Парадокс честности

Оскар перестал считать где-то между вторым и третьим месяцем. Это было как перестать считать дни рождения после двадцати пяти — всё равно, цифры уже не имеют значения, есть только «тогда» и «сейчас». Сейчас он умел сидеть в столовой напротив Ландо и не проливать кофе от дрожи в руках. Умел смотреть в глаза, улыбаться, спрашивать «как дела?» — и не ловить себя на мысли, что ему на самом деле плевать на дела, он просто хочет, чтобы Ландо смотрел только на него. Умел даже шутить — теми самыми странными шутками, которые Ландо так любил. «Я просто стал лучше притворяться», — сказал Оскар себе в зеркало однажды утром. Зеркало не ответило, но под глазами залегли тени, которых раньше не было. Мелочь. Никто не замечает таких мелочей, когда ты научился смеяться в нужных местах. Кроме Джорджа. Джордж замечал всё. Но Джордж молчал, потому что Оскар попросил. — Ты какой-то другой, — сказал Ландо за завтраком. Месяц назад. Или два. Оскар уже забыл. — Раньше ты говорил странные вещи. А теперь нет. Оскар сделал глоток чёрного кофе. Горький, обжигающий. В самый раз. — Взрослею. — Жалко. Мне нравились твои странные вещи. «Ну так будь со мной, и я снова стану странным», — подумал Оскар. Вслух сказал: — Всё когда-нибудь кончается. Ландо не понял. Или сделал вид. Он кивнул и тут же переключился на Магдалену — её проект, её выставку, её новую идею с картинами из переработанного пластика. Оскар слушал, кивал и чувствовал, как внутри медленно закипает что-то тёмное. Не злость. Усталость. От того, что быть «хорошим другом» иногда больнее, чем быть разбитым сердцем. Но он держался. ***  — Так, хватит сидеть по углам, — объявил Джордж в пятницу, влетая в столовую с таким видом, будто только что выиграл в лотерею. — Завтра идём гулять в парк. Все вместе. Я наконец познакомлю вас с Алексом. Макс поднял голову от конспекта. Последнее время он стал похож на человека, который открыл секрет вселенной и теперь пытается применить его к обычной жизни. Секрет, судя по всему, назывался «Шарль». — Тот самый Алекс? — переспросил Макс, хитро сощурившись. — С которым ты полгода прятался по заброшенным корпусам, как герой любовного романа? — Тот самый, — Джордж покраснел до кончиков ушей. — И, во-первых, мы не прятались. Мы… не торопились. Во-вторых, заткнись. — Никто не смеётся, — сказал Шарль, сидевший рядом с Максом и машинально крутивший в пальцах его ручку. — Мы рады. Правда. — Норриса позовем? — добавил Джордж, глядя на Оскара. — Сам позвоню, — ответил Оскар. — Мы друзья. Я могу. Он написал Ландо через пять минут. Ответ пришёл мгновенно: «ДААА, Я ПРИДУ! ❤️». Сердечко. Красное. Оскар смотрел на него несколько секунд, потом убрал телефон в карман. Не ищи смысла там, где его нет. *** Суббота выдалась промозглой. Небо цвета старой простыни, ветер, который лезет за шиворот, и лужи, ещё не замёрзшие, но уже с тонкой корочкой льда по краям. Оскар пришёл в парк на пятнадцать минут раньше — привычка, которая когда-то была просто пунктуальностью, а теперь стала способом пережить лишние минуты без свидетелей. Он сел на скамейку и уставился на голые деревья. Дышал ртом, потому что нос заложило от холода. В груди было пусто и ровно, как в выключенном помещении. Первыми пришли Макс и Шарль. Они всегда приходили вместе теперь — настолько вместе, что казалось, будто их приклеили друг к другу невидимым клеем. Шарль шёл, засунув руку в карман куртки Макса. Макс что-то рассказывал — про Канта, про долг и мораль, — а Шарль слушал с таким видом, будто это было самое интересное, что он слышал в жизни. Хотя Оскар знал, что Шарль ненавидит философию. — Холодно, — сказал Шарль, садясь рядом. — Твои губы синие. — У тебя тоже, — ответил Макс и, не стесняясь, поцеловал Шарля в щёку. Поцеловал так, будто это было самым обычным делом — как сказать «привет» или налить кофе. Шарль улыбнулся той улыбкой, которая была только для Макса. Тёплой, с лёгким прищуром. Оскар смотрел на них и чувствовал странную смесь. Радость — за них, за то, что они наконец перестали бояться. И глухую, далёкую боль — за себя. Он быстро отвёл взгляд. — Вы противные, — сказал он беззлобно. — Мы знаем, — ответил Макс, улыбнувшись ещё шире. --- Потом пришёл Джордж. С Алексом. Алекс был высоким — выше всех в их компании, с вечно взлохмаченными волосами и улыбкой, которая не сходила с лица даже когда он молчал. Он шёл вразвалочку, засунув руки в карманы джинсовки, и выглядел так, будто жизнь — это сплошное удовольствие, а не череда экзаменов, дедлайнов и разбитых сердец. — Ну что, — сказал Алекс, остановившись перед ними. — Вы те самые? Джордж про вас столько рассказывал, что я чувствую себя так, будто мы уже год знакомы. Он, кстати, врун. Вы намного симпатичнее в реале. — Оскар, — представился Оскар. — Люблю чёрный кофе и странности. — Макс. — Макс кивнул. — Люблю текилу и этого идиота. — Он кивнул на Шарля. — Шарль, — улыбнулся Шарль. — А я люблю этого идиота. И рисовать драконов. — Отлично, — Алекс хлопнул в ладоши. — Я Алекс. Люблю спать до обеда, жареную картошку и доводить Джорджа до белого каления. Джордж пихнул его локтем, но беззлобно. — Я серьезно, — продолжил Алекс. — На прошлой неделе я сказал его маме, что мы познакомились в церкви. Она теперь думает, что я хожу на проповеди каждое воскресенье. Джордж до сих пор не знает, как сказать правду. — Ты псих, — сказал Джордж. — А ты меня любишь, — парировал Алекс. — Это вопрос спорный. — Нет, не спорный. Я тебя даже спрашивал вчера. Ты сказал «да, идиот, люблю». — Это было в три ночи, я спал! — Неважно. Слово не воробей. Оскар усмехнулся. От этих двоих веяло такой лёгкостью, что на секунду ему показалось, что и его собственная боль — не такая уж и большая. Всего лишь ушиб. Заживёт. Ландо пришёл через десять минут — запыхавшийся, с растрёпанными кудрями, в тонкой куртке, которая явно не была рассчитана на ноябрь. — Простите, опоздал, — выдохнул он. — Автобус… короче, я бежал. — Магдалена? — спросил Джордж. Ландо на секунду замер. — Не смогла. Проект. Выставка. Я уже запутался. Оскар заметил, как Ландо говорит это — быстро, не глядя в глаза. Как будто сам не верил в то, что говорит. Но Оскар молчал. Не его дело. — А, так ты Ландо? — Алекс шагнул вперёд и протянул руку. — Тот самый, который просил сломать себе нос? Джордж рассказывал. Честно, я впечатлён. У тебя либо стальные яйца, либо полное отсутствие инстинкта самосохранения. — Комбо, — ответил Ландо, пожимая руку. — И то, и другое. — Отлично. Мы сработаемся. Алекс хлопнул Ландо по плечу и повернулся ко всем. — Короче, я тут знаю одно место. Там есть фонтан, лавочки и очень агрессивные голуби, которые пытаются украсть еду прямо из рук. Один раз один голубь выхватил у меня сосиску в тесте. Я даже не успел понять, что произошло. Просто сосиска исчезла. — И что ты сделал? — спросил Шарль. — Купил вторую. А потом подумал: если бы я был голубем, я бы тоже воровал сосиски. Это ж бесплатный обед. Так что я его не осуждаю. — А если бы он украл твой телефон? — уточнил Макс. — Тогда я бы объявил войну. Но сосиска — это святое? Нет. Сосиску можно восстановить. Телефон — нет. Ландо засмеялся. Оскар тоже. Алекс умел делать так, что даже глупые истории звучали как анекдоты от стендапера. Они пошли по аллее. Алекс рассказывал, не замолкая: — А вы знаете, как я познакомился с Джорджем? — начал Алекс, откидываясь на спинку стула и принимая позу рассказчика. — Это была сцена, достойная «Сумерек» или, на худой конец, плохого ромкома. Джордж тащил по лестнице стопку учебников — такую высокую, что его самого видно не было. Я потом спросил: «Ты что, решил построить из книг башню до небес?» А он говорит: «Меня попросили перенести». Ну, неважно. Так вот. Он споткнулся на третьей ступеньке. Учебники полетели вниз. Сам он тоже начал заваливаться — как пизанская башня, только менее туристически привлекательно. И тут я — весь такой красивый, с идеальной укладкой и замедленной съёмкой — подхватил его за талию. Одной рукой. А второй, чисто рефлекторно,словил три учебника, которые уже почти упали. Не знаю, как. Адреналин, наверное. Или я просто Питер Паркер в душе. Джордж покраснел до такой степени, что, казалось, сейчас задымится. — Ты забыл добавить, — процедил он, — что потом чуть не уронил меня обратно, потому что поскользнулся на собственном шнурке. — Неправда. Это был стратегический манёвр, чтобы ты крепче за меня схватился. И это сработало. Ты вцепился в меня так, будто я — последний плот на «Титанике». — Я просто испугался, что сломаю себе шею. — А я испугался, что сломаю себе сердце, если ты упадёшь, — парировал Алекс с абсолютно серьёзным лицом. Оскар фыркнул. Макс закашлялся. Шарль замер с карандашом и уставился на Алекса с восхищением. — И как давно вы встречаетесь? — спросил Шарль. — Полгода, — ответил Алекс. — Но первые три месяца Джордж утверждал, что я просто «случайно оказался рядом» и что «ему просто показалось, что я двигался в замедленной съёмке». Пришлось признаться: да, я специально пришёл на ту лестницу. Мне друг сказал, что ты будешь тащить учебники. Я подумал: «Отличный шанс проявить себя». — Ты специально спланировал моё падение? — Джордж прищурился. — Я спланировал твоё спасение. Падение — это твоя природная неуклюжесть, тут уж я не виноват. — Ты меня толкнул! — Никого я не толкал. У тебя просто шнурок развязался. Но если хочешь верить, что это был грандиозный план — пожалуйста. Я даже готов признать, что я — гений. — Ты идиот, — сказал Джордж, но его уши всё ещё горели, а губы уже растягивались в улыбку. — Твой идиот, — поправил Алекс. Макс, который слушал с раскрытым ртом, переглянулся с Шарлем. — Мы не так познакомились, — сказал Шарль. — У нас была драма позже, но без учебников и лестниц. — Эх, — вздохнул Алекс. — Красивая история. Зато теперь у Джорджа есть в запасе козырь: «А мой парень меня с лестницы спас, а твой?» — Мой меня от себя спас, — ответил Шарль, косясь на Макса. — Тоже ценность. Шарль хихикнул. Макс обнял его за плечи и что-то шепнул на ухо — Шарль покраснел и улыбнулся. Оскар заметил, как он мазнул языком по мочке. Боже, они даже не скрывают теперь, — подумал он и снова отвёл взгляд. Ландо тем временем фотографировал всё подряд: голых птиц на ветках, лужу с отражением неба, Алекса, который изображал ворону. Он был похож на ребёнка в Диснейленде — искренний, открытый, живой. И все это теперь было в памяти телефона Ландо, который еле сдерживался от смеха, из-за чего некоторые фотки получались смазанными.   «И он никогда не будет моим», — подумал Оскар. И удивился, насколько спокойно эта мысль легла в голову. Раньше она резала, как нож. Сейчас — просто констатация факта. Как «вода мокрая» или «в ноябре холодно». Они дошли до фонтана. Вода не работала — на зиму её отключили. Вокруг расхаживали голуби, наглые и упитанные. Алекс достал из кармана пакетик с семечками. — Сейчас будет шоу, — сказал он и начал кидать семечки на землю. Голуби слетелись мгновенно. Один, особенно борзый, взлетел прямо на плечо Алекса. — Это Мартин, — представил Алекс. — Мы с ним старые друзья. В прошлом году он украл у меня бутерброд с колбасой. Я на него обижался три дня, а потом понял, что он просто хотел есть. — Ты разговариваешь с голубями? — спросил Макс. — А ты нет? Странно. Это же лучшие слушатели. Не перебивают. Не дают дурацких советов. Единственное — не умеют хлопать. Но я им прощаю. Ландо засмеялся и сфотографировал Алекса с голубем на плече. — Это пойдёт в инстаграм, — сказал он. — С подписью «Мой духовный наставник». — Кто, я или голубь? — Голубь. — Справедливо. *** В кафе поблизости они зашли через пару часов, замёрзшие и голодные. То самое кафе, где Оскар впервые попробовал шоколад с маршмеллоу. Сейчас он заказал чёрный кофе. Ландо — тот самый горячий шоколад. — Как тогда, — заметил Ландо, и Оскар чуть не поперхнулся. — Ага. — Тебе не нравится шоколад с маршмеллоу? Ты его так и не попробовал больше. — Я чёрный кофе люблю. — Скучный ты, Пиастри. — Я, может, загадочный. — Загадочный и скучный — это не синонимы. — А это и не синонимы. Это антонимы. Ландо закатил глаза, но улыбнулся. В кафе было тепло, пахло кофе и выпечкой. Макс и Шарль сели рядом — плечом к плечу, касаясь бёдрами. Шарль достал блокнот и начал рисовать что-то, прижимаясь к Максу, как кошка к батарее. Макс пил американо и иногда кончиками пальцев поглаживал шею своего парня — машинально, не глядя. Просто рука сама тянулась. Оскар смотрел на это и чувствовал, как что-то ноет под рёбрами. Не от зависти — от тоски. По тому, чего у него не было. И, возможно, никогда не будет. Дверь открылась, и впустила холод. Магдалена. Она вошла так, будто не заходила в кафе, а выходила на красную дорожку. Идеальные волны тёмных волос, кожаная куртка, сапоги на каблуках, от которых каждый шаг звучал как выстрел. Ландо вскочил, как ужаленный. — Ты пришла! — Я сказала, что приду, — она улыбнулась и поцеловала его в щёку. Коротко. Дежурно. Как будто он был родственником, которого надо поприветствовать, но не хочется. Она села рядом с Ландо, напротив Оскара. — Приятно наконец познакомиться со всеми, — сказала она, обводя компанию взглядом. Её глаза скользнули по Оскару, задержались на секунду и ушли дальше. — Ландо много о вас рассказывал. Вы очень… дружные. — Спасибо, — ответил Джордж. — Мы стараемся. Магдалена заказала себе лавандовый раф.  — Ты пьёшь чёрный кофе? — спросила Магдалена, глядя на чашку Оскара. — Это вредно для желудка. Надо с молоком. — Я люблю вредное, — ответил Оскар. — Странно, — она улыбнулась той улыбкой, которая не доходила до глаз. — Я странный, — согласился Оскар. — Вы, наверное, заметили. Дальше было… немного кринжово. Магдалена говорила много. О себе. О своих картинах. О выставке, которая «вот-вот откроется, и это будет событие». О том, как её преподаватель сказал, что у неё «редкий дар». О том, что она не любит большие компании, потому что в них «много поверхностных людей». — Вы не поверхностные, — добавила она, глядя на Ландо. — Мне нравится твоя компания. Ландо просиял. Оскар заметил, как она перебивает Ландо. Не резко — мягко. Как поправляет ремень его сумки, когда он рассказывает про бейсбол. Как берёт его телефон, чтобы посмотреть время, а потом не отдаёт обратно — листает что-то, пока он говорит. Как вставляет «милый, ты не то говоришь» и поправляет его слова. Ландо не замечал. Или не хотел замечать. Алекс попытался рассказать историю про то, как однажды перепутал аудитории и два месяца ходил на лекции по астрофизике, думая, что это «Введение в культурологию». — И знаете, что самое смешное? — спросил Алекс. — Я сдал экзамен. Преподаватель посмотрел на мою работу, покачал головой и сказал: «Здесь всё неправильно с точки зрения физики, но это очень красивый бред». — Вы ходите на астрофизику вместо культурологии? — переспросила Магдалена. — Это… необычно. — Это гениально, — поправил Алекс. — Я случайно выучил чужую специальность. Если так пойдёт дальше, я через пять лет стану нейрохирургом, который ни разу не был на медицине. — Это не смешно, — сказала Магдалена. — Это просто глупо. Повисла тишина. Джордж сжал челюсть. Макс переглянулся с Шарлем. — Глупо — это когда человек не может отличить звезду от планеты, — сказал Оскар, делая глоток кофе. — А Алекс нашёл звезду. И она, кажется, называется «Джордж». Алекс фыркнул. Джордж покраснел. Магдалена посмотрела на Оскара долгим взглядом. — Вы защищаете его? — А его нужно защищать? — удивился Оскар. — Он взрослый парень. Просто у него хорошее чувство юмора. — Хорошее чувство юмора — это когда всем смешно. А тут смешно только вам. — Ну, нам и надо, — сказал Макс. — Мы его друзья. Магдалена улыбнулась той улыбкой, которая была вежливой, как надпись «спасибо за обращение» в автоответчике. — Конечно. Я не хотела никого обидеть. Ландо заёрзал. Потёр переносицу. — Она не хотела, — повторил он. — Просто она… она не привыкла к такому общению. Она художница. — Ах, художница, — протянул Алекс. — Тогда всё понятно. У меня друг — художник. Он однажды нарисовал портрет своей девушки, а она сказала, что он сделал ей нос слишком большим. Он обиделся и нарисовал ей портрет с носом, как у Буратино. Они не разговаривали две недели. А потом помирились, потому что он нарисовал её с большими сиськами. И она сказала: «Вот это похоже». Магдалена посмотрела на Алекса так, будто он только что вытер ноги о скатерть. Джордж пихнул Алекса локтем. — Что? — спросил Алекс невинно. — Это правда. Я даже фото могу показать. — Не надо, — сказал Джордж. — Ну ладно. Оскар допил кофе. Горький, чёрный. Идеальный. ***  Они разошлись через час. Магдалена ушла первой — «встреча с куратором». Ландо остался на пару минут. — Извините за неё, — сказал он. — Она просто немного… не в своей тарелке. — Ты её любишь? — спросил Алекс. Ландо удивился. — Да. Конечно. — Тогда мы будем её терпеть, — сказал Алекс. — Но если она разобьет тебе сердце, не уверен, что мы сможем склеить его обратно. — Я тебя не понимаю, — сказал Ландо. — И не надо. Иди, догоняй свою художницу. Ландо улыбнулся, помахал рукой и выбежал на улицу. Когда дверь закрылась, Алекс повернулся к остальным. — Она стерва. Извините за мой французский. — Твой французский отличный, — сказал Шарль. — И ты прав. — Она не стерва, — возразил Джордж. — Она просто… слишком много о себе думает. — Это называется «нарциссическое расстройство личности», — заметил Макс. — Вы это серьёзно? — спросил Алекс. — Не знаю, — ответил Макс. — Я не психиатр. Я философ. А философы не ставят диагнозы. Они только задают вопросы. Вот, например: «Почему Ландо этого не видит?» — Ответ, — сказал Оскар, не глядя ни на кого. — Потому что он влюблён. Когда ты влюблён, ты видишь не человека, а свою проекцию. И пока проекция не разобьётся, ты будешь думать, что это хрусталь. Все вдруг замолчали, испуганно глядя на него. Оскар встал. — Пойду я. Завтра рано вставать. — Ты в порядке? — спросил Джордж. — В полном. Это была правда. Он был в порядке ровно настолько, насколько может быть в порядке человек, который научился жить с болью. Как с фантомной конечностью — её нет, а она всё равно болит. Вечером он сидел в своей комнате. Свеча догорела до конца, но запах ванили остался — въелся в шторы, в подушку, в свитер, который он надел сегодня утром. Оскар листал ленту. Мемы. Фото Макса и Шарля — они сидели в обнимку на какой-то лестнице, и Шарль рисовал на полях конспекта портрет Макса. Макс подписал: «Мой парень — художник, а я — его муза». «Идиоты», — подумал Оскар и поставил лайк. Потом он наткнулся на сторис Магдалены. Ну как наткнулся. Он увидел уведомление, что она выложила что-то, но когда зашел на аккаунт, то там было пусто. И почему-то его это насторожило. Конечно, она могла просто сразу же удалить ее, потому что, например, не понравилась. Девчонки часто так делают. Но что-то внутри подсказывало, что здесь что-то не чисто. Он перешел в свой фейковый аккаунт, на который раньше выкладывал фотографии пейзажей. Как же было удобно, что эта девушка не закрывала свой аккаунт. История действительно была. И теперь Оскар явно понимал, что она была от него скрыта. Фото в баре. Красное вино. Дорогой интерьер. И парень — не Ландо. Дорогая рубашка. Дорогие часы. И подпись: «Спасибо за вдохновение, мой дорогой». Оскар замер. Пальцы онемели. Он увеличил фото. Рассмотрел лицо парня — ухоженное, красивое, с лёгкой щетиной. Магдалена положила голову ему на плечо. Настоящая улыбка. Не та, которой она улыбалась Ландо. «Блять», — подумал Оскар. Сердце забилось быстрее, в горле пересохло. Он сделал скриншот. Посмотрел на него. Потом удалил. Не его дело. Не его. Он открыл диалог с Ландо. Написал: «Ты как?», посмотрел на это, стёр. Написал: «Магдалена дома?» Потом стёр. Написал: «Я видел сторис твоей». И снова стёр. Закрыл телефон. Положил на стол. Открыл снова. Написал: Я:  Ландо. У тебя всё хорошо? Ландо ответил почти сразу. Ландо: Да, а что?) Мы с Магдаленой смотрим кино. Она заснула, кстати. Я сижу и боюсь шевельнуться, чтобы не разбудить)) Оскар посмотрел на экран. На эти скобочки. На этот смайлик, который Ландо поставил, даже не подозревая, что Оскар знает то, чего знать не должен. Я:  Ничего. Просто спросил. Приятных снов Ландо:  И тебе Ты хороший друг, Оскар Оскар убрал телефон под подушку. Лёг на спину. Уставился в потолок. Трещина стала больше. Как и дыра внутри. «Хороший друг, — подумал он. — Да. Я хороший друг, который хочет тебя поцеловать. И который видит, как твоя девушка обнимает другого. И который молчит, потому что если он скажет — ты перестанешь ему верить. А если промолчит — ты продолжишь быть слепым. И значит скроет от него правду. И это пиздец». Он закрыл глаза. Дождь за окном барабанил по подоконнику. Оскар слушал и считал капли. Одна. Две. Три. Четыре. На пятидесяти сбился. За стеной кто-то храпел. Где-то далеко играла музыка. А он лежал в темноте и не знал, что делать. Потому что он уже сделал всё, что мог: научился не влюбляться, не показывать, не лезть, не разрушать. Единственное, чему он не научился, — это перестать чувствовать. И это было хуже всего.