Парадокс честности

Они не стали друзьями — по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывали в это слово раньше, когда могли болтать до трёх ночи, сидеть на кровати Оскара и слушать, как за окном шумит ветер, а потом Ландо засыпал первым. Теперь всё было иначе, и Оскар долго не мог подобрать названия этому новому состоянию. Джордж окрестил его «перемирием», Макс — «странным цирком», а Алекс выдал ёмкое: «Вы как кошка с собакой». Ландо появился снова через две недели после драки на физре. Оскар конечно же ввёл своих друзей в курс дела: Шарль говорил, что это ничем хорошим не кончится, по крайней мере для Оскара, Алекс наоборот топил за эту идею и даже поспорил с Максом на двадцать долларов, что Ландо не сможет устоять перед Оскаром. На такой неожиданный немного для всех поворот Джордж лишь по-братски хлопнул Оскара по плечу, поддерживая. Может Пиастри и не всегда принимал правильные решения, но Джордж всегда видел, что они приводили к хорошему результату. Никто Ландо не задавал вопросов, никто не требовал объяснений — просто Джордж написал в общий чат: «В пятницу кино у меня, приходите с пиццей», и Ландо ответил коротким «ок», а Оскар промолчал, но в пятницу пришёл, потому что не прийти значило признать, что ему страшно, а Оскар давно решил, что бояться он больше не будет. Они сидели на разных концах дивана, и между ними оставалось ровно столько места, чтобы туда мог поместиться ещё один человек. Ландо пришёл с пиццей «Маргарита», а Оскар принёс сэндвичи с лососем — потому что любил рыбу, в отличие от Ландо, который при одном упоминании о ней морщился, как от зубной боли. Оскар это помнил и, наверное, специально взял сэндвич с собой, чтобы поиздеваться, но виду не подавал. Фильм был тот ещё ужас — какой-то боевик, где герои произносили пафосные фразы в паузах между взрывами. Алекс комментировал каждую сцену так громко, что Шарль затыкал ему рот попкорном, а Макс с Джорджем спорили о том, кто из актёров красивее смотрится в побитом состоянии. Оскар и Ландо почти не разговаривали — только иногда их взгляды случайно встречались, и Оскар тут же отводил глаза, делая вид, что изучает этикетку на бутылке с колой. Ближе к ночи, когда пицца была съедена, а сэндвич Оскара так и лежал нетронутым — он всё откладывал его на потом, — Оскар поймал себя на мысли, что смотрит на Ландо, который смеётся над какой-то шуткой Алекса, и думает о том, как сильно ему не хватало этого звука. Он тут же мысленно дал себе подзатыльник и пошёл мыть кружки, чтобы занять руки. Со временем они научились разговаривать — не о важном, о пустяках: о погоде, об учёбе, о том, что в столовой испортили кофе. Ландо рассказывал про свою новую страсть к фотографии, про то, как он бегает по утрам, и даже про попытки освоить гитару, на которой, по словам Оскара, он играл «как ёжик на барабанах», потому что аккорды путал, а ритм выдерживал только случайно. — А ты вообще не играешь, — огрызался Ландо, — так что твоё мнение никому не всралось! — Зато я не мучаю соседей своим творчеством, — парировал Оскар. — Ты мучаешь меня своим вечным молчанием. Это тоже вид искусства. — Привыкай, — пожимал плечами Оскар, и Ландо зло улыбался, но почему-то не прекращал разговор. Эта игра стала их новым способом общения — постоянные подколы, язвительные замечания и нарочитое безразличие, за которым оба прятали слишком много. Джордж называл их «старичками, которые женаты сто лет и уже ненавидят друг друга», Макс сравнивал с парой голодных котов, которые шипят, но делят одну миску, а Шарль просто рисовал их карикатуры, где Оскар всегда выходил с чашкой чёрного кофе, а Ландо — с большим красным сердцем на свитере, отчего Оскар каждый раз мрачнел, а Ландо краснел до ушей, чего Оскар почему-то не замечал или, может, не хотел замечать. Однажды в столовой они снова сели друг напротив друга, и Оскар, как обычно, заказал чёрный кофе — такой горький, что от одного запаха у нормальных людей сводило скулы — и сэндвич с лососем, потому что рыбу он обожал и считал, что нормальный завтрак без рыбы — это не завтрак. Ландо в это время пил горячий шоколад из автомата, и эта приторная сладость всегда вызывала у Оскара приступ брезгливости, хотя где-то в глубине души он помнил, как однажды попробовал и ему не показалось противно — но в этом он не собирался признаваться даже под пыткой. — Вечно ты ешь эту гадость, — сказал Ландо, скривившись, когда Оскар откусил от сэндвича. — Она же воняет на всю столовую. — Это свежий лосось, а не гадость, — ответил Оскар, смакуя. — У него, между прочим, омега-три жирные кислоты, полезно для мозга. — Твоему мозгу уже ничто не поможет, — оскалился Ландо. — А рыба — это полный пиздец. Мокрая, склизкая, и пахнет... даже не спрашивай чем. Рассадник микробов. — А твой шоколад — это преступление против зубов, — не остался в долгу Оскар, кивая на кружку Ландо, где поверх коричневой жидкости плавали белые островки маршмеллоу. — Ты бы ещё зефир в суп добавил. — Зато у меня нет рыбного привкуса во рту, — Ландо демонстративно отхлебнул шоколад. — И вообще, чёрный кофе — это напиток стариков и преподавателей, которые уже потеряли вкус к жизни. — А горячий шоколад — это напиток пятилеток, которые боятся горечи, — отрезал Оскар. Они сверлили друг друга взглядами, и вокруг них уже начала собираться их небольшая компания — Алекс с Джорджем увлечённо наблюдали, Макс с Шарлем делали вид, что читают конспекты, но на самом деле слушали, затаив дыхание. — Хватит, — сказал Алекс, когда Оскар назвал шоколад жидким сахаром для сладкоежек. — Вы как дети, честное слово. А ну прекратили, а то сейчас начнёте кидаться едой. — Он первый начал со своей рыбой, — сказал Ландо, кивая на Оскара. — А ты первый начал со своим десертом, — парировал Оскар, хотя на самом деле причиной спора был даже не сэндвич и не шоколад, а то, как Ландо смотрел на него, когда думал, что никто не видит, — и этот взгляд был слишком тёплым для человека, который месяц назад сказал ему «нет». — Давай, — вдруг сказал Ландо, пододвигая к Оскару свою кружку. — Попробуй. Может, наконец поймёшь, что сахар — это не враг. — Я не буду это пить, — сказал Оскар, хотя внутри уже всё ёкнуло. — Боишься, что все здесь увидят, что тебе понравится? — Боюсь, что меня стошнит прямо здесь, и это испортит твою идеальную репутацию. — Оскар, ты и так мою репутацию уже давно испортил, — сказал Ландо, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то странное — не злость, не обида, а какая-то усталая честность. — Ладно. Тогда давай сюда свой лосось. Посмотрим, кто из нас прав. Он выхватил из рук Оскара сэндвич и откусил огромный кусок, даже не поморщившись, хотя Оскар знал, как Ландо ненавидит рыбу. Ландо жевал, глядя прямо в глаза Оскару, и на его лице не было ни боли, ни отвращения — только упрямство. — Ну как? — спросил Оскар, когда Ландо проглотил. — Отвратительно, — сказал Ландо, но каким-то голосом, который говорил обратное. — Как и всё, что ты любишь. — Я вообще-то тебя люблю, — ответил Оскар, и это прозвучало настолько автоматически, что он сам не понял, как эти слова вырвались наружу. Повисла тишина на секунду, а потом Ландо нервно рассмеялся, и все вокруг засмеялись, и Оскар понял, что это была просто шутка, просто очередной щелчок по носу из их бесконечной игры. — Оскар, выплюнь, — сказал Джордж, имея в виду, наверное, шоколад, который Оскар всё-таки отхлебнул из кружки Ландо. Оскар не выплюнул. Проглотил. И почувствовал, что это всё ещё гадость, но почему-то не противно — как и его дурацкая любовь к человеку, который сидит напротив и улыбается так, будто ничего не случилось. Это стало их новой нормой — постоянные подколы, опасные шутки, слова, которые могли значить всё или ничего, и никто вокруг не понимал, есть ли между ними хоть что-то настоящее или это просто способ не сойти с ума. Оскар замечал, как Ландо краснеет, когда речь заходила о «красивом лице», как он замирает на долю секунды при случайных прикосновениях и как смотрит на Оскара в те редкие моменты, когда думает, что его никто не видит. Однажды после пары они шли по коридору и о чём-то спорили — кажется, о фотографии, которую Ландо хотел куда-то отправить, но не знал, как обработать. Оскар слушал вполуха, потому что думал о том, как сильно Ландо жестикулирует, когда увлекается, и как его кудри прыгают в такт движениям, и как от него пахнет ванилью, без которой он уже Ландо не представлял. — Ты вообще слушаешь? — спросил Ландо, заметив, что Оскар не реагирует. — Слушаю. — Повтори последнее слово. — Композиция, — наугад сказал Оскар, и ему повезло — Ландо как раз говорил про композицию. — Умный, — буркнул тот без злости. — А ты нет, — не удержался Оскар. — Зачем тебе эта фотография, если ты и так постоянно на людей пялишься? — Я не пялюсь, я наблюдаю. Это называется съёмка с натуры. — И что ты наблюдаешь сейчас? Ландо остановился, повернулся к Оскару, и они оказались слишком близко — достаточно, чтобы почувствовать этот ванильный запах, который, казалось, преследовал Оскара везде, даже на парах по журналистике, где никакой ванили и быть не могло. — Тебя, — сказал Ландо, глядя прямо в глаза. — Ты сегодня злой. Даже злее, чем обычно. — Я всегда злой, — ответил Оскар, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз, — просто иногда лучше получается это скрывать. — Раньше ты был добрым, — сказал Ландо, и в его голосе не было издёвки. — Раньше я был дураком, — отрезал Оскар, хотя сам понимал, что это звучит слишком резко, даже для него. — Добрым дураком, который верил, что всё можно исправить, если просто сказать правду. — А теперь? — А теперь я просто злой дурак, который знает, что правда не всегда помогает. Ландо продолжал смотреть на него, не отводя взгляда, и Оскар чувствовал, как в этом взгляде смешивается что угодно — злость, растерянность, даже какая-то странная нежность, которую Ландо, наверное, сам не осознавал. — Ты не изменился, — сказал Ландо. — Ты просто прячешься. — А ты? — спросил Оскар, вдруг почувствовав, что это не просто игра, а момент, когда можно сказать правду, если хватит смелости. — Ты прячешься? Ландо отвернулся первым. Пошёл дальше по коридору, и Оскар двинулся следом, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле и как тяжело дышать после одного короткого взгляда. — Хороший вопрос, — сказал Ландо через минуту, не оборачиваясь. — Я подумаю над ответом. — Подумай, — согласился Оскар. — У тебя есть время до конца дня. — А если я не успею? — Ландо всё-таки обернулся, и на его лице появилась та самая полуулыбка — осторожная, почти виноватая, но тёплая. — Тогда я задам новый, — сказал Оскар. — У меня их много. Ландо усмехнулся и покачал головой, и они вышли на улицу, где светило холодное зимнее солнце, а воздух был прозрачным и колючим, как хорошо заточенный нож. Оскар шёл домой и думал о том, что между ними теперь нет ни любви, ни дружбы, ни вражды — есть какой-то странный электрический ток, который заставляет сердце биться быстрее, когда Ландо просто стоит рядом, когда они обмениваются этими дурацкими подколами. Он не знал, что с этим делать, и, честно говоря, не очень хотел знать. Вечером, когда он уже лёг в кровать и уставился в потолок, пришло сообщение. Норрис: Ты сегодня спросил, прячусь ли я. Ответ: да. Как и ты. Спокойной ночи Оскар долго смотрел на экран, перечитывая эти короткие слова, потом набрал: «Спокойной ночи», и отключил телефон. «Он тоже прячется, — подумал Оскар, глядя на лунный свет, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. — Может быть, даже сильнее, чем я. Вопрос только — от чего. От себя? От меня? От того, что было, или от того, что могло бы быть? И когда это наконец кончится?» Ответа не было, и он уснул, а во сне опять был волейбол, ванильный запах и чьи-то руки, которые тянулись к нему, но так и не касались. Как всегда. Они сидели на философии, и Оскар в очередной раз поймал себя на том, что не слушает лекцию, а смотрит на затылок Ландо, который находился через два ряда слева. Он увидел несколько родинок на его шее, и в тот же миг захотелось провести по ним кончиками пальцев, прочертить невидимую линию, чтобы получилось созвездие — а в следующую секунду разозлился уже на себя за эту мысль, потому что она была из разряда тех, которые он обещал себе не допускать. Ландо повернул голову — не к Оскару, а к кому-то сбоку, и мелькнула его профиль с чуть приоткрытыми губами, а потом он улыбнулся, и Оскар с такой силой сжал ручку, что она жалобно хрустнула. Шарль, сидевший рядом и, казалось, погружённый в конспект, толкнул его локтем в бок и шепнул, не поворачивая головы: — Ты дышишь. — Все дышат, — таким же шёпотом огрызнулся Оскар, хотя сам чувствовал, что дышит он слишком часто и слишком громко, будто только что пробежал стометровку. — Ты слишком громко дышишь, — уточнил Шарль, и в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. — Как будто бежишь марафон или увидел привидение. Выдохни уже наконец. Оскар выдохнул, медленно, с усилием, и откинулся на спинку стула, пытаясь изобразить хотя бы видимость спокойствия. Прикрыл глаза. Это не очень помогло – перед глазами предстал улыбающийся Ландо. — Отвали, — сказал он беззлобно, скорее по привычке. — Не отвалю, — Шарль наконец повернулся к нему и смотрел с тем особым выражением, которое означало, что он ничего не пропускает. — Ты сам не свой. Опять. — Я всегда свой. — Нет, — Шарль покачал головой, и уголок его губ дёрнулся. — Раньше ты хотя бы делал вид, что слушаешь. А теперь просто смотришь на него так, будто хочешь либо убить, либо трахнуть. Успокойся, мы на лекции, а не в спальне. Оскар поперхнулся воздухом и почувствовал, как щёки начинают гореть. — Мудак, — прошипел он, но Шарль только хмыкнул и вернулся к своему конспекту, оставив Оскара наедине с мыслью, что, возможно, в этой шутке было больше правды, чем хотелось бы признавать. Оскар снова посмотрел на Ландо — тот уже не улыбался, а листал телефон с видом человека, которому откровенно скучно, и это тоже бесило. Бесило, что он здесь, что он дышит, что у него эти дурацкие кудри, которые выбиваются из-под капюшона, что он не ушёл навсегда, а остался, и теперь приходится сидеть через два ряда и делать вид, что между ними ничего не было. Лекция наконец кончилась. Оскар собрал вещи с такой поспешностью, будто аудитория горела, и встал, готовый сбежать, но Шарль перехватил его за локоть. — Сегодня собираемся у Макса поесть пиццу, — сказал он таким тоном, будто не напоминал, а утверждал очевидный факт. — Ты придёшь? — Приду, — буркнул Оскар, не глядя на него. — Ландо будет, — добавил Шарль, и в его голосе проскользнуло что-то вроде предупреждения. — Я знаю. – Снова будешь нервничать? — Я не боюсь пиццы, — ответил Оскар и сам не понял, что имел в виду. Шарль усмехнулся и покачал головой. Они вышли из аудитории, и Оскар сразу увидел Ландо — тот стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику, и кого-то ждал. Заметив Оскара, Ландо кивнул, и Оскар кивнул в ответ — коротко, сухо, без намёка на улыбку, потому что если бы он сейчас улыбнулся, то не смог бы объяснить даже самому себе, что бы это значило. *** Вечером у Макса было тесно, как всегда — небольшая общажная комната, которую он делил с соседом, появлявшимся раз в две недели, и которая вмещала всех только в том случае, если никто не вставал одновременно. На полу, поджав ноги, сидели Джордж с Алексом и о чём-то спорили, на диване расположились Макс и Шарль, причём Шарль почти лежал на нём, играясь с пальцами его руки и почти мурлыча. Оскар пришёл первым, взял кусок пиццы с пепперони и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Ландо появился через десять минут, в руках у него были две бутылки колы. Он молча протянул одну Оскару. — Я не пью колу, — сказал Оскар, хотя на самом деле он её пил, просто сейчас ему хотелось возразить из принципа. — Пей, — Ландо сунул бутылку ему прямо в руки. — Она сладкая. Тебе не хватает глюкозы. — С чего ты взял? — Ты вечно злой, — Ландо пожал плечами с таким видом, будто объяснял очевидное. — Злым людям не хватает сахара. Это наука. — Иди ты, — сказал Оскар, но бутылку не отставил, а поставил рядом с собой на пол, чтобы забрать потом. Ландо усмехнулся и сел напротив — не рядом, не на диван, а именно напротив, чтобы смотреть в лицо, и это было выбором, который Оскар не мог не заметить. Они ели в компании шумных друзей. Джордж рассказывал, как Алекс вчера решил порадовать его ужином и чуть не поджёг кухню, потому что положил сковороду с маслом на включённую конфорку и ушёл читать новости. Алекс оправдывался громко и неубедительно, утверждая, что виновата не его невнимательность, а дешёвая сковородка, которая не выдерживает нормального нагрева. Макс ржал так, что чуть не подавился пиццей, а Шарль, не поднимая головы, нарисовал карикатуру на Алекса в фартуке и с огнетушителем. Оскар не слушал. Он смотрел на Ландо — на то, как тот жуёт, как облизывает пальцы от соуса, как смотрит в ответ, и в этом безмолвном переглядывании было что-то такое, от чего сердце начинало биться быстрее, хотя разум твердил, что это глупо и опасно. — Чего уставился? — спросил Ландо, не прекращая жевать. — Думаю, как ты можешь есть эту пиццу с ананасами, — медленно сказал Оскар, кивая на кусок в руке Ландо. — Это извращение. — Ананасы — это вкусно, тем более это Джордж её заказал, — возразил Ландо, откусывая с вызовом. — Ананасы — это фрукты, — наставительно произнёс Оскар. — Пицца — это сыр и колбаски. Они не должны встречаться, это противоречит законам природы. И с тем, что у Джорджа отвратительный вкус, я уже давно смирился. — Ты слишком консервативен, — парировал Ландо, и в его глазах заплясали чёртики. — А ты слишком безвкусен, — не остался в долгу Оскар. — А ты — зануда, — Ландо повысил тон, но это была игра, и оба это знали. — А ты — ребёнок, который не может съесть нормальный ужин без десерта в виде сладких кусочков. — А ты — старик, который ворчит на всё, что моложе его. — А ты — идиот, — сказал Оскар, и в этот момент Ландо открыл рот, чтобы ответить, но Джордж, устав от их перепалки, бросил в них скомканной салфеткой и попал Оскару в лоб. — Хватит! — рявкнул он. — Вы как старые бабки на лавочке. Ешьте молча, пока мы вас не выгнали. — Он первый начал, — тут же сказал Ландо, ткнув пальцем в Оскара. — Ты первый начал с ананасами, — парировал Оскар. — Заткнитесь оба, — подал голос Макс с дивана. — Или я реально вас выгоню. Они замолчали, но продолжали смотреть друг на друга — зло, упрямо, с каким-то странным азартом, как будто это соревнование, кто дольше не моргнёт. Оскар чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое и злое одновременно, и думал: «Это не ненависть, нет. Но он бесит меня до чёртиков. Бесит тем, что сидит здесь, тем, что жуёт эти дурацкие ананасы, тем, что смотрит так, будто мы играем во что-то, чего я не понимаю». *** Через неделю у них была физра — настольный теннис, который Оскар любил за скорость и агрессию, за возможность бить со всей дури и не думать ни о чём. Преподаватель разбил на пары, и, конечно, Оскару достался Ландо — судьба явно издевалась. — Без драк, — предупредил преподаватель, внимательно глядя на них обоих. — Я не дерусь, — сказал Оскар с максимально невинным видом. — Ага, в прошлый раз он просто был не в себе, — буркнул Ландо, беря ракетку и выходя к столу. Они начали играть. Оскар подавал с такой силой, что мяч свистел в воздухе, и Ландо едва успевал реагировать. Счёт быстро стал 3:1 в пользу Оскара, и он чувствовал, как азарт поднимается откуда-то из живота, смешиваясь со злостью и ещё чем-то, чему он не давал названия. — Ты сегодня медленный, — бросил Оскар, когда Ландо в очередной раз промахнулся. — Я выжидаю, — ответил Ландо, сжимая ракетку. — Выжидают трусы, — усмехнулся Оскар. Ландо зло улыбнулся и выиграл следующее очко, потом ещё одно, и счёт стал 5:4, они оба запыхались, и остальные пары уже закончили и ушли на передышку. Оскар смотрел на раскрасневшиеся щёки Ландо, на пот, который скатывался по виску, на то, как он кусает губу, готовясь к подаче, и внутри что-то щёлкнуло — не то решение, не то срыв. — Знаешь, — задумчиво произнёс он, когда Ландо подбросил мяч для подачи, — у тебя такая сильная шея. Ландо замер. Мяч упал на стол, отскочил на пол и покатился под соседнюю скамейку. — Что? — переспросил он, и его голос сел от неожиданности. — Я сказал: у тебя сильная шея, — повторил Оскар, смакуя каждое слово. — Такая натренированная, мышцы так сексуально натягиваются, когда ты наклоняешь голову. Ландо покраснел так, что даже уши стали пунцовыми. Он открыл рот, но не смог выдавить ни звука. — Я подаю, — сказал Оскар и ударил. Мяч пролетел мимо Ландо, который даже не пошевелился. — 6:4, — констатировал Оскар. — Ты пропустил. — Ты... это... — Ландо не мог связать два слова, и это выглядело одновременно и забавно, и как-то слишком интимно. — Сосредоточься, — посоветовал Оскар с притворным сочувствием. — Неужели тебя можно выбить из колеи одним комплиментом? Ландо сжал ракетку так, что побелели костяшки. Следующую подачу он отбил со всей дури, отправив мяч в аут, а потом ещё одну, и преподаватель свистнул, объявляя победу Оскара со счётом 8:4, потому что Ландо просто не мог больше играть — он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Оскара так, будто хотел убить. — Он жульничал, — выдавил Ландо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я ничего не нарушал, — сказал Оскар, опуская ракетку. — Я просто сказал правду. Ландо бросил ракетку на стол и вышел из спортзала, с силой хлопнув дверью. Оскар остался стоять, чувствуя, как колотится сердце, и пытаясь понять, зачем он это сделал. — Ты псих, — сказал Джордж, подходя к нему. — Знаю, — ответил Оскар, не отрывая взгляда от двери. — Зачем ты это сделал? — Не знаю, — честно сказал Оскар. — Просто захотелось. — Он теперь не будет разговаривать с тобой неделю, — предупредил Джордж. — Его проблемы, — пожал плечами Оскар, хотя внутри уже поселилась липкая тревога. — И твои тоже, — заметил Джордж. Оскар не ответил. Он вышел из спортзала, но Ландо уже и след простыл. В раздевалке было пусто, пахло хлоркой и мокрыми полотенцами. Оскар сел на скамейку, уронил голову на руки и попытался успокоить дыхание. «Что я делаю? — спросил он себя. — Я сказал ему про шею. Зачем? Чтобы выиграть? Чтобы увидеть, как он краснеет? Чтобы доказать, что я ещё могу на него влиять? Идиот. Я идиот». Но внутри у него всё горело — что-то живое и горячее, что отказывалось затихать. *** Вечером Ландо написал в общий чат: «На этой неделе меня не будет. Дела». Джордж спросил, какие дела, но Ландо ответил: «Личные», и на этом разговор затих. Оскар видел, как Макс напечатал «Из-за Оскара?», но потом стёр и написал просто «Ок», и это молчание было даже красноречивее любых вопросов. Оскар долго смотрел в экран, потом открыл личный диалог с Ландо и нажал на звонок. Ландо снял почти в ту же секунду. — Ты обиделся? — Нет, — выдохнул он. — Тогда почему не придешь? — Потому что не знаю, как с тобой быть, он глубоко вздохнул, и Оскар представил его уставшее выражение лица. – Ты то злой, то говоришь комплименты. Я не понимаю, чего ты хочешь. Оскар задержал дыхание, потом ответил. — Я хочу играть в теннис. — Врёшь. — Может быть. Но это всё, что я могу сейчас сказать. — Отстань. Мне надо подумать. Оскар усмехнулся на эти слова, а потом с коротким выдохом продолжил. — Думай. Я подожду. Ландо сбросил. Оскар выключил телефон, лёг на кровать и уставился в потолок. Новая подушка пахла стиральным порошком и ничем больше — запах ванили исчез вместе с той, старой, которую он выбросил ещё месяц назад. «Хорошо, — подумал он, чувствуя, как усталость медленно затягивает его в сон. — У меня есть время. Подумать о том, зачем я это делаю. О том, почему мне нравится видеть его красным. Почему я жду, когда он разозлится. Почему он всё ещё здесь, даже когда мы не разговариваем». Ответов не было. И он уснул. А наутро Ландо сидел на философии на своём обычном месте, через два ряда слева. Оскар — на своём. Ландо не обернулся. Оскар смотрел на его затылок, на его кудри, на его шею. Он не знал, чем это кончится, и, честно говоря, боялся даже предполагать. Но одно он знал точно: лучше так, чем ничего. Лучше эта дурацкая игра, злые взгляды и стучащий по столу мяч, чем пустота и тишина в общей столовой, где они раньше рассуждали об отношениях Макса и Шарля. Он выдохнул и открыл конспект. Реакция Ландо на его слова и действия изменилась. Вряд ли он начал ненавидеть Оскара за это и хотел перестать дружить. Уж те красные щеки на физре это подтверждали. Оскар запрещал себе надеяться, но, черт возьми, ему казалось, что он уже очень близко к кульминации. Оставалось дожать самую малость, и кто Оскар такой, чтобы сдаваться в самом конце?