Парадокс честности

Оскар не спал третью ночь. Он лежал в темноте, уставившись в потолок с трещиной, которая за последние месяцы стала такой же привычной, как собственное дыхание. Телефон лежал рядом на подушке — он его даже не трогал, просто смотрел в стену. Но мысли всё равно крутились вокруг одного и того же. Он листал ленту, смотрел на сторис Магдалены и чувствовал, как внутри затягивается петля. Медленно, неумолимо. Не на его шее. На шее Ландо. Он выключил экран, положил телефон на тумбочку. Лёг на спину. Вдох-выдох. Не помогало. Трещина на потолке, казалось, прямо на его глазах разрасталась, также как и тревога растекалась по его телу. Он уже не понимал где заканчивается его тело, а где начинается простыня и одеяло. Голова гудела, а конечности становились все тяжелее. Организм находился на пределе своих возможностей. Оскар вырубился, погружаясь по тьму. *** В понедельник в универе Ландо сиял. Они сидели в столовой — Оскар как обычно с кофе, Ландо уплетал салат, Макс и Шарль напротив. Шарль, как всегда, что-то рисовал в блокноте, наваливаясь на плечо Макса. Ландо рассказывал, не замолкая ни на секунду: как они с Магдаленой ездили за город в выходные, как она арендовала домик с камином, как она рисовала его портрет, какой у неё талант. Его глаза блестели, он жестикулировал так рьяно, чудом не опрокидывая свой чай на собеседников. Оскар слушал, кивал в нужных местах, улыбался краешками губ. И сжимал под столом кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь. Больно — и хорошо. Хоть что-то настоящее. – Ты какой-то бледный, – заметил Ландо, наклонив голову. – Опять не спал? – Статья не дается, – соврал Оскар. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. – Забей. Пойдём сегодня в бар. Магдалена сказала, там будет весело. Её друзья организуют. Оскар хотел отказаться. Уже открыл рот, чтобы сказать «я не пойду» или «у меня дела». Но посмотрел в глаза Ландо — такие открытые, такие доверчивые, как у щенка, который тычется мокрым носом в ладонь — и понял, что не может. Не может оставить его одного с этими «друзьями», которых он даже не знает. Потому что если Оскар не пойдёт, Ландо пойдёт туда один. А Оскар будет сидеть дома и сходить с ума. Или хуже — узнает что-то потом, когда будет уже поздно. – Ладно, – сказал он. – Пойдём. *** Бар назывался «Violet». Оскар возненавидел его с порога. Слишком тёмный, слишком дорогой, слишком пафосный. Красный свет лился с потолка, превращая лица в маски. Кожаные диваны скрипели под одеждой посетителей. Пахло дешёвым парфюмом, дорогим алкоголем и чем-то приторно-сладким. Оскар чуть не закашлялся от этого запаха. Музыка пульсировала, принося ещё большую усталость и головную боль. Магдалена уже сидела в углу с компанией. Тот парень с золотыми часами был там. Оскар узнал его сразу — высокий, ухоженный, с улыбкой, которая выглядела так, будто её купили вместе с рубашкой. Он сидел рядом с Магдаленой, откинувшись на спинку дивана, и его рука лежала на подлокотнике так, что пальцы почти касались её плеча. – Это Марк, – представила Магдалена, когда Ландо с Оскаром подошли. – Мой старый друг. Мы учились в одной школе. Марк улыбнулся. У него были белые зубы и холодные глаза — такие, которые смотрят на тебя, словно пытаются прочесть, но не показывают при этом ничего. Он пожал руку Ландо — крепко, по-мужски. Потом протянул руку Оскару. Оскар пожал. И почувствовал, как ладонь Марка скользнула по его руке слишком медленно. Будто оценивая. Будто изучая. – А ты, значит, тот самый Оскар, – сказал Марк, не отпуская руку дольше, чем нужно. – Магдалена о тебе рассказывала. – Неужели? – Оскар посмотрел на Магдалену. Та отвела взгляд. Поправила волосы. Слишком быстро. – Да. Говорила, что ты слишком много времени проводишь с Ландо. Почти как ревнивая жена. Ландо засмеялся — звонко, по-своему, ничего не заподозрив. Оскар не засмеялся. Он смотрел на Марка. На его руку, которая снова легла на спинку дивана. На пальцы Магдалены, которые крутили бокал с красным вином. – Мы друзья, – сказал Оскар. – Друзья проводят время вместе. – Конечно-конечно, – Марк откинулся на спинку дивана и положил руку на спинку так, что его пальцы почти касались плеча Магдалены. – Я ничего не имею в виду. Просто делюсь наблюдениями. Они сели. Ландо — рядом с Магдаленой. Оскар — рядом с Ландо. Марк — по другую сторону от Магдалены. Рядом были ещё несколько человек, которых Оскар не запомнил, да и не собирался. Парень с длинными волосами. Девушка с пирсингом в носу. Кто-то в клетчатой рубашке. Они пили. Ландо быстро опьянел — он вообще не умел пить, хватало трёх глотков, чтобы его понесло. Он стал ещё громче, смешнее , начал обнимать Оскара за плечи и говорить, какой он лучший, какой он классный друг, как он рад, что они познакомились. Его щёки порозовели, кудри растрепались, глаза блестели. Оскар держался. Пива почти не пил — сделал пару глотков для вида, остальное стояло нетронутым. Он смотрел. Наблюдал, как Магдалена и Марк переглядываются. Постоянно. Не в открытую, но Оскар замечал. Короткие взгляды, которых хватало, чтобы понять друг друга. Как она поправляла волосы, когда он на неё смотрел. Как он чуть наклонялся к ней, когда Ландо отворачивался. Когда Ландо отвлёкся на разговор с парнем в клетчатой рубашке — что-то про футбол, про последний матч, — Марк положил ладонь на колено Магдалены. Не на секунду. На несколько секунд. Она не убрала. Даже не дрогнула. Просто продолжала улыбаться и кивать, будто ничего не происходит. Оскар встал. Слишком резко. Ландо дёрнулся. – Пойду проветрюсь, – сказал Оскар. Голос был спокойным, хотя внутри всё кипело, как в кастрюле, которую забыли на плите. – Я с тобой, – сказал Ландо, но Оскар положил руку ему на плечо. Легко. Останавливая. – Сиди. Я быстро. Он вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо — влажный, пахнущий мокрым асфальтом и чужим табачным дымом. Оскар прислонился к стене, закрыл глаза, вдохнул глубоко. Раз. Два. Пять. Десять. Не помогало. Он дышал. Считал. Сжимал кулаки в карманах куртки. Он так сильно любил Ландо, так не хотел причинять ему боль. Он знал, что должен что-то сделать, должен как-то уберечь, но понимал, что вряд ли это всё кончится хорошо для их дружбы. Через минуту дверь открылась, выпустив клуб тёплого, спёртого воздуха, Магдалена вышла следом, зажигала сигарету, прикуривая дрожащими пальцами. – Ты чего такой напряжённый? – спросила она, выдыхая дым в сторону. – Не нравится тебе Марк? – Не нравится, как ты на него смотришь, – отрезал Оскар. Потому что врать больше не было сил. Не было сил притворяться, что он слепой. Магдалена замерла на мгновение, но тут же опомнилась, взяв себя в руки. Она в удивлении подняла брови, криво усмехаясь. – Что за бред, а? У тебя, может, проблемы? – Прекрати этот цирк, я не дурак. Я предупреждаю. – О чём? Оскар повернулся к ней. Встал так близко, что она могла разглядеть тени под его глазами — те самые, от которых он не мог избавиться уже месяц. Столько же, сколько длилась эта история. – О том, что если ты сделаешь ему больно, я найду способ сделать тебе больнее. Я не знаю как. Но найду. Она посмотрела на него. Её улыбка сползла с лица, как старая маска, которую снимают после праздника. На секунду Оскару показалось, что он увидел её настоящую — не ту, которую она показывала Ландо, а ту, которая пряталась за идеальным макияжем и дорогими вещами. – Ты странный, – сказала она. – Ландо говорил. Но я не думала, что настолько. – Лучше бы ты думала о том, что делаешь. Он развернулся и пошёл обратно. Не оглянулся. – Оскар, – окликнула она. Он не обернулся. – Ты ему скажешь? На секунду, всего лишь на секунду он замешкался. Хотелось ей врезать. Теперь она уже даже не скрывалась. Жаль, что Оскар не бьёт людей. Тем более девушек. У него не было никакого желания отвечать ей. Он вернулся в бар. Ландо сидел один — его собеседник куда-то делся, наверное, в туалет или на танцпол. Марка не было. Магдалена всё ещё курила на улице. Ландо крутил в руках пустой бокал и смотрел в стену. Пьяный, потерянный, красивый — в красном свете бара его лицо выглядело как фотография из прошлого, которую жалко выбросить. – Оскар, – сказал он, когда Оскар сел рядом. Голос был чуть заплетающимся, тёплым. Глаза смотрели с такой доверчивой нежностью, что у Оскара защемило под рёбрами. – Ты не представляешь, как я рад, что ты здесь. Без тебя я бы сошёл с ума. – Ты и так сойдёшь, – тихо сказал Оскар. – Если не начнёшь смотреть по сторонам. – Что? – Ландо не понял. Или не расслышал сквозь музыку и вино. Его уши покраснели, ресницы слипались. – Ничего. Пей воду. Ты пьян. Ландо послушно взял стакан с водой, который Оскар пододвинул к нему. Сделал глоток. Потом ещё один. Оскар смотрел на Магдалену, которая вернулась в зал и снова села на своё место. Слишком близко к Марку. Слишком близко. Её рука коснулась его запястья, когда она брала бокал. Оскар знал, что должен сказать. Прямо сейчас. Встать, вытащить Ландо из этого бара, увести домой и рассказать всё. Про Марка. Про их взгляды. Про то, как его рука лежала на её колене. Но Ландо смотрел на него пьяными счастливыми глазами и улыбался. И Оскар не мог. Он не мог разрушить это счастье. Даже если оно было ненастоящим. Даже если оно было построено на лжи. Потому что он боялся. Боялся, что Ландо выберет не его. Боялся, что Ландо обвинит его во лжи. Боялся потерять то, чего у него никогда не было. И промолчал. Снова. *** В следующий четверг всё рухнуло. Оскар шёл по коридору универа, перебирая в голове статью, которую надо было сдать до пятницы — про что-то неважное, про экологию или про культуру, он уже забыл, — и вдруг увидел Ландо. Тот сидел на подоконнике в конце коридора. Один. Сжался в комок, обхватив колени руками, и смотрел в телефон. Вернее, сквозь телефон. Экран давно погас, а он всё смотрел. Не замечал никого. Оскар подошёл. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. – Ты чего? Ландо поднял голову. Глаза у него были красные. Не просто заплаканные — опухшие, воспалённые, как будто он не спал всю ночь. Как будто выплакал всё, что можно было выплакать, и теперь смотрел на мир сквозь мутную пелену. – Она не пришла, – сказал он. Голос сел, как будто он не разговаривал несколько дней. – У нас была встреча. Мы договорились позавтракать в том кафе на углу. Она сказала, что заболела. Горло, температура, не может выйти из дома. Я поверил. Он засмеялся — сухо, горько, без капли веселья. – А когда я проходил по коридору, то услышал, как её одногруппницы обсуждают её новую сторис с каким-то очень горячим мажором. Сторис, которую я, блять, не видел. Честно, я не хотел верить, но всё равно как идиот подлетел к ним и заглянул в телефон. И они ничего не выдумывали. Он замолчал. Смотрел в стену. Пальцы его сжимали телефон так, что побелели костяшки. Всё вскрылось само собой. Ландо увидел настоящее лицо своей любимой девушки. И теперь он разбивается вдребезги. Оскар сел рядом. Сердце колотилось где-то в горле. В груди стало тесно, как будто рёбра сжимались, не пуская воздух. – Ты уверен? – спросил он. Хотя знал ответ. Знал уже несколько недель. – Я не слепой, Оскар. – Ландо повернулся к нему. В его глазах была боль. Не злость — боль. – Я просто притворялся, что верю в её проекты, постоянную занятость. Думал, это пройдёт. Думал, она любит меня. Думал, я ей нужен не только как живая игрушка. Он сжал телефон и убрал его в карман. – Ландо... – начал Оскар, но Ландо перебил. – Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты видел. Все видели. Кроме меня. Потому что я не хотел видеть. Оскар молчал. Потому что это была правда. И она жгла, как кислота. – Я дурак, – сказал Ландо. – Она использовала меня. Знаешь, она говорила, что ей очень нравятся такие маленькие обезьянки, но родители никогда не позволяли ей завести такую. И говорила, что я похож на милую обезьянку. Я был игрушкой в её руках. Милой. Забавной. Одноразовой. Он усмехнулся. Криво. Горько. – Ты не дурак, – сказал Оскар. Голос дрогнул, но он взял себя в руки. – Ты просто верил. – Это одно и то же. Ландо закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Сначала мелко, потом сильнее. Он давил в себе всхлипы, но они всё равно вырывались наружу — глухие, рваные, как у раненого зверя. Оскар не выдержал. Не думая, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его тело, как он пытается сдержаться и не может. Ландо пах холодом и чем-то сладким — тем же самым, чем пахла ванильная свеча в комнате Оскара. – Она не стоит твоих слёз, – сказал Оскар в его макушку. – А кто стоит? – Ландо поднял голову. Глаза мокрые, красные, опухшие — и они смотрели прямо на Оскара, не отводя взгляда. – Ты? Ты стоишь? Ты был рядом всё это время. Ты видел, как я страдаю, и ничего не сказал. Ты тоже меня использовал? Оскар отшатнулся. Словно пощёчину получил. Словно его ударили в грудь, откуда вышибло весь воздух. – Что? – Ты знал. Ты знал про Марка. Я видел твоё лицо в баре. Ты смотрел на них так, будто они уже трахались прямо перед тобой. Ты знал и молчал. Оскар встал. Не злился. Ему было больно — но не за себя. За Ландо. За то, что тот был прав. За то, что он, Оскар, действительно промолчал. – Я молчал, потому что ты был счастлив, – сказал он. Голос предательски дрогнул. – Потому что если бы я сказал, ты бы не поверил. Или поверил и возненавидел меня за то, что я разрушил твою сказку. – А теперь я ненавижу тебя за то, что ты не разрушил её раньше! – Ландо вскочил с подоконника. Его голос эхом разнёсся по коридору. В конце коридора кто-то обернулся, но Ландо не замечал никого. – Я мог бы уже прийти в себя! Мог бы не тратить на неё столько чувств, Оскар! Я любил её. Я правда любил. А она трахалась с Марком у меня за спиной. И ты знал. И молчал. Оскар встал. Лицо его было белым, как бумага. – Ты прав, – сказал он. – Я молчал. И это была моя ошибка. Но я молчал не потому, что мне было всё равно. А потому что я боялся тебя потерять. – А теперь ты меня потерял, – сказал Ландо. Его шаги гулко отдавались в коридоре, пока не стихли за поворотом. Оскар остался стоять. Один. В пустом коридоре, пахнущем хлоркой и старыми книгами. Мимо проходили люди — кто-то задел плечом, кто-то спросил «всё в порядке?», кто-то просто мелькнул пятном. Он не ответил. Не видел их. Он достал телефон. Пальцы дрожали. Написал Джорджу: «Всё плохо». Рассел появился рядом через пятнадцать минут, весь запыханный и встревоженный. – Что случилось? – выпалил он, хватая Оскара за плечи. – Ландо узнал про Магдалену. – Оскар сглотнул. – И сказал, что я его потерял. – Он не это имел в виду, – сразу сказал Джордж. – Имел. И правильно сделал. – Оскар посмотрел на Джорджа пустыми глазами. – Я молчал. Я трус. – Ты не трус. Ты хотел как лучше. – Хотел как лучше, а получилось как всегда. – Оскар с хрипом выдохнул. – Я люблю его, Джордж. Давно. С того дня, как он попросил сломать ему нос. И я ничего не сделал. Ничего. Даже когда она изменяла, я просто стоял и смотрел. Кивал. Улыбался. Пил свой чёртов кофе. Джордж обнял его. Крепко. Оскар не плакал — он просто стоял, уткнувшись в плечо друга, и чувствовал, как внутри что-то рассыпается на мелкие осколки. Он всё ещё слышал крики Ландо, видел его слезы, вызыванные не только изменой Магдалены, но и предательством лучшего друга. – Всё наладится, – сказал Джордж. – Дай ему время. – А если не наладится? – Тогда я пойду и объясню ему, какой ты идиот. – Джордж отстранился, заглянул в лицо. – Я скажу: «Ландо, ты дурак, если думаешь, что Оскар хотел тебе зла. Он хотел, чтобы ты улыбался. Даже если эти улыбки были не для него». И он поймёт. Оскар усмехнулся. Слёз не было. Только пустота. Такая огромная, что, казалось, в ней мог поместиться целый город. Как будто у него из груди вырвали что-то очень важное, жизненно необходимое. И эта дыра все больше разрасталась. *** Вечером он сидел дома. Один. В комнате горел настольный свет, за окном шёл дождь, и капли барабанили по подоконнику. Телефон молчал. Экран не загорался. Оскар взял его, посмотрел на диалог с Ландо — последнее сообщение было от вчера: «Спокойной ночи» от Ландо, смайлик-луна. Оскар еле выдавил из себя: «Спокойной». Он написал Ландо. Я: Я не хотел сделать тебе больно. Прости. Если захочешь поговорить — я здесь Положил телефон на стол. Прошло пять минут. Десять. Полчаса. Телефон не пиликнул. Оскар лёг на кровать. Всё ещё пахло ванилью — свеча догорела до конца, но запах въелся в шторы, в одеяло, в подушку. Он перевернул подушку на другую сторону. Всё равно пахло. «Идиот, — подумал он. — Ты идиот, Пиастри». Он так и не уснул. Под утро закрыл глаза на полчаса, но сон не пришёл — только какая-то липкая темнота без снов. Наутро пришло сообщение из инсты. Оскар схватил телефон, сердце заколотилось где-то в горле. Но это был не Ландо. Конечно, ему ведь перестал нравиться интерфейс уже очень давно. Babymag: Ты ему всё рассказал? Он меня бросил. Из-за тебя. Я знаю, что это ты. Ты всегда хотел его себе. Ты, урод, теперь доволен? Оскар посмотрел на экран. Чертова шлюха. Прочитал сообщение два раза. Три. Потом нажал «Заблокировать». И убрал телефон в карман. Потом написал Ландо ещё раз: «Я здесь. Когда захочешь». Ответа не было. *** Прошёл день. Два. Три. Оскар ходил на пары, сидел в столовой, пил чёрный кофе, делал вид, что всё нормально. Видел Ландо в коридоре несколько раз — тот отводил взгляд и проходил мимо. Однажды Ландо шёл с кем-то из своей группы, заметил Оскара и буквально свернул в другую сторону. Как будто Оскар был заразным. Как будто одно его присутствие могло причинить боль. Оскар не останавливал. Не окликал. Потому что не имел права. Джордж пытался поговорить с Ландо. Подошёл на перемене, положил руку на плечо, сказал: «Эй, Ландо, нам надо поговорить». Ландо посмотрел на него пустыми глазами и ответил: «Не лезь». Оскару передавали всё это. Он кивал и не комментировал. Он чувствовал боль, пронзающую тело насквозь. *** На четвёртый день Оскар сидел в столовой один. Все уже разошлись — Макс с Шарлем ушли на пару, Джордж куда-то сорвался. Оскар допивал остывший кофе — горький, тёплый, почти неприятный, — и смотрел в окно. За стеклом шёл мелкий дождь. Люди бежали с зонтами. Кто-то смеялся. Жизнь шла своим чередом. Он уже собрался уходить, поставил кружку на поднос, встал. И вдруг кто-то сел напротив. Он поднял голову. Ландо, выжатый как лимон, с растрёпанными кудрями — он, видимо, не расчёсывал их уже несколько дней. В той же худи, что была на нём в первый день их знакомства, — серая, с потрёпанным воротником. Губы дрожали. Руки были сжаты в кулаки на коленях. Он смотрел на Оскара долго. Так долго, что Оскар успел сосчитать удары собственного сердца. – Ты был прав, – сказал наконец Ландо. Голос его был сухим, тихим, сломленным. – Она оказалась сукой. Ты знал это с самого начала. – Я не знал, – сказал Оскар. – Я подозревал. Но не знал точно до бара. – Почему не сказал? – Потому что ты её любил. А правда — это больно. Я не хотел делать тебе больно. – Ты тоже сделал мне больно, – сказал Ландо. Не обвинительно. Констатация факта. – Я знаю. – Оскар сцепил пальцы на столе. – И мне жаль. Ландо смотрел на него. Долго. Потом выдохнул — так, будто выталкивал из себя всё, что накопилось за эти дни. – Я не ненавижу тебя, – сказал он. – Я просто не знаю, как с тобой теперь быть. Ты видел меня дураком. Ты знал, а я нет. Это стыдно. – Ты не дурак. – Оскар наклонился вперёд. – Ты человек. Люди ошибаются. – А ты нет? – Ошибаюсь. Каждый день. – Оскар замолчал. Потом добавил: – Самая большая ошибка — что я не сказал тебе о Марке. И... Он запнулся. Слова застряли где-то в горле, как косточка. – И о том, что ты мне нравишься. С того самого дня. – Что..? Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, но он старался сжать ладони как можно крепче, впиваясь в них ногтями, оставляя маленькие полумесяцы. Он не собирался говорить это сейчас, не должен был раскрывать все карты своему лучшему другу, которому сейчас была необходима поддержка, а не признание в чувствах. Слова вырвались сами по себе, не желая больше оставаться не озвученными. Ландо замер. Кружка, которую он подносил ко рту, застыла на полпути. Его глаза расширились. – Что? – повторил он. Но голос был уже другим. Не гневным. Не растерянным. Шокированным. – Ты мне нравишься, – не желая брать слова назад, пробормотал Оскар. – Не как друг. Как парень. Я хотел сказать раньше, но ты был с Магдаленой. А потом ты был зол на меня. А сейчас... я не хочу больше врать. Ни тебе, ни себе. Ландо поставил кружку на стол. Аккуратно. Слишком аккуратно, как будто боялся, что она разобьётся. – Ты шутишь, – нахмурился он. – Не шучу. – Оскар, это не смешно. – Я и не смеюсь. Ландо смотрел на него так, будто видел в первый раз. Его лицо менялось — удивление, страх, растерянность. А потом стало пустым. Совсем пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель. – Ты поэтому молчал? – спросил он тихо. – Поэтому не говорил про Марка? Потому что хотел, чтобы мы расстались? – Нет, – встрепенулся Оскар. – Я молчал, потому что боялся сделать тебе больно. Это всё. Ты был счастлив. Я не имел права это разрушать. – А сейчас не боишься? – Боюсь, но я не мог больше держать это в себе. Ландо встал. Стул неприятно скрипнул по полу. – Ландо, – Оскар тоже встал. – Подожди. Пожалуйста. – Нет. – Ландо отступил на шаг. – Нет, Оскар. Не надо. Ты... ты мой друг. Мой лучший друг. Я не могу... – Я ничего не прошу, – сказал Оскар. – Я просто сказал правду. – А я не хотел её слышать. – Ландо схватил рюкзак. – Извини. Я не могу сейчас. Он почти сорвался на бег, сбивая студентов, испуганно оглядываясь назад, словно боялся, что Оскар начнёт его преследовать. Дверь столовой закрылась за ним с глухим стуком. Оскар не побежал за ним. Стоял и смотрел на закрытую дверь. Джордж, который оказывается всё это время сидел за соседним столом, делая вид, что читает конспект, подошёл через минуту. Его лицо было бледным. – Сказал? – спросил он. – Сказал. – Ëбаный пиздец. Такие ругательства от своего друга Оскар слышал достаточно редко – если точнее, то никогда. Видимо ситуация оказалась куда хуже, чем Оскару, находящемуся в состоянии аффекта, казалось. – Я предупреждал, – сказал Джордж. – Не сейчас. Слишком рано. – Когда было бы не рано? – спросил Оскар. – Через год? Через десять лет? Он бы всё равно ушёл. – Не факт. – Факт. – Оскар сел обратно на стул. – Я его потерял. Окончательно. Джордж сел рядом. Не обнял. Просто сидел, плечом к плечу. – Он одумается, – сказал Джордж. – Не одумается. Я видел его лицо. Он в шоке. Но не в хорошем шоке. В том, после которого люди исчезают. Джордж не ответил. Потому что знал — Оскар прав. *** Ландо не появлялся три дня. Не писал. Не отвечал на звонки. Он все так же продолжал избегать его как прокаженного. Только теперь он даже не отводил взгляд – это было не нужно, ведь он даже не смотрел. Он не видел, как разрушается Оскар. Не видел, как тёмные круги под глазами стали ещё темнее, как кожа потеряла свой здоровый цвет, серея с каждым новым утром всё сильнее. Джордж пытался поговорить с Ландо на перемене. Подошёл, сказал: «Эй, ты чего творишь? Ты ведёшь себя как ребёнок». Ландо посмотрел сквозь него — буквально сквозь, как будто Джорджа не существовало, — и ушёл. – Он псих, – сказал Джордж, когда вернулся к Оскару. – Я ему говорю, а он смотрит на меня как на пустое место. – Я же говорил, – ответил Оскар. – Меня для него больше не существует. – Он игнорирует всех, кто с тобой связан. – Это пройдёт. – Не пройдёт, если ты ничего не сделаешь. – А что я сделаю? Побегу за ним? Упаду на колени? Он не хочет меня видеть. Я не буду навязываться. Джордж вздохнул. Оскар не смотрел на него. Он смотрел в окно, за которым шёл дождь. *** На пятый день Макс не выдержал. Он нашёл Ландо у спортзала — тот стоял один, прислонившись к стене, и листал телефон. Вернее, делал вид, что листает. На самом деле он просто водил пальцем по экрану, не глядя. – Слушай, – сказал Макс, подходя. – Ты вообще в своём уме? – Отойди, Макс, – ответил Ландо, не поднимая головы. – Нет. – Макс встал напротив, скрестив руки на груди. – Ты ведёшь себя как последний мудак. Оскар тебе правду сказал. Да, неудобно. Да, неожиданно. Но он твой друг. Он помогал тебе, когда ты просил нос сломать. Он к твоему отцу пришёл и правду сказал. А ты теперь его игнорируешь, потому что он посмел в тебя влюбиться? Ландо поднял голову. Глаза злые — не красные, не заплаканные, а именно злые. Твёрдые. – Ты не понимаешь, – попытался уйти он. – Объясни. – Он мне как брат. – Ландо сжал телефон в руке. – А теперь я не знаю, как с ним разговаривать. Каждое его слово будет для меня теперь... я не знаю. С подтекстом. Каждый взгляд — с намёком. Я не могу притворяться, что ничего не знаю. – Это твои проблемы, – сказал Макс. – А не его. Он ничего не сделал плохого. Он просто сказал, что чувствует. А ты ведёшь себя как ребёнок, который обиделся на правду. Ландо сжал челюсть. Жевалки заходили ходуном. – Отвали, Макс. – Отваливаю. – Макс развернулся, но на полпути остановился. – Но ты подумай. Хорошо подумай. Потому что если ты потеряешь Оскара — ты потеряешь не просто друга. Ты потеряешь того, кто был рядом, когда никого не было. Когда ты боялся, что отец убьет тебя, когда ты просил сломать себе нос, потому что не мог больше врать — он был рядом. А ты сейчас отворачиваешься. Запомни это. Макс ушёл. Ландо остался стоять под дождём. Оскар видел это из окна библиотеки на втором этаже. Видел, как Ландо стоит неподвижно, как вода стекает по его куртке, как он не уходит. И ничего не сделал. Вечером он сидел у Джорджа в комнате. Алекс принёс пиццу — две огромные коробки, одну с пепперони, другую с грибами. Макс с Шарлем пришли с вином — Шарль нёс бутылку красного, Макс — белого. Все собрались, чтобы поддержать Оскара. Но он чувствовал себя не героем, не жертвой, а жалким экспонатом в музее «Как не надо поступать». – Хватит на меня смотреть, – сказал он, отодвигая тарелку с пиццей. – Я не болен. – Ты выглядишь очень плохо, родной, – заметил Шарль, разливая вино. – У тебя нездоровый цвет лица, ты похож на ходячий труп. – Спасибо. Ты тоже. – Я серьёзно. – Шарль сел рядом. – Ты похудел. Не спишь? – Сплю. – Врёшь. – Может быть. Алекс разлил вино. Джордж сел рядом с Оскаром и тихо сказал: – Он написал мне сегодня. Оскар дёрнулся в неверии. – Кто? – Ландо. Спросил, как ты. Сердце пропустило удар. Оскар почувствовал, как к горлу подкатывает ком. – И что ты ответил? – Сказал, что ты держишься. – Джордж помолчал. – Он сказал: «Передай, что я не злюсь. Просто не знаю, что делать». – Передал? – Передал. – Джордж допил вино. – Ты хочешь что-то ему сказать? – Нет. – Оскар взял бокал. – Если он захочет — сам напишет. – Упрямый. – Это не упрямство. Это гордость. Или страх. Не знаю. Они выпили. Шарль рассказал, как Макс вчера чуть не поджёг кухню, пытаясь приготовить круассаны по рецепту из ютуба. Макс покраснел и сказал, что это была диверсия — масло само задымилось. Алекс засмеялся и начал рассказывать историю про своего кота, который однажды спихнул с полки банку с мукой. Оскар улыбнулся. И подумал, что хорошо, что есть эти люди. Даже если Ландо больше нет. *** На десятый день Оскар шёл по коридору и увидел Ландо. Тот стоял у окна в конце коридора. Один. Смотрел на улицу, на дождь, на мокрые кроны деревьев. Его плечи были опущены, руки висели вдоль тела. Он выглядел уставшим. Постаревшим на несколько лет. Немногим лучше Оскара. Оскар хотел пройти мимо — как делал последние дни, не глядя, не останавливаясь, делая вид, что они незнакомцы, — но Ландо окликнул. – Оскар. Он остановился. Как вкопанный. – Что? Ландо подошёл. Медленно. Остановился в двух шагах. Не ближе. – Ты как? – спросил он. Голос был тихий. Не злой. Не обиженный. Просто уставший. – Нормально, – сказал Оскар. Как всегда. – Не похоже. – А как должно быть похоже? – Оскар посмотрел на него. В глаза. Впервые за десять дней. – Ты меня игнорируешь десять дней. Я думал, ты вообще решил забыть, что я существую. – Я не забыл. – Ландо опустил взгляд. – Я просто... не знал, что сказать. – Мог бы сказать «нет». Или «Оскар, ты хороший, но я не такой». Или что угодно. Кроме молчания. Ландо поднял глаза. – Я боялся, – сказал он. – Я подумал, что если скажу «нет», ты перестанешь быть моим другом. – А если бы сказал «да»? – спросил Оскар. – Ты бы перестал бояться? Ландо смотрел на него. В его глазах была боль. Не та, которую он прятал, а та, которую наконец позволил себе показать. – Я не могу сказать «да», Оскар. – Его голос дрогнул. – Ты мне нравишься. Но не так. Ты мой друг. Самый лучший. Я не хочу тебя терять. Но и не могу притворяться, что чувствую больше, чем есть. Оскар кивнул. Один раз. Медленно. – Я понял, – сказал он. – Спасибо за честность. Он развернулся и пошёл. Не побежал. Не ускорил шаг. Просто пошёл, как ходят после похорон — медленно, тяжело, каждое движение даётся с трудом. Спина прямая. Руки в карманах. – Оскар! – крикнул Ландо. – Мы останемся друзьями? Оскар не обернулся. – Не знаю, – сказал он. – Спроси меня через месяц. Он вышел на улицу. Дождь кончился. Небо было серым, но где-то вдалеке пробивался луч солнца — слабый, жалкий, почти безнадёжный. Оскар дышал. Сжимал кулаки в карманах куртки. И не плакал. Потому что плакать было уже не о чем. Всё, что он мог потерять, он уже потерял. А то, что осталось — это его собственное сердце, которое всё ещё билось. Которое всё ещё страдало от невзаимной любви, от боли, что он причинил этому кудрявому мальчику, с глазами цвета осеннего неба. Теперь он понимал, что это за цвет. Такой же непостоянный как небо в разную погоду. Пустота исчезла, приведя за собой режущую на части боль. Страшно хотелось напиться, накуриться какой-нибудь дряни и сгинуть где-нибудь далеко отсюда. Жаль, что у Оскара было слишком много планов на эту жизнь. Дома он достал телефон. Я: Всё кончено. Он сказал "нет". Друзьями не будем. Я так решил Через минуту пришёл ответ. Жена Албона: Ты уверен? Я: Нет. Но другого выхода нет Он выключил телефон. Лёг на кровать. В комнате всё ещё пахло ванилью — запах въелся в стены, в шторы, в одеяло, в подушку. Оскар перевернул подушку. Потом снова перевернул. Потом встал, снял наволочку, убрал подушку в шкаф. Ванильный запах остался в комнате. Никуда не делся. Оскар лёг на голый матрас. Закрыл глаза. Словно в кино, перед глазами мелькали флешбеки – как его затолкали в туалет и попросили врезать, как он сидел непозволительно близко, вырисовывая синяк, как пил отвратительно сладкий горячий шоколад, как смеялся в столовой в большом кругу друзей, как на вечеринке… Как ему хотелось вернуть время назад, не ходить на грёбаную вечеринку, посидеть в комнате вместе с Ландо, листая его странные рекомендации в тиктоке. Но он не мог. Никто не мог этого сделать. Значит по какой-то причине так должно было случиться, значит Ландо не был предназначен ему самой судьбой. Слеза скатилась по его щеке, впитываясь в ткань матраса. Ему было плевать. Он устал держать эти чувства под контролем, выпуская лишь крупицы. Сейчас он был абсолютно один наедине со своими мыслями. Ноющая боль пронзила висок, и он сжал кожу на бедре, лишь бы это наконец прекратилось. Он никогда не хотел жить в драме, но сейчас оказался главным героем.