Парадокс честности

Вечеринка была у какого-то парня с третьего курса. Оскар даже не запомнил его имя — какое-то слишком модное, вроде Блейза или Кая. Он вообще не любил такие мероприятия: слишком громко, слишком много людей, слишком много поводов сказать что-то не то, а потом лежать ночью и прокручивать это на повторе, как сломанную запись. Но Джордж сказал: «Мы давно не выбирались вместе» (хотя выбирались они на прошлой неделе в «7Eleven» за пивом), Макс сказал: «Шарль идёт», а Ландо написал: «Я буду. Приходи, пожалуйста». И Оскар, как последний дурак, который не умеет говорить «нет» тем, кто ему нравится, — пришёл. Квартира оказалась маленькой и душной, набитой людьми, которые орали друг другу в уши, потому что музыка била прямо в грудь. Горели гирлянды — дешёвые, китайские, которые мигали через раз, создавая эффект то ли дискотеки, то ли предынфарктного состояния. Пахло попкорном (кто-то рассыпал его по всему полу), дешёвым алкоголем и чужим потом. Оскар ненавидел этот запах. Он всегда ассоциировался у него с одиночеством в толпе. Джордж сразу куда-то испарился — наверное, пошёл искать Алекса, хотя Алекс вроде бы говорил, что подойдет позже, чтобы «забрать свою маленькую пьянь». Макс и Шарль держались рядом, но не слишком близко — после той эпопеи в столовой они всё ещё не собирались торопиться. Оскар заметил, как Шарль старался незаметно поглаживать предплечье Макса, а тот в свою очередь бесстыдно пялился на его губы, которые совсем недавно покусывал в порыве страсти. Конечно они не были настолько наглыми, чтобы целоваться прямо в тачке у Джорджа, в которой также находился Оскар. По их виду несложно было догадаться, чем они занимались перед тем как с опозданием усесться в машину. Оскар самую малость завидовал им.  Боже, какие же вы оба невыносимые, — подумал Оскар, но беззлобно. Даже с какой-то тёплой тоской. А потом он увидел Ландо. Тот стоял у окна с красным пластиковым стаканчиком в руке. Окно было открыто, холодный воздух тянулся внутрь, смешиваясь с духотой, и волосы Ландо слегка шевелились — как у персонажа из дорамы, который вот-вот скажет что-то глубокомысленное. На нём была чёрная рубашка вместо привычных худи с дурацкими принтами. Расстёгнутая на две пуговицы. Оскар заметил это сразу, потому что его взгляд примагнитился к открытому участку кожи, зацепившись за ключицы, и это было так глупо, что он едва не застонал вслух. Ландо увидел его, помахал. Оскар помахал в ответ и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Глупо. Просто виделись вчера. Но сегодня Ландо выглядел иначе. Может, из-за гирлянд, которые отражались в его глазах разноцветными блёстками. Может, из-за того, что он улыбнулся именно ему, Оскару, а не кому-то другому. Может, из-за того, что Оскар уже пару дней не мог выкинуть из головы одну дурацкую фразу: «Ты сегодня хорошо выглядишь. Я просто заметил». – Ты пришёл, – сказал Ландо, когда Оскар подошёл. Голос у него был чуть хриплый — то ли от холодного воздуха, то ли от того, что он уже выпил один стаканчик. – Я сказал, что приду. – Знаю. Я просто... рад. Они постояли молча. За спиной Макс и Шарль спорили о том, какой шот лучше — текила или водка. Шарль утверждал, что текила — это для студентов, которые хотят быстро напиться и сделать глупости. Макс возражал, что водка — для тех, кто уже смирился с жизнью. Оскар не вслушивался. Он смотрел, как Ландо крутит стаканчик в руках, и думал о том, что хочет этот стаканчик забрать, потому что губы Ландо касались того же края. – Ты будешь пить? – спросил Ландо, кивая на свою тару. – Не знаю, – честно сказал Оскар. – Я плохо переношу алкоголь. Начинаю говорить правду. – А разве это плохо? – Когда ты говоришь правду людям, которые не готовы её слышать, – да. Особенно если эта правда про тебя самого. Ландо хотел что-то ответить — открыл рот, даже сделал вдох, — но в этот момент между ними влетел Джордж. Красный, потный, с закатанными рукавами и дикими глазами человека, который только что выиграл в лотерею или проиграл в карты всё, включая своего парня.   – Оскар! – заорал он так, что парочка рядом обернулась. – Мы с Максом соревнуемся. Кто быстрее выпьет десять шотов. Ты должен судить. – Я не должен ничего, – спокойно ответил Оскар, хотя внутри уже закипало раздражение. – Иди ищи другого судью. – Но ты самый честный! – Это потому что я сплю с твоей мамой, Джордж, и она меня научила. Ландо фыркнул от неожиданности. Такую сторону Оскара он еще не видел. Джордж даже не обиделся — он уже был в том состоянии, когда обижаться некогда, надо пить. – Пожалуйста, – он сделал щенячьи глаза. Таким он умудрялся выглядеть даже с покрасневшими ушами и пятном от соуса на футболке. – Я поставлю на кон свою гордость. – Она и так ничего не стоит. – Оскар! Оскар вздохнул так глубоко, что чуть не выплюнул лёгкие. Посмотрел на Ландо. Тот пожал плечами — мол, иди, я тут постою, никуда не денусь. – Я сейчас вернусь, – сказал Оскар. – Я никуда не денусь, – ответил Ландо. И улыбнулся. Так легко, будто это было самое обычное дело на свете. Будто он не стоял сейчас в чёрной рубашке, при свете гирлянд, и не заставлял сердце Оскара биться о рёбра, как птицу о клетку. Оскар пошёл за Джорджем, чувствуя на затылке тёплый взгляд. *** Барная стойка — вернее, кухонный стол, заставленный бутылками, — была эпицентром хаоса. Макс уже держал первый шот, Джордж — тоже. Шарль стоял рядом, скрестив руки на груди, и делал вид, что он нейтральный наблюдатель, хотя Оскар видел, как он краем глаза следит за каждым движением Макса. – Три, два, один... – начал Шарль, но Оскар перебил: – Вы оба дураки. Это не соревнование, это самоубийство. Десять шотов подряд после выпитой вами непонятной алкашки — вы к утру сдохнете. – Не ворчи, – сказал Макс и залпом выпил первый. Джордж отстал на полсекунды — слишком долго запрокидывал голову. Второй пошёл легче. Третий — ещё легче. На четвёртом у Джорджа покраснели не только уши, но и шея, и даже ключицы. Он стал похож на варёного рака, который решил, что алкоголь — это хорошая идея. На восьмом Макс поперхнулся, закашлялся, и половина шота выплеснулась ему на футболку. – Я выиграл, – прохрипел Джордж, ставя пустой стакан на стол с таким видом, будто только что покорил Эверест. – Ты жульничал, – сказал Макс, вытирая подбородок. – Я пил быстрее. – Ты пролил половину. Это не считается. – Это тактика, – упрямо повторил Джордж. – Стратегическое распыление жидкости. Шарль засмеялся — тем смехом, который Оскар слышал редко, но который всегда казался ему самым искренним. Он погладил Макса по спине, успокаивая, и тот покраснел. На этот раз не от алкоголя. От прикосновения. Оскар покачал головой. – Я пойду проветрюсь, – сказал он, потому что воздух на кухне стал совсем невыносимым — пахло потом, текилой и чьим-то отчаянием. – Иди, – Джордж махнул рукой, не глядя. – Мы тут ещё поборемся. Я ему сейчас докажу, что я чемпион по питью. – Ты чемпион по идиотизму, – заметил Макс. – Это одно и то же. Оскар вышел из кухни и пошёл обратно к окну. К Ландо. Но Ландо там уже не было. Оскар на секунду замер. Может, отошёл в туалет? Может, пошёл налить ещё? Он огляделся — гостиная была набита людьми, гирлянды мигали, музыка стала громче, превратившись в сплошной гул басов. Мелькали чужие лица — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то целовался в углу. Целовался. Оскар прошёл в коридор. Пусто. Заглянул на кухню — никакой пары у холодильника уже не было, остались только разбросанные чипсы и лужа пролитой колы. Ландо не было. Странно. Он вернулся в гостиную. Увидел Шарля, который стоял у стены с таким лицом, будто его ударили током. Глаза широко открыты, губы сжаты, руки скрещены на груди так сильно, что побелели костяшки. Шарль смотрел в угол. Не моргая. – Шарль? – Оскар подошёл ближе, чувствуя, как внутри закрадывается холодное, липкое предчувствие. – Ты чего? Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Шарль не ответил. Он просто кивнул в сторону угла — резко, дёргано, будто боялся, что если отведёт взгляд, то уже не сможет показать. Оскар повернул голову. Музыка вдруг стала слишком громкой. Или слишком тихой. Оскар не понял. Всё, что он слышал, это стук собственного сердца — глухой, ровный, как метроном, отсчитывающий секунды до конца чего-то, что даже не начиналось.  Ландо стоял у стены. Рядом с ним была девушка. Высокая. Тёмные волосы падают на плечи волнами. Красное платье — такое красное, что даже при тусклом свете гирлянд оно кричало. Она держала Ландо за плечи — уверенно, по-хозяйски, — и целовала. Он не отстранялся. Он обнимал её за талию. Его пальцы лежали на её спине, и он не убирал их. Он целовал её в ответ — медленно, с каким-то расслабленным удовольствием, будто занимался самым обычным делом. Её волосы падали на его лицо. Гирлянды отражались в её серьгах. А Ландо... Ландо выглядел так, будто это было единственное место на земле, где он хотел сейчас быть. Оскар не понял, что произошло в следующую секунду. Внутри него что-то сломалось. Не громко — тихо. Как будто кто-то перерезал нитку, на которой держалась его спокойная, собранная, вечно всё контролирующая внешность. Не иголкой — лезвием. Без предупреждения. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, хотя стоял он твёрдо. Как воздух становится слишком густым, чтобы дышать — будто кто-то налил в лёгкие бетон. Как всё, что он думал последний месяц — про почти, про не торопиться, про «как есть» — всё это превращается в пепел. Просто рассыпается серой пылью, которая оседает на языке. Он не ревновал. Ревность — это когда ты уверен в своих правах. Когда можешь сказать: «это моё, я пришёл раньше, отойди». А у него не было прав. Ландо ему ничего не обещал. Ни одного слова. Ни одного взгляда, за который можно было бы зацепиться, как за спасательный круг. Они не целовались. Они даже не говорили об этом. Оскар сам решил, что между ними что-то есть. Сам придумал. Сам поверил. Просто позволил себе думать, что Ландо общается так только с ним, посылает свои игривые улыбки только ему, обнимает на прощание только его. Но все это было не так. Оскар хотел верить в то, что был единственным. Особенно после того раза с отцом Ландо.  И теперь стоял и смотрел, как Ландо целует другую. И чувствовал, как внутри разрастается дыра — чёрная, холодная, бездонная. Ну что, Пиастри, – подумал он. – Учись. Вот как выглядит реальность. А всё остальное было у тебя в голове. – Оскар, – услышал он голос Шарля, будто издалека. – Оскар, ты как? Оскар хотел сказать «нормально». Как всегда. Его коронное слово. «Нормально» — когда внутри всё горит. «Нормально» — когда хочется лечь лицом в асфальт и не вставать. «Нормально» — когда ты понял, что облажался так, как не облажался никогда. Но язык не слушался. Губы дрожали. Он сжал челюсть так сильно, что заболели зубы. Почувствовал, как к горлу подкатывает ком — твёрдый, горячий, как уголёк. – Я... – начал он и не закончил. Голос сел. Сел и застрял где-то в трахее, потому что если бы он вырвался наружу, это был бы не голос. Это был бы вой. Шарль схватил его за руку. Пальцы у Шарля были тонкие, но сильные — они сжали запястье Оскара так, что стало больно. И это было хорошо. Боль — это что-то реальное. В отличие от всего остального. – Идём, – сказал Шарль. Не спросил. Сказал. И потянул за собой. Оскар не сопротивлялся. Он вообще не мог двигаться сам. Ноги шли на автомате — запнулись о чей-то рюкзак, наступили в лужу разлитого пива, но Шарль тащил, и это было единственное, что удерживало его на плаву. Гирлянды мигали, лица мелькали, кто-то засмеялся ему в лицо. Оскар не видел никого. Только спину Ландо. Которая становилась всё дальше. Не оборачивайся, – подумал он. – Пожалуйста, не оборачивайся. Конечно Ландо не обернулся. ***  Они вышли на балкон. Холодный воздух ударил в лицо, как мокрая тряпка. Оскар прислонился к перилам — железо обожгло ладони морозом, и это была ещё одна настоящая вещь из тех, что остались. Он закрыл глаза. Перед глазами всё равно стояло красное платье. И руки Ландо на чужой талии. – Дыши, – сказал Шарль. – Просто дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Со мной. Оскар дышал. Вдох — холодный, режущий горло. Выдох — облако пара, которое тут же развеялось. Но внутри всё равно трясло — мелкой дрожью изнутри, которую невозможно остановить, потому что она идёт не от холода. Она идёт оттуда, где ты хранишь то, о чём боишься сказать вслух. Где-то глубоко в груди зарождалось что-то горячее и солёное. Он пытался это остановить. Сжать в кулак. Затолкать обратно. Он всегда так делал — зажимал, затыкал, перекрашивал в «нормально». Но сегодня механизм сломался. Или устал. Или просто решил, что хватит. Первая слеза скатилась по щеке. Оскар даже не заметил — она была холодной, как дождь. Вторая потекла по носу. Третья упала на губы — солёная, противная, настоящая. А потом они потекли рекой — беззвучно, без всхлипов, просто вода из глаз, которую он не мог контролировать. – Ой, – сказал он тихо, удивлённо. – Я плачу? – Плачешь, – ответил Шарль. Его голос был спокойным, но Оскар заметил, как дрогнули его брови. – Не надо было. Не хочу. – Иногда хотеть не приходится. Оскар вытер лицо рукавом. Бесполезно. Слёзы всё равно текли — по щекам, по шее, за воротник. Он чувствовал себя глупо. Стоять на балконе посреди чужой вечеринки, рыдать из-за парня, с которым у тебя ничего не было. Это даже не драма. Это уже фарс. Комедия положений для идиотов, которые влюбляются в то, чего нет. – Я не понимаю, – сказал он, и голос дрогнул — противно, по-детски надломился. – Почему мне так больно? Мы же не... у нас не было... – Неважно, что вы не, – перебил Шарль. – Важно, что ты чувствовал. А чувствовал ты много. Я видел. Мы все видели. Оскар закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Не хотел, чтобы Шарль смотрел — Шарль, который только недавно сам бегал от Макса со словами «сорян, у меня дела». Не хотел, чтобы кто-то знал, как сильно можно разбиться о то, чего у тебя даже не было. Разбиться об отражение. Об мираж. Шарль не сказал ничего. Он просто подошёл ближе. Положил руки на плечи Оскара — мягко, но твёрдо. А потом обнял. И Оскар не выдержал. Он уткнулся лицом в плечо Шарля и зарыдал. Громко. Некрасиво. Взахлёб. Плечи ходили ходуном, из горла вырывались какие-то звериные звуки — то ли стоны, то ли истерика, то ли и то, и другое сразу. Всё, что он копил годами: недоверие друзей, ложь Джорджа, собственное одиночество в комнате общежития, страх, что он никому не нужен, что его терпят только потому, что он удобный, потому что он всегда «нормально», потому что не жалуется, не плачет, не требует — всё это выплеснулось сейчас, на этом дурацком балконе, под мигающие китайские гирлянды и чужую музыку, которая доносилась изнутри глухими ударами баса. – Я не должен, – бормотал он между всхлипами, тыкаясь мокрым лицом в воротник Шарля. – Я сильный. Я всегда сильный. Я так решил. – Не всегда, – тихо сказал Шарль. Его рука гладила Оскара по спине — медленно, успокаивающе. – И это нормально. Сильные тоже плачут. Сильные просто делают это там, где никто не видит. Но я вижу. И ничего. – Я не хотел! – Я знаю. – Я просто... он был таким... он смотрел на меня... и я подумал... – Оскар не мог закончить. Горло перехватило. – Ты подумал, что это что-то значит, – мягко закончил за него Шарль. – Все так делают. Все мы дорисовываем в голове то, чего нет. Я, например, дорисовал, что Максу просто интересно попробовать что-то новое для себя, переспать с красивым парнем, с которым тебе нравится проводить время. Но спасибо вам всем — мы все прояснили.   Оскар всхлипнул и вытер нос о своё плечо. Потому что салфеток не было, а нос тек как из ведра. – Я хочу домой, – сказал он жалобно. – Я хочу лечь и не вставать. – Скоро. Ещё немного. А потом он почувствовал, как кто-то обнимает его со спины. Большие тёплые ладони легли на его плечи поверх Шарлевых. От них пахло текилой и потом, но это не имело значения. Макс. – Мы здесь, – сказал Макс. Его голос был глубже обычного — то ли от алкоголя, то ли от того, что он сдерживал что-то своё. – Всё хорошо. Ты не один. А с другой стороны подошёл Джордж. Оскар не слышал его шагов — может, потому, что рыдал, а может, потому, что Джордж умел быть тихим, когда это было нужно. Он ничего не сказал. Просто прижался щекой к Оскаровой макушке и замер. От него пахло жареным арахисом и тем самым соусом, который он пролил на футболку. Они стояли вчетвером на балконе. Шарль спереди, Макс и Джордж сзади. Оскар в центре. Мокрый, дрожащий, разбитый. Но не один. Впервые за много лет — не один. – Откуда вы... – начал он и запнулся, потому что голос всё ещё не слушался. – Шарль написал в наш общий чат, – сказал Макс. – Кратко. "Оскару плохо. Балкон". Мы прибежали. Даже кроссовки не успели зашнуровать. – А шоты? – спросил Оскар, сам не зная зачем. – К чёрту шоты, – сказал Джордж, и это было так непохоже на него — вечно весёлого, вечно вредного, — что Оскар снова всхлипнул, на этот раз от неожиданности. Он отстранился от Шарля — не полностью, всё ещё держался за его руку, потому что ноги всё ещё не слушались, — и посмотрел на них. На Макса с его вечно красным лицом и горящими глазами. На Джорджа с взъерошенными волосами, который сейчас выглядел старше и серьёзнее, чем когда-либо. На Шарля, который улыбался так мягко, будто Оскар был маленьким и потерянным, и это было нужно. – Я дурак, – сказал Оскар. И это было самое честное слово, которое он сказал за последние две недели. – Да, – согласился Джордж. – Но ты наш дурак. – Это не помогает. – Должно помочь, – сказал Макс. – Потому что мы никуда не уйдём. Даже если ты будешь плакать до утра. Даже если ты решишь сидеть здесь до рассвета. Ты наш друг, Оскар. И мы просто... не умеем бросать своих. Оскар посмотрел на них. И вдруг понял, что до этого момента не верил до конца. Верил в дружбу — да, но с оговоркой. С мыслью «а не бросят ли? а не надоест ли? а удобен ли я?». И только сейчас, мокрый, красный, опухший от слёз, стоя на балконе посреди ноября, он понял: не бросят. Не надоест. И плевать на удобство. – Я не хочу возвращаться туда, – сказал он, кивнув в сторону гостиной. – И не надо, – ответил Шарль. – Посидим здесь. Сколько нужно. Они сели на пол балкона. Вчетвером. На холодные доски, которые пахли краской и прошлогодними листьями. Макс снял с себя куртку и накинул на плечи Оскару — толстовка у него была тёплая, хоть и пахла текилой. Джордж куда-то сходил (на этот раз Оскар не заметил) и вернулся с бумажными салфетками, которые стащил на кухне. Шарль сидел рядом — плечо к плечу, тёплый бок, молчаливая поддержка. Оскар вытер лицо. Салфетки размокали мгновенно. – Вы хорошие, – сказал он. Голос всё ещё дрожал, но уже не так сильно. – Я никогда вам этого не говорил. Ни разу. – Не надо, – сказал Макс. – Мы знаем. – Всё равно. Спасибо. За то, что прибежали. За то, что не спросили "а чего ты ноешь?". За то, что просто... были. Они молчали. Где-то внутри дома всё ещё играла музыка — теперь уже медленная, грустная, кто-то пел про поезда и расставания. Кто-то смеялся. Ландо, наверное, тоже. Целовался с той девушкой. Или уже ушёл. Или стоял где-то и недоумевал, куда пропал Оскар. Оскар не хотел знать. Не сейчас. Телефон в кармане джинсов пиликнул. Потом ещё раз. И ещё. – Не надо, – сказал Джордж, увидев, как Оскар машинально потянулся за ним. – Не сейчас. Дай себе время. – Я и не собирался, – соврал Оскар. И сам в это не поверил. Они сидели на балконе до тех пор, пока музыка внутри не стихла, а гости не начали расходиться — сначала по одному, потом группами. Кто-то крикнул им из коридора «пока, ребята», кто-то спросил, не замёрзли ли они. Оскар не отвечал. Он смотрел на звёзды — бледные, сквозь тучи, — и думал о том, что звёзды тоже, наверное, иногда разбиваются. Просто мы этого не видим. Потом Макс вызвал такси. Шарль помог Оскару встать — колени затекли, и он чуть не упал, но Шарль подхватил под локоть. Джордж держал его за другую руку, хотя Оскар говорил, что может идти сам. Он не мог. Но не признавался. Алекс, на которого никто не обратил внимания, коротко чмокнул Джорджа в щеку и сказал ему ехать с другом и что машину Джорджа он довезет до общаги в целости и сохранности. В такси Оскар сел между Максом и Джорджем, потому что они впихнули его туда, даже не спросив. Шарль сел спереди. Всю дорогу молчали. Макс положил руку на колено Оскара — просто так, поддержать. Оскар не убрал. Дома он упал на кровать. Даже не разделся. Комната пахла ванилью — той самой, от свечки, которую он купил на прошлой неделе, потому что Ландо сказал, что любит запах ванили. Оскар перевернул подушку на другую сторону, чтобы не вдыхать этот запах. Бесполезно. Он был везде. Телефон снова пиликнул. Моя мечта:  Ты ушёл? Я тебя потерял. Ты в порядке? Набирал тебя, не берёшь Оскар посмотрел на экран. Несколько секунд — просто смотрел на имя, на буквы, на фотографию, где Ландо показывает язык. Потом нажал кнопку выключения и убрал телефон под подушку. Он не мог сейчас писать. Потому что если бы начал, то либо наврал бы, либо разрыдался снова, либо написал бы что-то, о чём пожалел бы утром. Все три варианта были одинаково плохи. Нет, он не в порядке. Но писать об этом Ландо он не будет. Не сегодня. Может, завтра. Может, никогда. Он закрыл глаза. Слёз больше не было — только пустота. Как будто из него вынули всё, что было внутри, и оставили одну пустую оболочку. Он лежал и смотрел в потолок. Краска на потолке треснула, образуя узор, похожий на карту неизвестной страны. «Я всегда хорошо разбирался в людях, – подумал он. – Читал их как открытую книгу. А потом оказалось, что я не разбираюсь даже в себе. И это самое обидное. Потому что себя-то можно было бы спросить. Достать оттуда правду, приставить к стенке и сказать: "Отвечай, что ты чувствуешь". А я не спросил. Я испугался. Просто поверил в то, чего не было. Дорисовал. И теперь сижу в пустой комнате, которая пахнет ванилью, и не знаю, что делать дальше». За стеной кто-то включил музыку — старую, знакомую. Оскар натянул одеяло до подбородка и поджал ноги к животу, сворачиваясь в клубок. Завтра он решит, что делать. А сегодня можно просто быть сломанным. Хотя бы на одну ночь. *** Все же он не спал почти всю ночь. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кто-то храпит, а где-то далеко, наверное, в общаге напротив, играет гитара. В голове крутились обрывки — красное платье, руки Ландо на чужой талии, его спокойное, расслабленное лицо, будто это было самое естественное дело в мире. Ну конечно, – думал Оскар. – Для него так и есть. Потому что он не знает. Потому что я ему ничего не говорил. Потому что я трус. Под утро он всё же провалился в какое-то тяжёлое забытье — без снов, без облегчения, просто чёрная яма, в которую проваливаешься, когда организм больше не может терпеть. А проснулся от того, что телефон орал будильником уже полчаса. Оскар перевернулся на спину, нашарил дурацкий айфон и уставился на экран. 07:45. Пара в 09:00. Можно было не вставать. Можно было сказать «к чёрту», натянуть одеяло на голову и пролежать до вечера, а потом до утра, а потом до следующей жизни. Но он всё-таки встал. Потому что если остаться дома, надо будет думать. А думать он не хотел. Думать было больно, как трогать языком свежую ранку — вроде и не смертельно, но всё время дёргает и напоминает о себе. Он надел первый попавшийся свитер — серый, мешковатый, в котором был похож на мешок с картошкой. Не позавтракал. Даже кофе не сделал, хотя кофеин был единственным, что обычно вытаскивало его из состояния «я живой труп». Просто натянул джинсы, сунул ноги в кроссовки и вышел за полчаса до первой пары. Шёл медленно, как старик. Смотрел под ноги — на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо, на прошлогодние листья, прилипшие к решётке ливнёвки. Где-то в животе урчало, но есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Даже дышать. Интересно, – подумал он, – вот это состояние называется «депрессия»? Или просто «ты лох, Пиастри»? В коридоре универа было пусто — все уже сидели по аудиториям, потому что стрелка часов перевалила за девять, и даже вечные опоздуны типа Джорджа успели куда-то заныкаться. Оскар свернул за угол — туда, где висела доска объявлений и стоял автомат с водой, которую никто не покупал, — и буквально врезался в кого-то. Поднял голову. Ландо. Кудри растрёпанные, как будто он только что вставал с кровати (или не вставал, а свалился). Глаза блестят, на лице такая улыбка, будто ему только что подарили щенка. Или всё, что он хотел. Или кого. – Оскар! – воскликнул он так громко, что эхо разнеслось по коридору, и какая-то дверь на первом этаже приоткрылась, выглянула голова лаборантки. – Ты не представляешь! Я такую девушку встретил! Оскар замер. Внутри что-то оборвалось — опять. Ту же самую нитку, которую вчера перерезали, сейчас, видимо, пытались перерезать ещё раз, на всякий случай, чтобы точно не срослась. Но Оскар не был бы Оскаром, если бы не взял себя в руки как и всегда, скрывая свою открытую рану.  – Какую девушку? – спросил он ровно. Даже удивился собственному голосу: спокойный, как у диктора в новостях. Внутри всё кипело, а голос — бархат. – Вчера на вечеринке, ты её не видел? Мы с ней целовались в углу, – Ландо закатил глаза с таким выражением, будто это произошло само собой, а он просто оказался в нужное время в нужном месте. – Её зовут Магдалена. Она учится на художницу. У неё такие волосы... – он зажмурился, будто пытался удержать картинку перед внутренним взором. – До плеч, тёмные, вьются. И пахнут чем-то сладким. Она целуется как богиня. Оскар, я влюбился. Я серьёзно. Оскар кивнул. Один раз. Медленно. Позвоночник вдруг стал похож на старый деревянный забор — скрипит при каждом движении. – Поздравляю, – сказал он. И сам не узнал свой голос: чужой, будто кто-то другой говорил за него. – Спасибо! – Ландо сиял. Он был так счастлив, что буквально светился изнутри — как те гирлянды на вечеринке, которые мигали в такт музыке. Он не замечал ничего. Ни тёмных кругов под глазами Оскара, которые можно было разглядеть с трёх метров. Ни его сжатых кулаков, спрятанных в карманы толстовки. Ни того, как побелели костяшки. – Слушай, я хотел тебе сказать... Ты мой первый друг здесь. Ну, серьёзно. Когда я пришёл в этот универ, у меня никого не было. Вообще. Я сидел в столовой один, ел гречку и чувствовал себя полным ничтожеством. А ты появился. И помог. Даже когда я попросил ту глупость — сломать нос. Ты просто... ты замечательный. Спасибо тебе. Оскар смотрел на него. На его искреннюю улыбку, на сияющие глаза, на счастливое лицо, которое сейчас было таким открытым, таким доверчивым, что врать ему было бы кощунством. И думал: «Он не врун. Он не играет. Он просто не знает. Или не хочет знать. Или я сам придумал то, чего не было. Как всегда, Пиастри. Дорисовал, додумал, доверился своим дурацким ощущениям, которые никогда не умеешь проверять». Казалось, Ландо сейчас прижмется к нему, и Оскар, не успев подумать, отшатнулся назад на всякий случай.  – Не за что, – сказал он. – Мне пора. Пара. – Да, да, беги, – Ландо хлопнул его по плечу — легко, по-дружески, так, как хлопают приятелей, с которыми собираются пить пиво в пятницу. – Мы ещё увидимся? Я хочу вас познакомить. Тебя, Джорджа, Макса. Магдалена классная, вам понравится. Она ещё и рисует комиксы про супергероев-овощей. Представляешь? Помидор-мститель. – Представляю, – сказал Оскар. – Увидимся. И пошёл. Не обернулся. Потому что если бы он обернулся, он бы, наверное, улыбнулся. А улыбаться сейчас было равносильно тому, чтобы вскрыть себе вены тупым ножом — медленно, больно и без всякой гарантии, что это поможет. Он прошёл мимо своей аудитории. Дверь была приоткрыта, оттуда доносился голос преподавателя — монотонный, как жужжание мухи. Оскар сделал вид, что не услышал. Прошёл дальше. К выходу. Толкнул тяжёлую металлическую дверь, которая всегда скрипела, сколько бы масла на неё ни лили. Вышел на улицу. Холодный воздух ударил в нос, но не помог. Всё равно внутри всё горело. Или, наоборот, леденело. Он уже не разбирал. Казалось, его вырвет прямо сейчас. Он не знал чем, ибо не ел ничего со вчерашнего дня, но мутило просто до невозможности.  Скамейка под старым дубом за спортзалом — его личное место. Он сидел здесь, когда писал эссе, когда спорил с Джорджем о смысле жизни, когда однажды просто смотрел на облака и думал, что было бы неплохо прожить так всю жизнь — просто сидеть и ничего не делать. Сейчас он сел под дерево, на сырую землю, сжал телефон в руке и уставился на выцветшую зелёную траву. Телефон был липким от потных ладошек.  Он набрал Джорджа. Долго смотрел на кнопку вызова, потом всё-таки нажал. Джордж ответил после третьего гудка. На фоне слышался шёпот — значит, он сидел на лекции и пытался делать вид, что слушает. – Я на паре, ты чего? – Выходи. – Чего? – Выходи, блять. Пожалуйста. Пауза. Потом звук закрываемой крышки ноутбука — резкий, нетерпеливый. Шорох одежды. Кашель. – Где ты? – Под старым дубом. За спортзалом. – Буду через пять минут. Джордж прибежал через три. С запыханным лицом — он, видимо, бежал, перепрыгивая через ступеньки и чуть не сбив по дороге какого-то первокурсника. Рюкзак болтался на одном плече, волосы торчали во все стороны, как будто он только что вставал с кровати, а не сидел на лекции. – Что случилось? – спросил он, тяжело дыша. – Ты говоришь так, будто кто-то умер. – Никто не умер, – сказал Оскар. – Садись. Джордж сел рядом. Положил рюкзак на колени и уставился на Оскара с таким выражением, будто пытался прочитать его мысли по движению бровей. Не торопил. Просто ждал. Оскар смотрел на траву. На муравья, который полз по корню дуба — маленький, чёрный, деловой, тащил на себе соломинку в три раза больше себя. На облака, которые медленно плыли по небу, серые и тяжёлые, как вата, пропитанная водой. На свои руки, которые лежали на коленях и чуть дрожали. – Он нашёл девушку, – сказал он наконец. Голос звучал глухо, будто он говорил через подушку. – Ландо. Вчера на вечеринке. Её зовут Магдалена. Она художница. Целуется как богиня. Он влюбился. Джордж молчал. – А я стоял и слушал, – продолжал Оскар, и каждое слово давалось ему так, будто он вытаскивал их из себя клещами. – И кивал. И говорил «поздравляю». И «не за что». А потом он сказал, что я его первый друг здесь. Понимаешь? «Первый друг». Друг. Я для него просто друг. Который помог ему вписаться в компанию и не дал сдохнуть от одиночества в первый месяц. Заебись, да? Я такой хороший друг, что достоин памятника. – А ты хотел больше? – тихо спросил Джордж. Он не смотрел на Оскара — смотрел на тот же дуб, на того же муравья. Чтобы не давить. Оскар повернул к нему голову. Глаза у него были сухие, но красные — как будто их натирали песком. Он уже не мог плакать. Всё выплакал вчера на балконе, выжал себя досуха. – Я не знаю, чего я хотел, – сказал он. – Я думал, что между нами что-то есть. Он смотрел на меня так... не знаю. Спал в моей комнате. Пах ванилью. Написал «как есть – это хорошо». А потом оказалось, что он просто искал друга. А я искал... я не знаю, что я искал. Наверное, того, кого смогу полюбить и кто полюбит меня в ответ. А получилось это.  – Ты искал того, кто не будет врать, – сказал Джордж. – И он не врал. Он просто не говорил того, чего ты хотел. – Это хуже, чем ложь, – Оскар обхватил колени руками и сжался в комок, превратившись в серую копию себя прежнего. – Когда тебе говорят правду, а она тебя убивает. По кусочкам. Медленно. Как будто ты не человек, а пазл, и кто-то вынимает из тебя деталь за деталью. Джордж подвинулся ближе. Положил руку на плечо. Пальцы у него были холодными, но это было приятно — как холодный компресс на ушиб. – Ты будешь смеяться, – сказал он, – но я знаю, что ты чувствуешь. – Ты не знаешь. – Знаю. Помнишь, я думал, что Алекс ко мне ничего не чувствует? Что он просто... ну, развлекается. А я сидел и ждал. И боялся спросить. И каждое его «привет, как дела» выматывало меня так, будто я сдавал марафон. – Это другое. – Это то же самое. Ты боишься, что тебя не любят так, как ты хочешь. А я боялся, что меня не любят вообще. – Джордж убрал руку и почесал переносицу — его фирменный жест, когда он нервничал. – Но ты хотя бы спросил? Ты сказал ему, что он тебе нравится? Оскар покачал головой. От этого движения шею заломило — наверное, потому, что он спал в неправильной позе. Или потому, что голова была слишком тяжёлой. – Нет. – Почему? – Потому что я дурак. Потому что я думал, что это очевидно. Потому что я ждал, когда он сделает первый шаг. А он ждал, наверное, да не знаю я уже ничего. Только с девушкой, которая целуется как богиня и рисует помидоров-мстителей. – Оскар усмехнулся горько. – Может, он вообще не смотрит на парней. Может, та девушка — это не случайность. Может, я ему нужен только для того, чтобы жаловаться на жизнь и просить сломать нос. – Ты не спросишь — не узнаешь. – А если спрошу, и он скажет «нет»? Я тогда совсем рассыплюсь. Вчера я рассыпался на балконе. Сегодня — здесь. После третьего «нет» от меня останется только кучка пепла, и ты будешь сдувать меня с ладони. – Ты уже рассыпался, – мягко сказал Джордж. – Вчера на балконе. Сегодня здесь. Хуже не будет. Серьёзно. Когда ты на дне, хуже уже не становится. Там только дно. А от дна можно оттолкнуться. Оскар помолчал. Ветер шевелил траву, и она тихо шуршала, как будто перешёптывалась. Где-то далеко кричали птицы — наверное, спорили из-за кормушки. Жизнь шла своим чередом, даже когда у тебя внутри всё разваливалось. – Я не готов, – сказал он. – Не сейчас. Может, через неделю. Или через месяц. Или никогда. Я хочу просто... побыть в этом. Побыть сломанным. Без попыток починиться. – Твоё право, – сказал Джордж. – Но ты должен знать одну вещь. – Какую? – Ты не один. Даже если он не твой. У нас есть ты. У тебя есть мы. Я, Макс, Шарль. Идиоты, которые прибегут в любой момент, даже если ты просто захочешь пожевать траву под дубом. Оскар посмотрел на него. Джордж сидел, привалившись к стволу дуба, и смотрел в небо. Обычный парень в дешёвых джинсах, с вечно взъерошенными волосами, с родинкой на правой щеке, которую он ненавидел всю жизнь. И который сейчас выглядел как самый надёжный человек на земле. – Ты правда бросил пару ради меня? – спросил Оскар. Вопрос был глупый, он знал ответ, но ему хотелось услышать это ещё раз. – Правда. – Преподаватель заметит. – Наплевать. Если он спросит, скажу, что у меня понос. Ему будет неудобно уточнять. Оскар почти улыбнулся. Почти — потому что уголки губ дёрнулись, но до улыбки не дошли. Застряли где-то на полпути. – Ты идиот. – Я знаю. Но я твой идиот. Оскар закрыл глаза. Солнце — слабое, ноябрьское, скупое на тепло — всё равно грело лицо сквозь ветки. Трава пахла сыростью и почему-то ещё и мятой. Рядом дышал Джордж — ровно, спокойно, как будто они сидели тут всегда и всегда будут сидеть. – Я люблю тебя, – сказал Оскар. Тихо, в никуда. – Спасибо, что ты рядом.  – Я знаю, – ответил Джордж. – Я тебя тоже. Даже когда ты ноешь. – Я не ною. – Ты ноешь. Ты ноешь как маленькая девочка, у которой отобрали куклу. Но это мило. Мне нравится. Ты живой, когда болеешь. А не как обычно наш самый гениальный, понимающий и собранный друг.  – Спасибо, – сказал Оскар без тени иронии. – За комплимент. – Пожалуйста. Они сидели под дубом. Минут десять. Или двадцать. Оскар потерял счёт времени. Где-то прозвенел звонок — первый, потом второй. Джордж даже не дёрнулся. Потом Оскару надоело сидеть: затёкла спина, затекли ноги, и в голову пришла простая, ясная мысль: «Ничего не решится, если я буду сидеть тут и жалеть себя. Надо встать. Надо идти». Он встал, отряхнул штаны от сухой травы и налипших листьев. – Пойдём. Я хочу кофе. – Чёрный? – спросил Джордж, поднимаясь следом. – А какой ещё. – Я куплю тебе шоколад. С маршмеллоу. – Не надо. – Надо. Чтобы ты вспомнил, что даже гадость может быть вкусной, если её кто-то разделит с тобой. Оскар хотел сказать, что это глупость. Что шоколад с маршмеллоу — это для детей. Ну или только для них с Ландо. Но не сказал. Потому что Джордж был прав. Не про шоколад. Про остальное. Про то, что даже дерьмо перестаёт быть дерьмом, когда рядом есть кто-то, кто скажет: «Ничего, бывает». Они пошли в сторону кампуса медленным шагом, потому что Оскар всё ещё чувствовал себя разобранным на части. По дороге встретили Макса, который выходил из столовой с двумя чашками кофе в руках. Улыбчивый, довольный, с какой-то новой, свежей энергией — как будто он хорошо выспался или хорошо поцеловался. Или и то, и другое. – Ты где пропадал? – спросил Макс, протягивая одну чашку Оскару. – Шарль сказал, ты не пришёл на пару. А ты никогда не прогуливаешь. – Я болею, – сказал Оскар. И это была даже не ложь. Головная боль. Боль в груди. Лень жить. Всё по списку. – Ты выглядишь как больной, – согласился Макс, бесцеремонно разглядывая его лицо. – Держи. Это тебе. Американо, без сахара, как ты любишь. Оскар взял кофе. Горячий, почти жгучий. Чёрный. Пахло горечью и чем-то ещё — может, корицей. Макс клал корицу в свой кофе, и эта привычка, видимо, передалась и этой чашке. – Спасибо, – сказал Оскар. – Не за что. – Макс перевёл взгляд на Джорджа. – А ты чего сбежал? Я видел, ты на полуслове встал и вылетел как ошпаренный. – Я его вытаскивал. – Что? Откуда блять?! — Макс тут же испуганно вытаращил глаза.  – Из головы. Макс не стал уточнять. Он просто кивнул — так, будто понимал всё без слов, — и пошёл дальше. Туда, где у входа в корпус стоял Шарль и мечтательно улыбался, глядя в небо с видом человека, который размышляет о смысле бытия. Оскар смотрел им вслед. Макс подошёл к Шарлю, сказал что-то — Оскар не расслышал. Шарль улыбнулся и взял Макса за руку. Просто так. Обычно. Как будто всегда так делал. Их пальцы переплелись, и это выглядело так естественно, что Оскару стало больно смотреть. – Они уже вместе? – спросил Оскар, хотя ответ знал. – Не знаю, – ответил Джордж. – Но выглядят счастливыми. Как будто наконец-то перестали бегать по кругу и просто упали друг в друга. – Завидую. – Не завидуй. У тебя всё будет. Просто не сегодня. Сегодня у тебя день «посмотреть, как другие счастливы, и не сдохнуть от этого». – Ты жёсткий. – Только с тобой. Потому что с тобой можно. Оскар отхлебнул кофе. Горько. Терпко. Как раз под настроение, чтобы не забывать, что он всё ещё жив. – Пошли, – сказал он. – У меня ещё две пары. Не хочу их прогуливать. – Ты только что прогулял одну. – Это была исключительная ситуация. У меня был экзистенциальный кризис. Преподаватель поймёт. – Не поймёт. – Тогда я скажу ему, что у меня понос. Как ты. Джордж усмехнулся, и эта усмешка была почти нормальной — тёплой, без жалости. Они пошли в сторону корпуса. Оскар думал о том, что Ландо сейчас, наверное, сидит где-то с Магдаленой в кафе напротив универа, пьёт их горячий шоколад, смеётся над её комиксами про помидоров-мстителей. И не знает, что час назад разбил чьё-то сердце. Нечаянно, не специально, не желая зла. Просто потому, что был счастлив. И потому, что это счастье не включало в себя Оскара. И хуже всего было то, что Оскар не злился. Вообще не мог. Потому что злиться было не на что. Ландо не обещал ему ничего. Ни одного слова. Ни одного касания, которое можно было бы истолковать как «да, я тоже хочу». Он просто жил. Дышал. Радовался. И Оскару оставалось только научиться жить дальше. С этим знанием. С этой пустотой. С этим горьким кофе во рту. Телефон пиликнул в кармане — одно короткое уведомление, потом второе, третье. Оскар не стал смотреть. Знал, кто пишет. Ландо. Что-то весёлое, наверное, про Магдалену. Или про то, как он хочет познакомить их всех. Или просто смайлик. – Ты проверишь? – спросил Джордж, когда они зашли в тёплый коридор. – Потом. – Может, это он. – Тогда тем более потом. Они вошли в аудиторию в середине второй пары, когда преподаватель уже писал на доске формулы и не обратил на них внимания. Оскар сел на последний ряд — его любимое место, откуда видно всех, но никто не видит его. Достал тетрадь. Ручка сама вывела на полях: «Почти». Оскар зачеркнул. Написал: «Ничего». И снова зачеркнул, так сильно, что ручка порвала бумагу. Лучше оставить пустым. Как и всё остальное. Как его чувства, которые он засунул в ящик, запер на ключ и выбросил ключ в канализацию. Как его мысли, которые он старался не думать. Как его надежды, которые теперь валялись под скамейкой у старого дуба, растоптанные чужим счастьем. Он перевернул страницу и начал конспектировать. Ровно. Без ошибок. Как умеет только он. Потому что если бы он остановился, он бы снова начал думать. А думать он всё ещё не хотел.