Парадокс честности

Прошёл ещё месяц, и Оскар перестал считать дни, потому что это было бесполезно — они всё равно тянулись как жвачка. Он просто жил: учился, встречался с друзьями, смеялся над дурацкими шутками Алекса, спорил с Максом о том, какой альбом лучший у любимых рок-групп, и смотрел, как Шарль рисует делает наброски в своем новом скетчбуке, который ему подарил Макс.  Вроде бы всё вернулось на круги своя — почти. Ландо больше не сидел с ними за одним столом, не писал в общий чат и не предлагал никуда пойти. Иногда они пересекались в коридорах, и тогда Ландо вежливо кивал, а Оскар отводил взгляд в сторону, будто на стене были ответы к тесту по экономике. Никто не заговаривал первым и не пытался ничего исправить — возможно, потому что все уже поняли, что исправлять тут нечего и лучше просто переждать, как пережидают грозу.  Джордж, конечно, не удержался и спросил однажды: «Ты уверен, что это правильное решение?». Оскар ответил, что это не решение, а просто жизнь, и сам понял, что врёт. Это было решение, причём твёрдое: он решил, что лучше совсем не видеть Ландо, чем видеть его весёлым и беззаботным, в то время как внутри у Оскара всё кипело и разваливалось на куски. Сначала после их разговора в столовой он чувствовал пустоту, потом тоску, а где-то на третьей неделе тоска неожиданно превратилась в глухую, тягучую злость. Оскар вдруг начал замечать, как его бесит голос Ландо — слишком громкий, слишком счастливый — когда тот разговаривал в столовой с какими-то парнями из своей группы. Ландо смеялся, закидывая голову, и Оскар думал: как он может смеяться, когда меня тут просто разрывает на части от одного его присутствия? Рациональная часть понимала, что Ландо не обязан страдать — он просто не ответил взаимностью, и это не преступление, а просто невезение. Но рациональная часть молчала, когда Оскар до боли сжимал вилку или ручку, и она противно скрипела под пальцами. Шарль заметил это первым, потому что они сидели рядом на философии — общей паре, где собирались несколько групп. Ландо находился в двух рядах впереди и чуть левее, и Оскар весь семинар сверлил взглядом его затылок, делая вид, что слушает лекцию про категорический императив. — Ты смотришь на него, — шепнул Шарль, не поворачивая головы. — Нет, — таким же шёпотом ответил Оскар. — Смотришь. И не моргаешь. Это уже пугает не только меня, но и девушку сзади, которая думает, что ты гипнотизируешь кудри. — Я просто задумался о гегелевской диалектике, — огрызнулся Оскар, но уголок губ предательски дёрнулся. — Врёшь, — констатировал Шарль беззлобно. — Да, — согласился Оскар. — Но не лезь. Шарль, к его счастью, не лез, но Оскар заметил, как он переглянулся через ряд с Максом и как Макс понимающе пожал плечами. Чуть позже пришло сообщение от Джорджа: «Шарль сказал, ты себя ведёшь странно. Что случилось?». Оскар не ответил, потому что не знал, что сказать. «Я ненавижу парня, который мне отказал, потому что проходя мимо него, я все еще чувствую запах его ванильного шампуня, без которого я не могу спокойно дышать» — звучало слишком патологично даже для него.  Он буквально заставлял себя возненавидеть Ландо всем естеством. Оскар знал, что ненавидеть куда проще, чем страдать от тупой ноющей боли в области сердца. Раньше, когда его обижали слова отца о том, что он ничего в жизни не добьется, если будет не стараться, что останется таким же никчемным, никому не нужным школьником, то он пытался не плакать. Он не жалел себя, закрываясь ото всех — он просто начинал ненавидеть своего отца, переводить все свои эмоции в злость, потому что так было легче. Он не плакал, не чувствовал боли, только всепоглощающую агрессию, которая утихала гораздо быстрее, чем если бы он плакал и накручивал себя. Наверное, так же работало бы и здесь. Но у него не было настоящих причин ненавидеть кудрявого. Он всего лишь не ответил на его чувства. Он мог злиться, ведь Ландо давал в их дружбе двусмысленные намеки, был слишком нежным. А потом сказал, что Оскар всего лишь друг. Ну да, конечно, друг. С друзьями себя так не ведут.  На физре в один из понедельников они играли в волейбол, и Оскар ненавидел волейбол с той же силой, с какой когда-то Ландо ненавидел бейсбол. Слишком много прыжков, слишком мало реальных передвижений по площадке и слишком много возможностей опозориться перед всем потоком. Преподаватель, как назло, разделил группы случайным образом, и Оскар оказался в одной команде с Шарлем и ещё двумя молчаливыми парнями с экономического, остальных он не знал, а Ландо — в другой, через сетку. — Пожалуйста, не убивай его, — попросил Шарль, когда они выходили на площадку. — Я даже не думал об этом, — соврал Оскар с максимально невинным лицом. — Ты смотришь на него так, будто он сделал что-то непоправимое, Оск. Умоляю, успокойся, он не твой враг.  — Он разбил меня вдребезги, Шарль. Конечно он мой враг.  Шарль только вздохнул и пошёл на свою позицию. Оскар играл агрессивно — бил по мячу со всей силы, отчего тот улетал далеко за пределы площадки, прыгал выше головы и несколько раз получил от преподавателя замечания, на которые не обращал никакого внимания. Ландо на другой стороне тоже играл, но откровенно плохо: промахивался, путал ноги, пару раз чуть не упал, растопырив руки, и каждый раз, когда ошибался, смеялся — нервно, громко, так, что эхо разносилось по спортзалу. Именно этот смех и стал последней каплей. Оскар поймал себя на мысли, что готов перепрыгнуть через сетку и заткнуть его чем-нибудь тяжёлым, момент — и мяч, отбитый Ландо куда-то в стену, отскочил точно в плечо Оскару. Сильно. Достаточно сильно, чтобы наконец слегка отрезвить Оскара. Только вот он словно ждал этого всю пару, чтобы наконец сорваться.  — Случайно, — крикнул Ландо через сетку, поднимая руки в извинительном жесте.  — Да ну? — громко ответил Оскар, потёр ушибленное место и почувствовал, как внутри закипает злость. — Случайно, конечно. Как и всё остальное. — Что ты имеешь в виду? — Ландо нахмурился. — То и имею. Ты всегда делаешь вид, что всё случайно. Случайно нашёл девушку. Случайно меня игнорировал месяц. Случайно врезал мне мячом. У тебя жизнь — сплошная случайность. Ландо побледнел, а по спортзалу прокатился приглушённый гул — остальные игроки начали замечать, что происходит что-то неладное. Оскар не собирался выяснять отношения при всех. Ну точнее, он этого не планировал. Само как-то вырвалось. С этим Ландо все выходило из-под контроля.  — Оскар, прекрати, — сказал Ландо тихо, но твёрдо. — Не надо при всех. — А почему не при всех? Боишься, что кто-то увидит твоё настоящее лицо? — Оскар сам не узнавал свой голос — он стал каким-то чужим, скрипучим и злым. — Или ты до сих пор думаешь, что мы можем притворяться, будто ничего не было? — Я ничего не думаю, — Ландо шагнул ближе к сетке. — Я просто хочу, чтобы мы оба успокоились. — А я не хочу успокаиваться! — рявкнул Оскар, и преподаватель уже открыл рот, чтобы вмешаться, но Оскар его не слушал. — Я хочу, чтобы ты наконец понял, какого это, когда тебя водят за нос и делают вид, что ты ничего не значишь. Слова этом отскакивали от стен, также как и несчастный мячик, неверно принятый Ландо. Ландо толкнул его в грудь — не сильно, скорее от бессилия. Но пол был скользким, и Оскар не удержался, поехал кроссовками и неуклюже рухнул на спину, больно ударившись копчиком. На секунду в зале повисла тишина — даже преподаватель замер со свистком во рту. — Норрис, — взревел Оскар, медленно поднимаясь и отряхиваясь. Голос у него сел, но внутри всё горело ледяным огнём. — Ты сейчас пожалеешь. Он не думал, просто сделал шаг, буквально пролетел под сеткой и с разворота ударил Ландо в живот — не в лицо, конечно не в его прекрасное лицо. Удар был не смертельным и не особо сильным, но Ландо всё равно согнулся пополам и отшатнулся, врезаясь спиной в одногруппника и замер с широко раскрытыми глазами. — Ты с ума сошёл? — выдохнул он, стараясь как можно скорее разогнуться и приготовиться к драке. — Нет, — ответил Оскар, тяжело дыша. — Просто надоело быть удобным и понятным. Я не такой, понял? Я злой и дурацкий, и я хочу, чтобы ты это наконец увидел. Дыхание у обоих сбилось, у Оскара все еще стояла пелена перед глазами. Дальше была суета: подбежавший преподаватель, громкий свист, крики «оба в медпункт» и долгий путь по коридору, когда они шли, не глядя друг на друга. В медпункте сели на разные кушетки — оба запыхавшиеся, злые, но такие живые. Медсестры не было: на двери висела мятая табличка «Перерыв на обед», и никто не знал, как долго этот перерыв продлится. — Ну и зачем? — спросил Ландо, массируя живот. — Все это?  Драка, ссора, твои крики. Ты сам себя со стороны видел? Это было страшно. — А ты себя видел, когда целовался со своей Магдаленой у меня на глазах? — огрызнулся Оскар, хотя внутри уже понимал, что перегибает палку. — Тоже было страшно. Но ты же не спрашивал, хочет ли кто-то на это смотреть. — Я не знал, что ты смотришь. И не мог знать о твоих чувствах.  Оскар хотел перебить его, хотел снова врезать, ведь химию между ними видели абсолютно все. И не понять было просто невозможно. Видимо теперь, возможно было уже все. Или скорее Ландо просто был немного тупым.   — А надо было знать. — Оскар провёл рукой по лицу, чувствуя, как медленно отпускает напряжение. — Ты всегда делал вид, что я просто друг. Просто Оскар, который помогает с химией и слушает про бейсбол. А я не просто. Я уже давно не просто. Ландо молчал, глядя в окно, и Оскар подумал, что сейчас он снова скажет что-нибудь уклончивое, вроде «давай останемся друзьями», и они опять разойдутся по разные стороны баррикад. Но Ландо вдруг повернулся к нему и сказал то, чего Оскар совсем не ожидал: — Я тоже скучаю. По тому, как ты пил мой дурацкий шоколад и говорил, что это гадость. По нашим перепискам. По тому, как ты улыбался, когда думал, что я не вижу. Я не хочу, чтобы между нами была только эта злость и эти пустые коридоры, где мы делаем вид, что не знакомы. — Это не вернётся, — хмуро сказал Оскар, хотя внутри у него что-то дрогнуло, оттаяло и начало потихоньку отогреваться. — То, что было раньше. Я уже не смогу быть просто твоим другом, который молчит и терпит. Я буду злиться, буду беситься и огрызаться. Ты готов к такому? — Не знаю, — честно ответил Ландо. — Но я готов попробовать. Потому что без тебя — слишком тихо. И я не вывожу эту тишину. Оскар посмотрел на него долгим взглядом и почувствовал, как кулаки сами собой разжимаются. В груди по-прежнему горело, но теперь это было похоже не на пожар, а на тусклый, почти домашний огонь, который можно контролировать. — Ладно, — сказал он наконец. — Я реально не могу без тебя, Норрис. Быть вдали от тебя, видеть как ты смеешься с кем-то другим, просто меня, блять, убивает. Давай попробуем. Но если ты снова начнёшь делать все те двусмысленные вещи, что и раньше, зная теперь о моих чувствах, я уйду. Насовсем. И не ищи меня потом. — Договорились, — Ландо кивнул и, помолчав, добавил: — А сейчас можешь перестать сверлить меня взглядом? — Не могу, — усмехнулся Оскар, и это была первая почти настоящая усмешка за последние недели. — Я теперь буду постоянно на тебя смотреть, не могу отказывать себе в таком удовольствии.  Ландо не смутился, лишь слегка раздраженно закатил глаза. Теперь их общение приобретало немного другой характер. И как будто ему начинало это нравиться.   — Ладно. Я, пожалуй, пойду. У меня ещё пара, а ты уже всё прогулял. — Это ты меня ударил, между прочим, — напомнил Ландо, вставая и поправляя футболку. — Ты первый начал. — Ты меня спровоцировал. — А ты повелся. Они вышли из медпункта почти одновременно, и в дверях слегка столкнулись плечами. Оскар не отодвинулся, и Ландо тоже не отступил. — Завтра увидимся? — спросил Ландо негромко. — Увидишь, — усмехнулся Оскар. — Я теперь от тебя не отстану. — Это угроза? — Обещание. И они разошлись в разные стороны по длинному университетскому коридору. Оскар шёл, сунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри медленно, но верно отпускает. Не до конца — ещё было больно, ещё злился, ещё помнил каждое слово отказа, — но теперь хотя бы появилась какая-то надежда, похожая на слабый свет в конце тоннеля. Просто быть рядом уже неплохо. «Как есть — это тоже хорошо.» Он отлично помнил ту фразу, сказанную Ландо. Вряд ли он вдруг влюбится в Оскара. Но зато самому Оскару наверняка будет проще привыкнуть к их общению, и чувства угаснут сами собой.  Вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок, он достал телефон и увидел сообщение.  Норрис Как твоё плечо? Я: Нормально. У тебя синяк будет. Красивый, как тот, что я рисовал тебе в первый раз Норрис Традиция. Скажу отцу, что теперь ты реально мне врезал Оскар усмехнулся и уже хотел отложить телефон, но пришло ещё одно сообщение:  Норрис Ты сегодня был страшным. Но я рад, что мы поговорили. Спокойной ночи, Оск Оскар долго смотрел на экран, потом написал:  Спокойной ночи, Норрис. И давай без драк в ближайшее время. А то нас с тобой из универа выгонят  Норрис:  Договорились. Но если ты снова начнёшь сверлить меня взглядом на философии, я не отвечаю за себя Я:  А я и не перестану. Теперь будешь жить с этим) Легкий флирт, которым было пропитано каждое сообщение, словно вдыхал в Оскара новую жизнь. Это не было так нежно и слащаво как раньше, а теперь очень даже по-настоящему. Хотя Ландо по ту сторону экрана наверняка закатывал глаза на такие сообщения от Пиастри. Эти чувства очень изменили Оскара — он не знал, навсегда ли теперь стал таким, вернутся ли те самые контроль и анализ любой ситуации, ведь теперь он действовал необдуманно, совершал неожиданные для себя вещи — черт возьми, Оскар, который не бьет людей, сегодня врезал парню, в которого по уши влюблен. А еще при всем потоке начал выяснять с этим же парнем отношения. Ну… Это было сильно. И кстати очень странно, что Джордж ему еще не позвонил и не прилетел в комнату — Шарль наверняка уже ему нажаловался. Хотя какой хороший друг не сделал бы этого в такой стремной ситуации?  Вдруг Оскар вспомнил, что сегодня Джордж вместе с Алексом поехали смотреть квартиру для совместной аренды. Все-таки их соседи подняли бунт, не желая больше на ночь сваливать в соседние здания общаги, что было под запретом.  Он выключил телефон, убрал его под подушку и закрыл глаза. Сегодня ванилью не пахло. Оскар выкинул свечи, проветрил комнату и перестирал все постельное. Все-таки для его психики, постоянное даже такое присутствие Ландо, было слишком.  «Я всегда думал, что хорошо разбираюсь в людях, — усмехнулся он про себя, проваливаясь в сон. — Но Ландо — он как этот дурацкий запах ванили. От него невозможно избавиться, даже если очень хочешь. И, кажется, я больше не хочу. Я просто хочу, чтобы он был рядом. Потому что без него слишком тихо. И эта тишина убивает быстрее любых ссор».