугуру ещё одно короткое мгновение смотрит только на Годжо. Свет фонариков разжигает аквамариновый оттенок океанов в его глазах. Если он отведёт взгляд, то может пропустить… – …всё то, что есть важного на фестивале. Да, Сугуру? Сугуру улыбается и кивает всем остальным друзьям Сатору. – Да. Вы уже успели попробовать какую-нибудь еду? – Вот он успел, – говорит Иэйри и бьёт Годжо по животу. – Поверить не могу, что он ещё не упал в обморок от того, как много съел. Годжо смеряет её раздражённым взглядом и ударяет по руке. – Мы на фестивале! Конечно я должен попробовать всю еду тут. Гето-сан, я настойчиво рекомендую Вам якитори с соусом терияки. Они вон там. О, и там же, за якитори, есть одни из лучших сырных монеток, что я когда-либо пробовал. Обязательно попробуйте. – Спасибо за совет, Годжо-сан. – А где дают лучшие призы? – продолжает расспрашивать Манами. Студенты начинают наперебой говорить о том, что им кажется, будто некоторые игры и автоматы подкручены, и куда лучше всего потратить деньги, а Сугуру проверяет время на часах. Фейерверков не будет в ближайший час. Это осознание опускается на Сугуру, и он пытается избавиться от неуютного ощущения, переминаясь с ноги на ногу. Всё нормально. Он просто купит поесть, потом они найдут куда сесть, чтобы посмотреть фейерверки, а после этого всё закончится. Он сможет уйти домой и забыть о том, как незнакомцы постоянно задевают его со всех сторон. Забыть о том, как пронзительно кричат и плачут дети, отчего у него режет и так сильно уставшие уши. Забыть о том, как на него давит необходимость притворяться ради Манами, что он хочет здесь быть. Наконец-то они прощаются, и Манами тянет его обратно к палаткам с едой. Сугуру задерживает взгляд на Годжо на мгновение дольше перед тем, как отвернуться. Но в последнюю секунду он замечает, как с лица Годжо спадает улыбка, и так резко, что вряд ли это произошло без причины. Однако он не принимает это в особое внимание и даже не оглядывается через плечо, просто позволяя толпе поглотить их и унести отсюда. – Мы должны достать тебе предсказание на будущее, – спустя минуту включается в разговор Сугуру и слышит это от Манами. Он не уверен, говорила ли она что-то ещё. – Зачем? Мне кажется, что это пустая трата денег. – Ну же, Сугуру. Мы на летнем фестивале! И ты реально пытаешься мне сказать, что всего двести иен – это пустая трата денег? Сугуру едва уворачивается, чтобы ребёнок, пробивающийся сквозь толпу, не влетел в него со всей силы. – Трата любого количества денег на что-нибудь, что, по моему мнению, того не стоит – это пустая трата. Я не хочу. – Но это может оказаться и хорошим предсказанием! Мне кажется, тебе нужно что-нибудь, что поднимет тебе настроение. – А если оно окажется плохим? «Потому что мне не нужно, чтобы мне ещё раз напомнили о том, сколько раз удача обошла мою жизнь стороной». – Ладно, хорошо, – сдаётся Манами. Оттенок в её голосе слегка угас, перестав быть таким радостным, каким был ещё пару секунд назад, и Сугуру чувствует укол вины. – Тогда еда должна помочь. Они находят палатку – вероятно, ту самую, о которой им рассказал Годжо, – где жарят якитори на гриле. Сугуру заказывает шпажку момо с терияки и Манами берёт то же самое, но с острым майонезом. Ему правда становится лучше от того, что в желудок попадает еда, но он бы всё равно не отказался запрыгнуть сейчас в такси и уехать домой, если бы у него была такая возможность. Сугуру направляет всю оставшуюся энергию на то, чтобы поддерживать весёлый вид ради Манами. Она не виновата, что даже в таком ярком фестивале он не может разглядеть свет. Она заслуживает заботы и усилий даже несмотря на то, что ему кажется, будто он не может дать ей ничего, стоящего её времени. Он всё равно играет с ней в игры, смеётся над её шутками и обращает её внимание на красоту вокруг, чтобы показаться заинтересованным. Вечер очень быстро перетекает в ночь, и к тому моменту, когда урны уже до краёв наполнены пустыми коробками и деревянными шпажками, Манами предлагает найти, куда сесть на время фейерверков. По правой стороне пруда есть небольшая поляна, где собирается большинство людей. Взяв Сугуру под локоть, Манами ведёт их к пустому месту на траве, и они садятся рядом с несколькими молодыми парочками, тоже ожидающими начало шоу. Сугуру с облегчением выдыхает, когда садится. Ноги в деревянных сандалиях начинают болеть и ныть, а кожа между пальцами, где ему всё это время натирал ремешок, уже точно покраснела и стёрлась. Сугуру откидывается на локти и устремляет взгляд на ночное небо. Как всегда, там нет звёзд. Он не знает, почему он вообще посмотрел туда. Может, ему стоит воспользоваться тем приложением, что ему посоветовал тогда Годжо? Нет, это глупо. В любом случае, Манами, скорее всего, не интересует астрономия. Сугуру отбрасывает эту идею почти так же быстро, как она возникла. – Знаешь, – из ниоткуда начинает Манами, – я вижу, что ты начал намного лучше справляться. – Сугуру сразу же понимает, о чём идёт речь. Он прочищает горло и продолжает рассматривать чернильное небо в поиске звёзд, что украли фестивальные огни. Может быть, если он сильно постарается, то сможет найти парочку. – Я помню, как ты почти не ел и не спал. Ну, может, ты всё ещё не спишь нормально, и я не обвиняю тебя в этом, но… ты больше не рассыпаешься. «Я думаю, ты не права. Я думаю, что рассыпаюсь, просто сильно медленнее», – думает Сугуру. Пауза, а потом она поворачивается к Сугуру и добавляет: – Я рада, что ты не ушёл из преподавания. Сугуру угукает и тихо благодарит её, не зная, что ещё он может сказать. Она говорит эти слова с добротой, но ничего из сказанного он не видит в себе. Возможно, он за последние годы просто овладел искусством создания масок, которые идеально подходят ему, которые обманывают и скрывают. – Им бы всё это сильно понравилось, – Манами, приподнимая голову, обводит рукой фестиваль. – Все эти фонарики, игры и фейерверки. – Ты права, понравилось бы, – звучит тихо, тоскливо и отстранённо, но Сугуру на большее не способен. – Ты хорошо разбираешься в людях. Манами толкает его, но не отодвигается полностью, отчего их плечи соприкасаются. – Я знаю, и по этой же причине я знаю, что ты заслуживаешь быть счастливым. Ты хороший человек, Сугуру, что бы ты о себе ни думал. Сугуру перестал заглядывать глубоко вовнутрь. Ему никогда не приносит удовольствие то, что он там находит: безнадёжность, что съедает его быстрее, чем он успевает заметить; пустые уголки души, в которых скапливается пыль; зеркала на каждой поверхности, отражающие сожаления в его глазах. Там некрасиво, так что Сугуру не смотрит. Но прямо сейчас он совсем немного приоткрывает щель, заглядывает и желает о том, чтобы он был человеком лучше. Желает о том, чтобы у него не отнимало так много сил каждый день улыбаться и лгать в лица людям о своём самочувствии. Желает о том, чтобы у него нашлись силы взять ручку, и бездонными мыслями, направляющими его руку, вдохнуть жизнь в лист бумаги. Желает о том, чтобы у него появилось что-нибудь, что снова сделало бы его по-настоящему счастливым, раз уж всё то, к чему он привык, больше его не интересует. Желает о том, чтобы Манами перестала так сильно пытаться, и желает о том, чтобы у него была веская причина и достаточно мотивации, чтобы положить конец её усилиям. Сугуру вздыхает и поворачивает голову, чтобы благодарно улыбнуться Манами, но он не осознаёт, насколько близко они друг к другу, пока не понимает, что может различить каждую её тёмную ресничку и крапинки в её карие глазах. Глазах, что неожиданно опускаются на его губы. Её надежды и желания лежат перед ним как на ладони. Всё это принесло бы счастье и ему тоже, наверное, но он просто… он просто не может. В тот момент, когда Манами начинает медленно тянуться к нему – слабый наклон её головы уже предвещает об этом, – Сугуру резко поднимается на ноги. – Ты не хочешь мороженого? Недоумение и явное разочарование появляются на лице Манами, но она почти тут же выпрямляется и возвращает себе самообладание. – Э, да, конечно. Я могу пойти с тобой, если… – Нет-нет, мы так потеряем место. Я быстро, у нас есть ещё двадцать пять минут. Несмотря на боль в ногах, Сугуру спокойно лавирует между всеми вытянувшимися на траве людьми, обходя рюкзаки и скинутые пояса. На главной дорожке всё ещё много людей, но по сравнению с удушающей близостью поляны это ощущается как передышка. Он медленно выдыхает, слегка расслабляя плечи. Сугуру не знает, куда именно идёт, только примерно понимая, где можно найти какую-нибудь палатку с мороженым. Если её там не окажется, то он на месте решит, что делать. Шум волнами усиливается и опадает, и Сугуру просто отдаётся этому потоку, проходя мимо студентов, семей и парочек, затерявшихся в своих собственных небольших мирах. Это всё отвлекает от того, что Манами всколыхнула у него в голове. Она заслуживает лучшего. Ему нужно прямо ей сказать, что в нём нет сил на то, чтобы отдаться целиком, как бы сильно она ни старалась вытащить его прежнюю версию. Некоторые вещи просто нельзя вернуть. Некоторые вещи просто не стоит возвращать. Так будет лучше, серьёзно. Может, потом он сможет… – Профессор Гето! «Ну конечно. Не останавливайся». Сугуру замирает посреди дорожки. Сердце инстинктивно проваливается, и он смотрит в сторону, откуда донёсся звук. Толпа пытается протолкнуть его вперёд, но он остаётся пригвождённым к месту, тем самым заставляя людей обходить его. Годжо стоит в очереди к палатке, где ловят золотых рыбок, придавленный с двух сторон детьми, возбуждённо подпрыгивающими на носочках. Его волосы подсвечиваются фонариками, под которыми он стоит, а рука поднята и слишком уж энергично машет. Плечи Сугуру снова напрягаются, когда он решает уйти, но потом Годжо жестом подзывает к себе, и Сугуру не находит сил сопротивляться. Сугуру сжимает челюсти и меняет направление, чтобы пробиться сквозь толпу к своему студенту. Его руки неосознанно разглаживают складки на юкате, а глаза проходятся по округе, выискивая кого-нибудь, кого они оба знают и кто может неправильно всё понять. Только сейчас он понимает, что друзей Годжо нигде рядом нет. – Годжо-сан, – вежливо приветствует Сугуру. – Что Вы здесь делаете? – Жду, чтобы поймать золотую рыбку, очевидно же, – отвечает Годжо, кивая на очередь перед собой. Она так медленно продвигается, что кажется, будто издевается над ними. – Я тут уже минут двадцать. Слава Богу, я наконец подошёл к началу очереди. – Где Ваши друзья? – Они не захотели меня ждать, так что ушли найти место, откуда мы будем смотреть фейерверки, – Годжо склоняет голову набок. – А Вы? Не будете смотреть? – Я просто шёл купить мороженое для себя и Суда-сан. – А, понял. Ну, фейерверки только через двадцать минут, а я уже следующий в этой очереди, так что… не останетесь на несколько минут? Сугуру скрещивает руки на груди. – Нет, наверное. Мне правда надо… – Ну же, профессор, я просто отвратительно играю в эту игру, а Ваша помощь была бы очень кстати. Это ненадолго. Любовь Годжо к этой бездумной игре буквально осязаема. Сугуру колеблется, поглядывая на мелкий бассейн, в котором мельтешат золотисто-белые рыбки, постоянно меняя мозаику этих цветов. Скорее всего, идея плохая, но в ней действительно нет ничего опасного. Нет ничего неправильного в том, чтобы вдвоём поиграть в фестивальную игру. Помимо того, как бы сильно он не хотел это признавать, но остаться здесь на несколько минут дольше – вариант намного более привлекательный, чем вернуться к Манами и встретиться лицом к лицу с неловкими последствиями её провалившейся попытки поцеловаться. – Хорошо, – сдаётся он, вставая рядом с Годжо, но всё равно удерживая его на расстоянии вытянутой руки. – Только быстро. – Я хочу реально поймать рыбку в этот раз, – тихо говорит Годжо, наблюдая за маленьким мальчиком, у которого после пяти попыток выловить её бумажная сеточка растворилась в кашицу. Его родители отказываются платить ещё раз за второй сачок. – Я не особо понимаю, чем эта игра привлекает людей. – Так потом рыбку можно оставить себе! К тому же всегда веселее, когда есть кто-нибудь, кто направляет тебя, и ты понимаешь, что нужно делать. – Я не буду играть, Годжо-сан, – вздыхает Сугуру. – Но Вы поможете мне, – утверждение, а не вопрос. – Вы же не можете просто стоять рядом и дать мне проиграть? Это просто неэтично с Вашей стороны, как преподавателя. Или мне лучше сказать безнравственно? «Он пересекает границы. Слишком сильно, как и всегда». – Я… буду давать Вам советы. Когда они, спустя несколько минут, доходят до начала очереди, владелец палатки вручает Годжо маленький бумажный сачок и ободряюще кивает взамен на триста иен. Как мало нужно заплатить для того, чтобы Годжо был счастлив. Он осторожно держит сачок, поворачиваясь к Сугуру с взглядом, в котором читается слишком уж много решительности. Они встают на колени рядом с бассейном, и Сугуру не может не восхититься чудесным взглядом глаз Годжо. Он старше, чем те шестеро, что играли до него, но выглядит таким же увлечённым происходящим, если не больше. Такая простая вещь, но в ней так много живого. – Окей-окей-окей, в чём секрет, Гето-сан? Сугуру немного меняет положение, так, чтобы его колени не касались согнутых коленей Годжо, во избежание случайного повторения ситуации с ладонями, произошедшей на викторине. – Это не сложно. Вам нужно быть аккуратным, держать сачок прямо под рыбкой и медленно его поднимать. Без спешки. – Медленно и уверенно, понял. Вы когда-нибудь пробовали ловить таких рыбок? Сугуру не отвечает, потому что не хочет отвечать, и это срабатывает, потому что Годжо становится слишком сосредоточенным на вылавливании рыбки, чтобы ждать ответ. Он опускает бумажный сачок в воду со скоростью улитки, настолько медленно, что Сугуру борется с желанием отнять его и сделать всё самому. Неудивительно, что он размачивается меньше чем через минуту. Годжо драматично стонет и разочарованно смотрит на Сугуру, а потом даёт владельцу палатки ещё одну монету в сто иен, чтобы попробовать во второй раз. Сугуру говорит ему, что действовать надо медленно, но с умом, чтобы не размочить сачок раньше времени и сохранить осторожный баланс. Поэтому он смотрит на то, как Годжо несколько секунд метается между рыбками, выбирая одну из них, потому что это его последняя попытка, и он, вероятнее всего, не будет стоять всю эту длинную очередь снова, так что всё должно быть идеально. Дети позади них уже начинают терять терпение, но Годжо так горит этим делом, что Сугуру не решается его поторопить. Когда Годжо снова наклоняется над бассейном, он намеренно тянется к практически полностью белой рыбке, затерявшейся среди извивающихся оранжевых. Сугуру задерживает дыхание, пока по воде идёт слабая рябь от опускающегося сачка, который Годжо осторожно и выверенно ведёт. Бумага без заминок проскальзывает под снежную рыбку, и он плавно поднимает её, опуская в пустой контейнер. – Да! – восклицает он, широко улыбаясь маленькому созданию, плавающему внутри контейнера. Он быстро передаёт рыбку владельцу, чтобы тот переложил её в пакет с водой, и поворачивается к Сугуру с блестящими глазами. – У меня получилось! – Я говорил Вам, что это не сложно. Вы молодец. Сугуру не может удержаться от ответной улыбки, потому что радость на лице Годжо так болезненно заразительна. С плеч спадает весь стресс от разговора с Манами. Даже удушающая толпа напрягает уже не так сильно, хоть Сугуру и говорит себе, что это связано с освободившимися дорожками, ведь большинство посетителей скопилось рядом с местом проведения фейерверков. – У меня бы не получилось, если бы не Ваша помощь, профессор. Владелец палатки отдаёт Годжо целлофановый пакет, до краёв наполненный водой, в которой лихорадочно плавает золотая рыбка. Её тельце слегка искажается под материалом кулька. Годжо держит пакет на уровне глаз и воркует: – Привет, маленький! Ты такой милый! «Это было быстро» – думает Сугуру. Его ледяной водой обдаёт неожиданное осознание, что за сегодня он не делал ничего веселее и интереснее, и… может, было бы преувеличением так говорить, но он был бы не прочь, если бы Годжо ловил рыбку подольше. – Дяденька! – Сугуру и Годжо опускают взгляд на ребёнка, тянущего рукава хаори Годжо. Он надувает губы, с интересом рассматривая заточённую рыбку и игнорируя родителей, начинающих отчитывать его за грубое поведение. – Можно я посмотрю на Вашу рыбку? У меня не получилось поймать себе. Годжо не медлит и опускается на землю, передавая пакет мальчику. Его белая хакама и хаори мажутся по грязному бетону, но его это, видимо, не волнует. Пока мальчик заглядывает в пакет, Годжо объясняет ему технику вылавливания рыбки и убеждает, что это не так тяжело, если немного попрактиковаться. Он заканчивает тем, что с концами отдаёт рыбку мальчику, и Сугуру не уверен, видел ли он кого-нибудь, у кого на лице так резко появлялся полный восторг. Родители мальчика долго благодарят Годжо, на что он просто махает рукой и уходит от палатки. – Это было мило с Вашей стороны, – говорит Сугуру. – Вы очень сильно старались поймать её. «И очень долго ждали в очереди». – А, да ладно. Я всё равно собирался отдать её. У меня нет времени ухаживать за ней. Просто хотел почувствовать, какого это – выигрывать. – Хм. – Сугуру возвращается обратно на дорожку, по которой шёл, только теперь до фейерверков осталось всего лишь минут десять. Благо, хотя бы толпа сильно уменьшилась. Но здесь же у него появляется новая проблема в лице Годжо Сатору, продолжающего следовать за ним, вместо того, чтобы уйти в противоположном направлении к друзьям и к девушке. – Вы можете идти искать своё место, я просто иду за мороженым. – Я знаю. Я тоже хочу мороженое, – после этой реплики Сугуру думает о том, что по-другому и быть не могло. – Как добрались? Пробки ужасные были, да? – Я не вожу машину, только если это не экстренная ситуация. Не люблю водить. – Справедливо. Я хотел сдать на права, но родители были сильно против, – голос Годжо падает на октаву, а интонация уже не такая радостная, какой была буквально несколько секунд назад. – Они оправдали это тем, что у нас есть водители, а до университета я добираюсь на метро каждый день, так что зачем мне водить? Это опасно, а ещё и обучение займёт кучу времени. – А, – всё, что говорит Сугуру, потому что он не в том положении, чтобы комментировать методы воспитания его родителей. – Всё нормально, наверное. Это не так серьёзно. Я хотя бы смог поступить на то профильное направление, на которое хотел, – Годжо не звучит уверенным, но Сугуру не расспрашивает дальше. Они находят палатку с ассортиментом в тридцать вкусов мороженого и встают в короткую очередь. До фейерверков осталось восемь минут. Телефон Сугуру, вибрирующий у него в кармане, остаётся проигнорированным, когда Годжо продолжает говорить: – О, послушайте! Мы вчера на астробиологии говорили о экстремофилах. Это такие бешеные организмы, которые выживают в местах, где все остальные точно умерли бы от опасности. Существует микроб, называющийся Deinococcus radiodurans. Его, по сути, невозможно уничтожить. Он может переносить уровни радиации в тысячу раз сильнее, чем те, что убили бы людей. Типа, если бы завтра у нас начался ядерный апокалипсис, это маленькое существо бы выжило и радовалось жизни. Очередь двигается вперёд, а Сугуру приподнимает брови. Мимо него не проскальзывает то, насколько резко сменилась тема разговора, но Годжо выглядит таким заинтересованным в этих инопланетных организмах, что Сугуру развивает диалог. – Да? Очень интересно. – У них просто очень хорошо развита репарация ДНК. Вы можете подвергнуть их радиации, но вместо того, чтобы умереть, они регенерируются на каком-то супергеройском уровне. Deinococcus смогли бы выжить на астероидах или на кометах. Есть такая теория, как панспермия, о том, что вся жизнь на Земле зародилась из-за каких-нибудь неуничтожаемых микробов, которые добрались сюда на метеорите, как на попутке. А на метеоритах уже как-то находили аминокислоты. Разве это не круто? В голове Сугуру возникает ответ, от которого в уголках его губ зарождается улыбка. – На самом деле, Годжо-сан, я не верю в науку. Я считаю, что эволюцию придумали, и что Земля плоская. Сугуру хватает одного шокированного взгляда от Годжо, чтобы расколоться. Он смеётся, искренне смеётся, и это подстрекает Годжо сделать то же самое. Его бледные щёки начинают кровоточить румянцем за буквально пару секунд. – Вы реально напугали меня, Гето-сан. – Я немного оскорблён тем, что Вы поверили. – Ну, нет, я не поверил в это полностью, я просто вообще не ожидал. Чтобы такой человек, как Вы, и верил в то, что Земля плоская? «Такой человек, как я. Что это вообще теперь значит?» – В любом случае, – продолжает Годжо, – я вёл к тому, что мы можем быть инопланетянами, если миллионы лет назад микробы реально попали на Землю и зародили здесь жизнь. – Плохо, что мы не сможем узнать правду в ближайшие несколько сотен лет. – Эй, говорите за себя, – рисуется Годжо, широко улыбаясь. – Я собираюсь стать астронавтом, найти кротовую нору и пролететь сквозь неё на другой конец Вселенной в поисках ответов. Смотрели «Интерстеллар»? Вот, это буду я через несколько лет. Сугуру не упоминает то, что помнит из прошлых разговоров с Годжо, где он либо прямо говорил, либо косвенно упоминал, какие планы у его родителей на его жизнь. Когда разговор заходил за это, по его лицу всегда пробегали тени, делая интонацию ниже и тише. Может быть, Сугуру не знает настоящие масштабы происходящего, или может Годжо сильно преувеличивает, но выглядит всё так, будто у него не особо много власти над своим же будущим. То, что он говорит сейчас, слишком сильно уходит в мечты, слишком сильно походит на то, как дети утверждают, что станут королями или супергероями, когда вырастут. Только в этой ситуации Сугуру вполне уверен, что Годжо знает, чего он может достигнуть, а чего нет. Жизнь этого незнакомого ему человека цепляется за сердце неожиданно сильно. Почему это волнует Сугуру? – Я буду поддерживать Вас с Земли вместе со всеми остальными, – всё, что отвечает Сугуру. Они быстро заказывают себе по мороженому в бумажном стаканчике, и у них остаётся пять минут на обратную дорогу. Сугуру берёт себе и Манами по порции ягодного, а Годжо – два шарика шоколада с пеканом. Сугуру наблюдает за тем, как Годжо платит, и борется с желанием добежать обратно до поляны, как бы неуклюже это ни выглядело в сандалиях. Всё, что ему сейчас осталось – это подождать, пока фейерверки закончатся и наконец-то он сможет уйти домой. После целого дня ожидания, факт того, что до дома уже практически рукой подать, просто мучителен. Три минуты. Они поспешно добираются обратно до места, где все сидят, с нетерпением подняв головы к небу. Однако по периметру поляны стоят люди, очень плотно прижавшись друг к другу. Сугуру бормочет извинения, пробиваясь через толпу так медленно, и понимая, что не доберётся до начала шоу. Манами рада этому не будет. Годжо изо всех сил старается не отстать, но Сугуру даже не успевает задаться вопросом касательно этого, потому что он слишком сосредоточен на том, чтобы не обмазать людей вокруг мороженым. Боже, мысль о своей пустой тихой квартире никогда не была настолько привлекательной. Сугуру на некоторое время возьмёт передышку от подобных мероприятий, и ему без разницы на все угрозы Юки. Каким-то образом они находят небольшой участок рядом с перилами, разделяющими дорожки и поляну. Сугуру пытается оценить, сколько ему ещё идти, окидывая взглядом сотни голов перед собой, но это просто невозможно понять. Тут слишком много людей, напиханных, словно сардины в банке. – Знаете, – говорит Годжо из-за спины, – если бы я не заставил Вас ловить со мной золотых рыбок, этого, вероятнее всего, не произошло бы. «Как проницательно с его стороны». Несмотря на мысль, Сугуру смеётся на выдохе и говорит: – Всё нормально. Давайте просто, э… блин, я не… Ступня Сугуру неожиданно цепляется за неровную кладку на мощёной дорожке, и он спотыкается, падая на перила. Боль отходит на второстепенный план по сравнению с ощущением унижения от того, как несколько людей спрашивают, всё ли в порядке, и от звука заливистого смеха Годжо, эхом отдающегося в ушах. Сугуру выпрямляется и поворачивается, чтобы отчитать Годжо и прочитать ему нотацию о том, как грубо смеяться над подобным, тем более над человеком старше его самого. Но вместо этого, когда Сугуру встаёт лицом к лицу с Годжо и смотрит прямо на него, он замирает от увиденного. Ему кажется, что он впервые в жизни открыл глаза на мир. Годжо запрокинул голову и закрыл глаза, а смех льётся из него так безудержно, что попытка удержаться была бы тщетной. Изгиб шеи Годжо, состоящий из сухожилий и кости, покрытых сатиновым течением его молочной кожи, выгибается дугой, словно кафедральный свод, заворачивающийся вверх и вовнутрь, будто это было намеренное решение архитекторов, чтобы взгляд поднимался против своей воли всё выше и выше, дабы рассмотреть каждый минускул и каждую красивую деталь, что есть в наивысшей точке. Полураскрытые в смехе губы Годжо напоминают Сугуру о портретах маслом, которые он изучал в тускло освещённых музеях, где каждый филигранный мазок кистью может любого заставить поверить, что нарисованный человек моргнёт и в любой момент выйдет из рамы. Этот невыносимый намёк на жизнь здесь, и он слишком живой для умиротворения натуралистической сцены и слишком мгновенен, чтобы его вообще можно было запечатлеть. Щека Годжо, на которую разливается освещение фонариков, выглядит высеченной из блеска тени и золота, и Сугуру думает о неоконченных мраморных статуях, выставленных в безмолвных итальянских музеях и оставляющих тебя неспособным различить, где заканчивается смертное тело и начинается божественное вторжение. Годжо Сатору – это особенный луч света посреди всего остального освещения. Сугуру не из тех, у кого сердце в груди замирает и кровь холодеет от волны мурашек. По этой причине он удивляется тому, что не может сдвинуться с места, будто он тысячелетний дуб, пустивший здесь корни. В этой мимолётной капсуле времени, в которой Сугуру, видимо, заключён теперь на вечность, он видит, как Годжо излучает живое, светлое и красивое. Сугуру понимает значение слова «восхищение». Фейерверки начнутся через минуту, и он должен идти. Но… Толпа растворяется, забирая с собой удушающую тесноту и режущий уши шум. Сердце Сугуру находит силы забиться чуть быстрее. Это просто Годжо со своими мягкими белыми волосами, со своей буйной энергией, которая почти что осязаема, со своей заразительной улыбкой и… и он красив. Сугуру неожиданно осознаёт это, и мысль тлеющим углём горит на коже. Он красив, и, может быть, даже немного… нет, о чём он думает? «Прекрати, прекрати, тебе нужно прекратить, это не–»… Но спустя мгновение Годжо перестаёт смеяться. Он встречается глазами с Сугуру, на лице широкая улыбка, однако она начинает опадать практически сразу, потому что… Сугуру не перестаёт смотреть. Он пропустит что-то, если перестанет, но ему всё равно нужно перестать смотреть. Ему нужно выбраться из кристальных вод глаз Годжо. Ему нужно уйти. Он не уходит, но…

Сатору

…он должен. Он правда должен, потому что он смотрел на Сугуру на несколько секунд дольше, чем нужно, и теперь по всему телу раздаётся шум, отчего ему кажется, будто земля под ногами провалилась. «Почему он всё ещё смотрит на меня?» «Почему я всё ещё смотрю на него?» Бум. Бум. Бум-бум-бум. Появляются первые взрывы фейерверков, и лицо Сугуру раскрашивается блестящими оттенками, сменяющимися розовыми, золотистыми и голубыми, которые только и делают, что подчёркивают каждое очертание, каждую тень, каждый его сантиметр. Он освещён, он сияет словно силуэт во сне, который точно выцветет. Толпа вокруг них радостно кричит и обсуждает, насколько представление красивое. Они, скорее всего, правы, но Сатору не может этого узнать. Он не смотрит.

Сугуру

Как он здесь оказался? Годжо Сатору – студент по его предмету. По предмету, который он преподаёт уже годы, по предмету, который брали уже сотни и сотни других студентов. Годжо Сатору давил на профессиональные границы с самого начала. Сугуру уже встречался с подобным, но не с таким уровнем наглости. Всё же он не вмешивался. Годжо Сатору излучает свет, влюблён в своё дело и полон жизни. Сугуру был благодарен тому, что это присутствовало в его монотонной жизни, хоть он и понимал, насколько это было мимолётно, и насколько это было нестандартно, что что-то новое привносил студент. В конечном счёте, Годжо Сатору ничего для него не значит. В конечном счёте, он просто один из множества студентов. В конечном счёте, это просто нарушение обычного порядка вещей в жизни Сугуру, о котором он забудет, как только мгновение пролетит. В конечном счёте, Годжо Сатору – никто для него. Однако сейчас Сугуру ставит этот факт под вопрос, пока не отводит взгляда от взрыва оттенков на бледной коже и на идеально белых волосах. Всё это время он словно ходил по неустойчивому мосту, подвешенному над бурлящими водами. Всё было безопасно и в полном порядке, пока он неожиданно не упал, потому что хрупкие доски провалились без какого-либо предупреждения. Ледяные воды поглощают его, проглатывают каждую разумную мысль, заставляют забыть, где он был ещё несколько мгновений назад и куда он вообще шёл. Его стискивает это ощущение, он не может думать, он не понимает. Потому что… потому что, смотря сейчас на Годжо, он осознаёт, что ему может… что ему и вправду может нравиться… – Ваши руки. Сугуру моргает раз, потом два, потом опускает глаза. Мороженое тает и липкими ручейками течёт по пальцам, капая на землю. Он даже не заметил, насколько у него похолодела кожа. – Спасибо, – бормочет он, и к лавине эмоций добавляется стыд. Годжо даёт Сугуру пару салфеток, которые он стащил из палатки с мороженым, и говорит: – Я пойду, попытаюсь найти своих друзей. Простите, что задержал Вас, профессор. – Нет-нет, всё… всё в порядке. – Ничего не в порядке. Ничего не в порядке, потому что Сугуру сбит с толку, и его немного тошнит, и он без понятия, где он бы сейчас чувствовал себя спокойно. Годжо – его студент, а Сугуру – его профессор, и всё то, что они сейчас делают, и всё то, что происходит в голове Сугуру – это неправильно, пугающе и вообще, блять, не имеет никакого вразумительного объяснения. – Хорошего вечера. Годжо уходит, а Сугуру наблюдает за ним с необъяснимой силой, давящей на его рёбра, на его лёгкие, на его сердце. Он заставляет себя перевести взгляд, но чувство остаётся и скользит под кожей, словно слабый поток в реке.

Сатору

Какого чёрта он вообще делает? «Это была просто часть моей игры, – говорит себе Сатору, проходя между сидящими людьми и постоянно загораживая им вид. – Это ничего не значило. Это была игра». В мысли Сатору впечатывается картина того, как… внимательно смотрел на него Сугуру. В его глазах была мягкость, которую он никогда до этого не видел. Это не ощущается так, словно ничего не было, но ничего не должно быть, потому что Сугуру – это Сугуру, а Сатору – это Сатору, и между ними последние два месяца только профессиональные отношения. Всё то, что у него сейчас происходит внутри, бессмысленно и безосновательно. На него просто повлияла жара. Ему нужно ехать домой. Сатору находит друзей и садится рядом с Миязавой. Весь остаток ночи он пытается делать вид, что не чувствует, будто всё перевернулось с ног на голову. Потому что ничего не перевернулось. Ничего не было.

Сугуру

Сугуру наконец-то находит Манами. Она скорее беспокоится, чем злится по поводу того, что он опоздал. Он вытирает липкие руки. Он смотрит на ослепляющие фейерверки в небе. Он избегает смотреть на Манами, когда чувствует её прожигающий взгляд на себе. Более того, Сугуру избегает мыслей. Он глубоко ненавидит всё то, что в нём оседает в ожидании, когда он обратит внимание, разберётся и разложит по полкам. Он знает, что это всё неправильно. Ничего из того, что проносится внутри него, не связано с каким-либо подобием правды. Но, даже понимая это всё, Сугуру отказывается это принимать. Остаток ночи превращается в блюр из тусклых неразличимых фрагментов. Он идёт куда-то, а потом стоит, а потом уже оказывается в такси. Сиденье под ним скрипит, пока его везут по тихим улицам, а мотор машины убаюкивает своей фальшивой колыбельной. Сначала они отвозят Манами, и она быстро целует его в щёку и слабо, флиртующе улыбается, когда идёт к дому. Он не понимает, в какой момент он оказывается в квартире. Несмотря на то, что Сугуру весь день мечтал о том, чтобы укутаться в одеяло и остаться в одиночестве, он идёт прямо к письменному столу в спальне и тянется к первому попавшемуся карандашу. Это может быть и ручка. Он не видит, и его это не волнует. Мысли не спрашивают о разрешении. Рука не медлит. Он не до конца осознаёт, что делает, пока кончик карандаша не опускается на пустую страницу, и слова не начинают волнами литься из Сугуру впервые за последние три года.