Дорога в лучший мир

      Всё время они ехали молча. Многие задремали. В том числе и Чонин. Слишком много нервов навалилось на выпускников: экзамены, поступление, проверка на ген и… обнаружение мутации. Почему проверку не могли сделать перед экзаменами? Потому что им обязателен высокий уровень стресса? Чушь какая. В школе и без экзаменов один сплошной стресс. Сами, как будто, не учились.       Когда двери в кабину с заключёнными открылись, свет даже не думал слепить глаза. Облачно, да и время давно перевалило за полдень. Чонин предполагал, что уже близилось к пяти вечера. Телефоны у них отобрали, а часов Ян никогда не носил. На них попросту денег не было. Хотя ему всегда хотелось. Наручные часы придавали брутальности. Ну, по крайней мере учителям. В их школе не было кого-то достаточно состоятельного, чтобы позволить себе носить часы, хотя некоторые старшеклассники надевали их на торжественные дни, таская у отцов. Ну, у кого они остались после того дня. А может, только таким опасным грозит смерть? А их просто отправят на каторгу, как в настоящей тюрьме?       – Обещаете себя вести послушно? – спросил сотрудник.       – Иначе? – с вызовом спросил Ча Кансон.       – Детишки, – мужчина внезапно заулыбался. В его белоснежной улыбке блеснул золотой зуб. – Либо вы смирно идёте по парам за ручки, либо я заковываю вас в наручниках и вы позорно идёте вереницей.       – А Вы всем такой выбор даёте? – подал голос ещё один парень.       Сотрудник покачал головой.       – Нет, обычно тем, кто младше двадцати одного. Детишек младше десяти сразу по парам строим. И так боятся они. Хотя положено всех. Но в крупные завозы никто из верхушки не суётся. А мы ж не изверги детей заковывать. Вот с мужиками уже не церемонимся. В последнее время всё больше буйных попадается.       Все разом переглянулись. Могло ли это вызвать волнения? Какое-то обострение обладателей мутационной вариации гена? Но, кажется, распространялось только на взрослых. Зачем же их убивать?       – Мы обещаем не сбегать, – Ча Кансон сказал это таким надломленным голосом, что у их охранника явно не закралось никаких сомнений.       Всем им больше всего на свете хотелось сейчас сбежать. Каждый из них решил, что это привело бы только к бо́льшим проблемам. Если уже выявленный лидер группы сказал, что они будут послушными, то они сделают это.       Некоторые вереницы привезённых старшеклассников действительно шли друг за другом в цепях и наручниках. Чонин уверен, что им попались более ответственные стражи. Или новенькие. А может, им просто всё равно на школьников.       Зайдя в раздевалку, Чонин опешил. Его глаза округлились. Пред ним предстала целая очередь из юношей его возраста в одном только нижнем белье. Перед выходом из автобуса им выдали документы. В этой веренице все стояли, держа стопки с одеждой в руках. Чонин начал пытаться разглядеть телефон хоть у кого-то, хоть и понимал, что исключений никому бы не сделали.       Очередь двигалась медленно, поэтому каждый пытался успеть раздеться, как можно скорее, чтобы отстоять свои позорные тридцать минут и снова почувствовать на теле приятный вес ткани.       В конце очереди много кто разговаривал, но чем ближе Чонин продвигался к началу, тем меньше слышался говор. Говорили лишь человек у стола и охранник. На проверке нужно было назвать номер автозака, на котором тебя привезли. После этого ставился ящик на стол, где нужно было достать свой файл с документами и телефон. Документы после того, как личность подтверждалась, вместе с прочими “ненужными” вещами вроде тех же наручных часов или наушников, и, тем более, телефонов изымались и передавались помощнику при охраннике, который расскладывал всё по нужным ячейкам. Там же нужно было называть номер машины, на которой привезли. Парням обещали, что их вещи, кроме документов, обязательно передадут родителям или опекунам.       Картина, как телефон Чонина уносят, почему-то оставила более неизгладимый след, чем всё остальное. Наверное, потому что к голым телам привыкаешь. В школьной раздевалке их, конечно, не такое обилие, но очень даже похоже. Правда в школе им не присваивали личный номер, который соответствовал их шкафчику, но это уже другая история. Так вполне могли бы делать и в учебных заведениях. Вдруг в университете также? Чонин, вот, теперь не узнает.       Впервые Яну было так неудобно в своей собственной повседневной одежде. Телефон в руках не повертеть, а в карманах неприятно пусто. Даже завалявшуюся жвачку отобрали. Гады.       Когда собралось достаточно одетых парней их выпустили из раздевалки внутрь самой тюрьмы. Всё и правда больше напоминало закрытый пансионат. Впрочем, почти никто не слушал экскурсию. Всем было до лампочки, где здесь столовая, а где библиотека, где можно сходить поплавать, а где посмотреть кино. Их надзиратель не возражал. Либо привык к такому, либо понимал, что слухи распространялись быстро.       Здесь было много ребят из других городов. И из Сеула тоже. Они знали больше всех информации. У Чонина плыла голова кругом. Одни говорили, что у правительства больше нет средств на содержание, другие твердили, что процент насилия резко вырос, третьи поддакивали, что и в самой тюрьме всё чаще стали драться заключённые. Разные голоса, разные теории, но вердикт один и тот же. Они все будут устранены.       Не сразу, нет. Сначала начнут убивать особо буйных, а в СМИ начнут твердить, какое это правильное решение. Перечислят “заслуги” этого человека. Типа серийник или жестокий убийца собственной жены. Народ привыкнет и им внушат, что все, у кого мутировал ген воина, такие и должны быть истреблены.       Почти все из новоприбывших либо закончили школу, либо в старших классах. Им уже примерно понятно, как это работало. Чонину всё равно хотелось, чтобы это было выдумкой. Но то, насколько, перепуганы были разносчики сплетен, намекало, что это не может быть простым преувеличением.       Соседей по комнате им разрешили выбрать. Главное, написать свои номера и имена в карточке, висящей на стене рядом с дверью.

***

      Мама, разумеется, приехала на следующий день. Чонин давно вырос из нежностей, но прямо сейчас он ненавидел стекло между ними. Ему хотелось бы почувствовать её ладони на своих, словно он снова ребёнок. Он плохо помнил, что когда-то его ручонка была настолько маленькой, чтобы суметь обхватить лишь пару её пальцев, а теперь его рука кажется гигантской на фоне маминой. Неужели ему никогда больше не позволят её обнять?       Мама была бледна. Внезапно она выглядела очень постаревшей, словно за день успела превратиться в старушку. Чонин видел, что, прежде чем войти, она очень долго спорила с охранником. Даже не слыша слов, он мог догадаться, что она требует позволить им встретиться без разделяющего их стекла. Конечно же, ей не позволили.       Она говорила много наставлений и всё повторяла, что Чонин сильный и справится со всем здесь. Просила его не замыкаться и завести много друзей. Найти Сынмина. Они ведь так хорошо дружили вместе.       Мама забрала личные вещи Чонина, которыми ему нельзя было пользоваться. Никакого телефона. Никаких наушников. Впрочем, из остального на нём была лишь одежда. Она передала новую на смену и ту, что можно использовать как пижаму. А ещё среди вещей оказалось печенье, которое она испекла сама. Она вела себя так, словно это любимое лакомство Чонина, которое она готовит для него постоянно, но на самом деле, мама всегда была плоха в выпечке.       Поэтому, когда они расстались, Чонин начал именно с печенья. По чуть-чуть в туалете, чтобы сокамерники не просили поделиться. В седьмой штуке оказалась записка:       “Здесь опасно. Беги.”       Всё встало на свои места. Мама знала, что их собираются истреблять. Все знали. Стало страшно. Ещё никто и никогда не сбегал из этого “пансионата”. Все говорили, что здесь хорошо, но попытки были. Чонин почувствовал, как его накрывает приступом тошноты. Что ж, зато он уже у унитаза.

***

      Со следующего дня Чонин начал готовиться к побегу. Первым делом он обошёл всю территорию. Разумеется, он не стал лезть ни в какие дебри, чтобы не вызывать подозрений, но нужно было примелькаться. Так что в разных частях пансионата-тюрьмы он будет появляться раз в несколько дней. Заодно Чонин записался на разные активности: пары по специальности, на которую он планировал поступить, кулинарные курсы и зачем-то хор. Причём церковный.       Ему бы хотелось поучаствовать в геймерском клубе, но здесь такого не было. На его вопрос получил до глупости очевидный ответ: игры повышают уровень стресса. Ему предложили в альтернативу клуб кроссвордов. Чонин его уже видел: там собирались деды старше пятидесяти и решали судоку, играли в шахматы и прочие скучные старческие игры. Кроме карт – они здесь тоже были под запретом.       Вокалом он никогда не занимался, но это казалось проще, чем танцы, а ещё находилось в удобной части – самой дальней от камеры Чонина. Просто так он сюда часто забредать не смог бы, но вот в клуб два раза в неделю – очень даже.       На уроках музыки Чонин уже пел хором. Наверное, церковный ничем не отличался, так что Ян подумал, что справится как-нибудь. Лишь бы о Боге с ним много не болтали. В день, когда его забрали сюда, Чонин решил, что Бог от него отвернулся навсегда. Так к чему его восхвалять в речах? Раскаиваться Чонину не в чем. Он разве виноват, что у него какой-то там ген активировался? Ян для этого ничего не делал!       Вместо разговоров о Боге Ян пытался говорить с разными людьми на тему того, как им живётся здесь, когда кто оказался тут, нравится им или нет. К счастью, трёх активностей хватало, чтобы обеспечить себе круг разных людей. Он подсаживался к ним в столовой, заводил беседы с их друзьями. Ему были нужны люди.       Одним из потенциальных союзников оказался его старым другом. Ким Сынмин. Он ходил на вокал, но занимался сольно, никакой привязки к вере или церкви. Они столкнулись случайно, когда его запись на занятия совпала с концом занятия Чонина.       Сынмин был очень удивлён увидеть здесь своего друга детства. В его тоне слегка звенела радость, кажется, он скучал. Ким обошёлся похлопыванием по плечу, хотя в какой-то момент Чонину показалось, что тот тянется его обнять. Это было маловероятно. Они даже в детстве не обнимались. Держание за руки было их максимумом.       Чонин пообещал выловить Сынмина, когда будет время, чтобы они спокойно могли поговорить. И разговор предстоял тяжёлый.       Как и полагал Чонин, его старый друг понятия не имел о слухах. Он сначала не поверил, но, убедившись в серьёзности Чонина и узнав о записке от мамы, он решил прислушаться. Они договорились встретиться в комнате Сынмина, чтобы вместе составить карту тюрьмы. Ким здесь с самого первого дня, если отсчитывать первый основной отбор, так что знал больше: и мест, и ходов, и людей. Сынмин пообещал потихоньку поговорить со всеми своими знакомыми и постараться завербовать их.       В сердце зародилась надежда.