Парадокс честности

Сессия кончилась, и вместе с ней закончилось то странное напряжение, которое держало всех на игле последние три недели. Экзамены сдавали по-разному: кто на четвёрки, кто на тройки, кто на грани нервного срыва, когда уже плевать на оценки, лишь бы это дерьмо прекратилось. Джордж вышел из аудитории белый как мел, прислонился к стене и выдал: «Всё, я больше никогда в жизни не буду учиться, ухожу в таксисты, буду возить пьяных студентов и слушать их бред». Алекс обнял его, похлопал по спине и пообещал купить ему шарф, чтобы тот не мёрз в машине и выглядел стильно — при этом Алекс улыбался так, будто Джордж только что сделал ему предложение руки и сердца. Макс и Шарль вышли, держась за руки, с таким видом, будто только что вернулись с войны, и теперь главное — не потерять друг друга в толпе. Оскар сдал последний предмет — философию, которую он, как ни странно, почти уважал за умение задавать вопросы, на которые нет ответов, — и вышел на крыльцо. Он ожидал облегчения, но вместо него пришла странная, тягучая пустота. Не когда радуешься и готов бежать куда-то сломя голову, а когда не знаешь, что делать со своим временем и как заполнить тишину, которая вдруг образовалась в расписании и в голове. Ландо, кстати, тоже сдал, Оскар видел его в коридоре — Ландо разговаривал по телефону, улыбался наверное отцу на том конце, жестикулировал свободной рукой, и его кудри прыгали в такт движениям. Оскар прошёл мимо, не замедляя шага, и Ландо его не заметил — или сделал вид, потому что последние недели они оба стали профессионалами в искусстве непринуждённого игнорирования. Эмоциональные качели Оскар ненавидел, но поделать ничего не мог, так как чувствовал, что иногда не может остановить себя в своем агрессивном флирте. Да и Ландо наверняка был рад такой передышке — явно устал постоянно краснеть.  Джордж, отойдя от экзаменационного шока, предложил: «Давайте съездим куда-нибудь, за город. У родителей Алекса есть дом, там тихо, никого, можно пить и не париться». Идея была настолько очевидно правильной, что все согласились, даже Ландо, который в последнее время появлялся в компании только по большим праздникам с видом человека, готового сорваться с места в любой момент. Дом родителей Алекса находился в паре часов езды от города, в глубине небольшого лесного массива. Дорога вилась между соснами и берёзами, и Оскар всю дорогу смотрел в окно, слушая, как Алекс и Джордж спорят о лучшем рецепте пиццы — Алекс отстаивал неаполитанскую, Джордж утверждал, что римская тоньше и хрустящее, и поэтому она объективно лучше. Оскар не слушал — он смотрел на мелькающие деревья и думал о том, что скоро они с Ландо окажутся в одном доме, и будут дышать одним воздухом и делать вид, что между ними ничего не происходит. «Мы оба дураки, — подумал он, когда лес наконец расступился и показался дом. — И уже три месяца доказываем это друг другу и всем остальным». Дом оказался именно таким, как описывал Алекс: деревянный, срубленный из толстых брёвен, тёмно-коричневых от времени и дождей, с большой верандой, оплетённой диким виноградом, и черепичной крышей, на которой местами рос мох. Внутри всё было по-старинному добротно: скрипучие половицы, низкие потолки с балками, огромный камин из тёмного камня в гостиной и запах сушёных трав, который, казалось, въелся в стены за много лет. Повсюду висели старые детские фотки в деревянных рамах, с выцветшими лицами, которых Оскар не знал. Ну кроме маленького Алекса,  конечно.  Из окон открывался вид на сад, заросший, но не запущенный, с яблонями и кустами сирени, которая уже отцвела и теперь стояла густой тёмной зеленью. За садом начинался лес — сосны и берёзы, перемешанные с рябиной, а в низине, чуть в стороне, поблёскивала гладь небольшого пруда. Место казалось отрезанным от всего остального мира, и Оскар вдруг остро почувствовал, что здесь может случиться что угодно — что здесь, в этой тишине и отдалении, ему придётся либо наконец разобраться с тем, что между ними происходит, либо навсегда это похоронить. И это предчувствие одновременно пугало и заставляло сердце биться быстрее. Спальных комнат было четыре — три маленькие и одна чуть побольше, на втором этаже, с окном, выходящим в сад. Оскар присмотрел себе самую крошечную, в конце коридора, где можно было бы спрятаться от всех, если станет совсем невмоготу. Но Джордж, как только они занесли вещи, объявил с таким невинным лицом, что даже ангелы бы не поверили: «Ты с Ландо живёте в одной, остальные разобрали». Как случайным образом оказалось, та спальня, которую он заприметил, была забита всяким хламом и закрывалась на ключ. Оскар посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось всё, что он думает о друзьях и их своднических затеях. — Это случайность, — сказал Джордж, разводя руками. — Ты специально, — ответил Оскар. — Да, — честно признался Джордж, и его улыбка стала ещё шире. — Но тебе же не страшно, правда? Или слишком страшно? Признайся, у тебя поджилки трясутся. Оскар не удостоил его ответом — развернулся и зашёл в комнату. Это место было явно предназначено для гостей: сюда можно было поселить кого угодно. Две кровати стояли вдоль противоположных стен, между ними расположилось небольшое окно, за которым виднелись верхушки яблонь. На тумбочке, будто издеваясь, стояла маленькая свечка с запахом ванили — должно быть, ее припер сюда Джордж заранее, чтобы поиздеваться. Оскар схватил её и с раздражением выкинул в мусорное ведро в углу. «Всё, хватит, хватит этой ванили, хватит воспоминаний», — мысленно приказал он себе, но в ту же секунду понял, что запах, кажется, въелся в его собственные вещи и избавиться от него будет не так-то просто. Ландо появился в дверях примерно через двадцать минут, когда Оскар уже успел рассмотреть все трещины в потолке и перечитать два сообщения от Джорджа, который писал: «Ты злой? Ну не злись, будет весело, я обещаю». Ландо остановился на пороге, оглядел комнату, потом Оскара, который сидел на одной из кроватей, делая вид, что увлечён телефоном. — Привет, — сказал Ландо, бросая рюкзак на свободную кровать. — Привет, — ответил Оскар, даже не поднимая головы. — Ты уже знал, что мы в одной? — Джордж — мудак, — философски заметил Оскар. — Согласен, — вздохнул Ландо и сел на свою кровать, скрестив ноги. Они помолчали. В комнате слышно было, как за окном шуршат листья — ветер поднимался, раскачивая ветки яблонь. Тишина была неловкой, но не враждебной — скорее выжидательной, как перед прыжком в холодную воду, и оба это чувствовали, но никто не решался шагнуть. — Слушай, — начал Ландо, но запнулся и махнул рукой. — Ладно, неважно. — Что? — спросил Оскар, наконец поднимая голову. — Ничего. Я не буду тебе мешать, — Ландо полез в рюкзак и достал наушники. — Спать буду в них. Не услышу, если ты будешь храпеть. — Я не храплю, — возразил Оскар, не зная, зачем он это говорит. — Откуда ты знаешь? Ты же спишь и не слышишь себя. — Это логическая ошибка, — заметил Оскар, и в его голосе проскользнула тень былой лёгкости. — Я не слышу себя, но другие люди, которые спали со мной в одной комнате, не жаловались. — А кто с тобой спал в одной комнате? — спросил Ландо, и вопрос прозвучал как-то слишком лично, слишком откровенно. Оскар посмотрел на него в упор. — Ты, например. Когда пришёл к незнакомцу в туалет и попросил сломать себе нос, а потом уснул в моей комнате и проспал до утра. Ландо покраснел — даже сквозь загар было видно, как на его щеках проступил розовый румянец, который быстро расползся к ушам. Он резко отвернулся к окну и что-то буркнул себе под нос. — Ладно, замяли, — сказал он громче. — Спокойной ночи, Оскар. — Ещё даже не вечер, — ответил Оскар. — Тогда до вечера. Ландо надел наушники и отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Оскар ещё посидел минуту, глядя на его спину, потом встал и вышел на веранду. На улице уже начало смеркаться. Веранда была просторной, с деревянным полом, выбеленным временем и солнцем, с плетёными креслами и старым гамаком, который, наверное, помнил ещё покойную бабушку Алекса. В воздухе пахло нагретой смолой и подсыхающей травой, где-то в лесу кричала птица — резко, беспокойно, и этот крик, казалось, разрезал тишину, как ножом. Остальные уже расположились на веранде: Алекс и Джордж спорили о том, кто быстрее пробежит сто метров, и Джордж уже снял обувь и разминался, хотя на улице было прохладно. «Спорим на пиццу, что я тебя сделаю», — кричал Алекс, а Джордж отвечал: «Ты даже до первого дерева не добежишь, у тебя одышка». Они были такими лёгкими в своей близости — подкалывали друг друга, смеялись, иногда трогали за плечо или руку, и это выглядело естественно, как дыхание. Макс и Шарль сидели в плетёных креслах, придвинутых вплотную друг к другу, так что их колени соприкасались. Макс рассказывал о звёздах — он показывал пальцем на ещё светлое небо, но говорил с такой уверенностью, будто уже видел там все созвездия. Шарль слушал, привалившись плечом к плечу Макса, и иногда вставлял короткие замечания по-французски — не столько чтобы что-то сказать, сколько чтобы слышать свой голос вместе с голосом Макса. Они не держались за руки постоянно, но каждые несколько минут их пальцы встречались — на подлокотнике, на колене, на чашке с чаем — и замирали на секунду дольше, чем нужно для случайного касания. Оскар заметил, как Шарль поправил Максу воротник толстовки — небрежно, привычно, как делают люди, которые делали это сотни раз, и Макс даже не обратил внимания, продолжая рассказывать про Полярную звезду. Оскар смотрел на них и думал, каково это — быть настолько спокойным в своей близости, не бояться, что тебя увидят, не прятаться за колкостями и игнором. Он завидовал этой простоте, хотя и понимал, что у них с Ландо всё сложнее — потому что они начинали друзьями, потому что Ландо сказал «нет», потому что прошло уже три месяца, а они всё ещё не знали, кто они друг другу. — Ты чего стоишь, как статуя? — спросил Шарль, заметив Оскара в дверях. — Садись, пиво есть вон там, в ведре со льдом. Оскар сел в свободное кресло, взял бутылку пива — еще не до конца остывшую, но терпимую — и сделал глоток. Горько, как раз под настроение. — Ты какой-то кислый, — заметил Шарль. — Устал, — ответил Оскар, хотя усталость была не физической, а какой-то внутренней, от постоянного напряжения. — Или из-за того, что спишь с Ландо в одной комнате? — Шарль усмехнулся, но без издёвки, скорее по-дружески. — Мы не спим, мы просто лежим на разных кроватях и делаем вид, что друг друга не существует. — Остроумно, — похвалил Шарль и повернулся к Максу. — Слышишь, он делает вид, что Ландо не существует. — Я ничего не делаю вид, — сказал Оскар, чувствуя, как в груди поднимается привычное раздражение. — Просто так легче. — Легче? — переспросил Макс, отвлекаясь от звёзд. — Ты себя видел последние месяцы? Ты похож на ежа, Оскар. Ничего тебе не легче. — Спасибо за поддержку, — буркнул Оскар. — Я не поддерживаю, я констатирую факт, — Макс пожал плечами. — Если тебе легче притворяться, что вы чужие, — притворяйся. Но ты не обманешь никого, кроме себя. Оскар хотел огрызнуться, но не нашёлся с ответом. Потому что Макс был прав — как бы ему ни хотелось спорить. Вечером они разожгли камин. Алекс оказался настоящим мастером по части дров и спичек — он аккуратно сложил поленницу, поджёг бересту, и через несколько минут огонь уже весело плясал, отбрасывая на стены тени. Гостиная наполнилась уютным треском, запахом дыма и какой-то особенной, каминной теплотой, которая не идёт ни в какое сравнение с батареями. Алекс нашёл старую колонку, подключил её к телефону, и сначала заиграло что-то танцевальное — ритмичное, глупое, с незамысловатым битом. Макс начал отбивать ногой такт, потом встал и потянул Шарля за собой, и они закружились по середине комнаты — нелепо, неуклюже, но с таким счастьем на лицах, что Оскару стало почти больно смотреть. Шарль смеялся, когда Макс наступал ему на ноги, и отвечал каким-то сложным па, которому, наверное, научился в детстве на уроках бальных танцев. Джордж изображал диджея — крутил воображаемые диски, кричал в воображаемый микрофон, и Алекс подливал ему пива, позже положив руки на талию.  Оскар сидел в углу дивана, поджав под себя ноги, и смотрел на огонь. Ему не хотелось ни танцевать, ни пить, ни даже разговаривать. Хотелось просто сидеть и думать — о том, как дрова корчатся в пламени, меняя цвет с тёмно-коричневого на багровый, потом на серый, о том, что всё когда-то сгорает, и о том, что он не знает, как быть дальше. Ландо стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу. Он тоже не танцевал — просто смотрел в темноту, где за садом угадывался лес. Иногда его взгляд скользил в сторону Оскара, но он тут же отводил глаза, делая вид, что изучает своё отражение. И эта игра в кошки-мышки, которая длилась уже три месяца, начала понемногу затягиваться — не потому, что они устали, а потому что напряжение достигло критической точки. Потом музыка сменилась. Заиграла медленная песня — старая испанская, с тягучим вокалом и простыми аккордами, которую Оскар не узнал, но которая почему-то сразу запала в душу. Джордж схватил Алекса за руку и потащил в центр комнаты, на ходу прокричав что-то про «романтику» и «вы не стареете». Макс с Шарлем уже танцевали — близко, щека к щеке, и Шарль что-то шептал Максу на ухо, от чего тот улыбался и краснел, даже в полумраке было заметно. Ландо кашлянул, оттолкнулся от окна и подошёл к дивану. — Ну, — сказал он, чуть охрипшим голосом. — Я что, не мужик, что ли? Мне не страшно. — Что? — переспросил Оскар, хотя отлично понял. — Танцевать. — Ландо протянул руку. — Или ты боишься? Оскар посмотрел на его ладонь — на пальцы, на запястье, где билась жилка, когда Ландо нервничал. Сейчас она билась часто и сильно, и Оскар это видел. Он должен был отказаться, должен был сказать «нет» и остаться на своём диване, в своей зоне комфорта. Но вместо этого он встал — не взял за руку, просто встал и пошёл за Ландо в центр гостиной, потому что отказываться было выше его сил. Ландо развернулся, положил одну руку на плечо Оскара, а другой взял его ладонь. Оскар замер на секунду, потом медленно вытянул свою из чужой и опустил уже обе свои руки на талию Ландо — сначала легко, почти не касаясь, боясь спугнуть. Ландо не отшатнулся, но и не приблизился — они стояли на расстоянии вытянутой руки, и между ними оставалось достаточно места, чтобы пропустить третьего. Ландо смотрел куда угодно — на камин, на танцующего Джорджа, на фотографии на стене, — только не в глаза Оскару. — Смотри на меня, — тихо сказал Оскар. — Я смотрю, — ответил Ландо, косясь на дверь. — Нет, ты смотришь мимо, как будто я прозрачный. Смотри в глаза, Ландо. Ландо перевёл взгляд. В его глазах было напряжение, страх и что-то ещё — горячее, что скрывалось за зрачками и что Оскар видел уже много раз, но не решался назвать своим именем. Они двигались медленно, почти не двигаясь — просто качались под музыку, и Оскар чувствовал, как под его пальцами напрягается талия Ландо, как тот дышит часто и глубоко, словно воздух вокруг стал густым, как сироп. — Ты слишком далеко, — сказал Оскар. — Нормально, — ответил Ландо, но его голос дрожал. — Ненормально, — возразил Оскар и притянул Ландо к себе — резко, не спрашивая разрешения. Их груди соприкоснулись, и он почувствовал, как Ландо выдохнул — громко, с присвистом — и как его пальцы впились в плечи Оскара, цепляясь за ткань свитера. — Оскар, — прошептал Ландо. — Что? — Не надо. — Чего не надо? Ландо не ответил. Он опустил голову на плечо Оскара, коснулся щекой его шеи, и Оскар почувствовал этот запах — ваниль, чёрт возьми, откуда она берётся? Свечка давно в мусорке, Ландо не пользовался никаким парфюмом, но запах был — сладкий, тёплый, до тошноты знакомый. Оскар закрыл глаза и просто стоял, ощущая тяжесть Ландо на плече, его дыхание на своей шее, его пальцы на своих лопатках. Музыка текла, камин потрескивал, и где-то на периферии сознания он слышал, как Джордж что-то крикнул — то ли «молодцы», то ли «горячо». Он наклонился к уху Ландо, почти касаясь мочки губами, и сказал так тихо, чтобы слышал только он: — Знаешь, я всё так же схожу по тебе с ума, Ландо. Ландо замер. Всё его тело превратилось в камень — он перестал дышать, перестал двигаться, даже, кажется, забыл, как моргать. Оскар испугался — на секунду ему показалось, что он перегнул палку, что сейчас Ландо оттолкнёт его и уйдёт, и на этот раз навсегда. Так и случилось — Ландо оттолкнул его, резко, сильно, так, что Оскар пошатнулся и чуть не упал, наступив на ногу Алексу, который охнул и выругался. Мысль «это пиздец» пронеслась в голове и застряла где-то в горле. Но Ландо не ушёл. Он стоял, сжимая кулаки, красный до корней волос, с блестящими глазами, и смотрел на Оскара так, будто хотел его убить. Или поцеловать. Оскар не мог понять. — Иди за мной, — сказал Ландо, и голос его сел до хрипоты. — Сейчас же. Он схватил Оскара за запястье — больно, пальцы наверняка оставят синяки — и потащил из гостиной, мимо Джорджа, который открыл рот, чтобы что-то спросить, мимо Алекса, который засмеялся и сказал «наконец-то», мимо Макса, который просто присвистнул и кивнул, как будто ждал этого момента весь вечер. Шарль ничего не сказал — только переглянулся с Максом, и они улыбнулись друг другу той улыбкой, которая что-то значит, когда не нужны слова. В коридоре Ландо прижал Оскара к стене — так, что затылок стукнулся о деревянную панель, и в глазах Оскара на секунду потемнело. Ландо тяжело дышал — прерывисто, хрипло, и Оскар чувствовал его дыхание на своём лице. — Ты, — сказал Ландо и запнулся. — Ты... ты невыносим. Ты это знаешь? — Давно знаю, — ответил Оскар, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты специально это делаешь? Специально меня провоцируешь, чтобы я сорвался? — Да, — честно признался Оскар. — Потому что, когда я не провоцирую, ты делаешь вид, что меня не существует. А когда провоцирую — ты хотя бы злишься. И смотришь на меня. И я вижу, что ты не забыл. — Не забыл? — переспросил Ландо, и в его голосе проскользнуло что-то горькое. — Я ничего не забыл, Оскар. Я помню каждое твоё слово. И про свитер, и про шею, и про ваниль. И про то, как ты пил мой шоколад и говорил, что это гадость. — Это гадость, — машинально сказал Оскар. — Знаю, — Ландо почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Но ты всё равно пил. Они стояли, глядя друг на друга, и расстояние между ними было таким маленьким, что Оскар видел каждую веснушку на переносице Ландо, каждую ресницу, каждую трещинку на губах. — Поцелуй меня, — попросил Оскар, не веря, что говорит это вслух. Сейчас он был наконец полностью уверен в своих словах — Ландо явно не просто злился. В его глазах плескались чистые азарт и желание.  Ландо смотрел на него долгим взглядом, сглотнул вязкую слюну, бегая взглядом от потемневших глаз Оскара к его влажным губам. Потом наклонился и поцеловал — не так яростно, как ожидал Оскар, а почти нежно, пробуя, изучая, проводя языком по его губам. Оскар закрыл глаза и растворился в этом поцелуе, забыв, где они, кто они, почему они так долго притворялись, что не чувствуют ничего. Ландо оторвался первым — упёрся лбом в плечо Оскара и замер, тяжело дыша. — Я тоже схожу с ума, — прошептал он. — Давно. С того дня, как ты признался мне. Но я безумно боялся.  — Чего? — Тебя. Себя. Того, что если это начнётся, мы разрушим всё, что у нас было. А я не хотел тебя терять. — Не разрушим, — сказал Оскар, поднимая руку и запуская пальцы в кудри Ландо. — Мы просто перестанем притворяться. — Это страшно, — признался Ландо, не поднимая головы. — Страшно, — согласился Оскар. — Зато без вранья, Ландо. Я был честен с собой и с тобой. А теперь твоя очередь быть честным.  Ландо поднял голову и посмотрел на него — в его глазах блестели слёзы, и это были не слёзы боли, а что-то другое, от чего сердце Оскара сжалось и забилось чаще. — Ты дурак, — сказал Ландо. — Я знаю. — Но я без тебя тоже не могу. — Я тоже знаю, — Оскар улыбнулся и поцеловал его в лоб. — Пойдём обратно. А то они там умрут от любопытства. — Пусть умирают, — Ландо прижался к нему крепче. — Нет, правда, пойдём. Я хочу танцевать с тобой. Медленно. При всех. — Чтобы они наконец увидели, что у нас не просто перемирие? — спросил Ландо, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Чтобы они перестали нас сводить, — поправил Оскар. — А то Джордж уже устал, наверное. Ландо засмеялся — впервые за долгое время громко, запрокинув голову, и от этого смеха у Оскара потеплело внутри. Они вернулись в гостиную, взявшись за руки. Джордж свистнул, Алекс зааплодировал, а Макс сказал: «Ну наконец-то, а то мы уже начали принимать ставки». Шарль ничего не сказал — просто улыбнулся и кивнул, как будто всё и так было ясно. Они танцевали весь остаток вечера — медленно, в обнимку, щека к щеке, не отпуская друг друга. Остальные уже разошлись по комнатам, а они всё стояли на середине гостиной, хотя музыка давно стихла, и только дрова догорали в камине, отбрасывая последние тёплые блики на их лица. — Нам тоже пора, — сказал Ландо, отстраняясь и беря Оскара за руку. — Нам — это куда? — спросил Оскар. — В нашу комнату. Спать. — Ты обещал спать в наушниках. — Я передумал. Они пошли по коридору, и Оскар всё думал о том, как странно устроена жизнь — как из одного разговора в туалете родилось столько боли, страха, отчаяния, а потом вдруг — тишина, танец, поцелуй и ощущение, что всё наконец встало на свои места. В комнате Ландо не стал надевать наушники — снял толстовку, бросил на стул и лёг на свою кровать, повернувшись лицом к Оскару. — Я не хочу спать, — сказал он. — Я тоже. Оскар, наклонив голову вбок, все никак не мог оторвать взгляд от Ландо. Сейчас он ляжет на свою кровать, и они будут разговаривать и смотреть друг на друга пока не уснут. Но Оскар так не хотел! Наконец дорвавшись до своего запретного плода, он просто не мог спокойно лечь на свою кровать и просто болтать.  Он тут же кинулся к окну, легко поднял тумбочку и перенес ее в угол спальни. Ландо поднял брови в удивлении, но через секунду осознал, что вообще собирался делать Оскар.  Он тут же подскочил со своей кровати с красными щеками и подошел помочь Оскару — тот уже в одиночку пытался передвинуть свою кровать к кровати Ландо.  Когда наконец дело было сделано, они молча свалились на уже общее спальное место. Оскар моментально прижал кудрявого парня к себе, утыкаясь носом в шею, словно никак не мог надышаться им. Их ноги мгновенно переплелись между собой, и Оскар почувствовал, как Ландо засопел ему плечо, сжимая пальцами напрягшиеся мышцы на спине. Он попытался отодвинуться, но в ту же секунду Оскар придвинул его так близко, как только было возможно. И тут Ландо всхлипнул.  Оскар испугался, хотел было уже отодвинуться, но Ландо крепко держал его в своих объятиях, сильнее пряча свое лицо.  Брови Оскара нахмурились, он собирался уже открыть свой рот, чтобы спросить, как почувствовал, что ему в бедро упирается что-то твердое.  Что-то недвусмысленно твердое.  Щеки тут же налились алым, он тяжело сглотнул, забираясь руками под футболку трясущегося от нетерпения или страха Ландо. Ландо снова дернулся, чувствуя горячие влажные ладони на своей спине.  — Оскар, — прошептал он куда-то в плечо, но Оскар не слышал его, с трепетом ощупывая чужие позвонки.   Тело Ландо было теплым, слегка подрагивало от его прикосновений, и Оскар не собирался останавливаться. Сжимая ладонями талию парня напротив, он слегка отодвинул его от себя, чтобы в это же мгновение протиснуть свое колено между его бедер. Он, казалось, был готов к любой реакции, но в оцепенении замер.  — Блять, Оск!  Ландо вздрогнул всем телом, сдвигая бедра навстречу колену Оскара, создавая жесткое трение.  После такого он просто не мог больше ждать, не мог контролировать себя — он с силой оторвал голову Ландо от своего плеча, встречаясь с его влажными губами.  Ландо ответил на поцелуй с той же страстью, яростно кусая губы Оскара и позже зализывая их языком. Оскар тут же поймал его губами, всасывая в свой рот, от чего Ландо глухо простонал в него, все еще двигая бедрами навстречу.  Это было какое-то безумие, Ландо дрожал, хватался за плечи Оскара, царапая из через ткань футболки, двигал бедрами как в последний раз. Оскар горел изнутри, сжимая ягодицы своего мальчика, шептал его имя в перерывах между поцелуями, засасывал кожу на его шее, затем мягко вылизывая от соленого пота. Она все еще пахла ванильным гелем для душа, и как же Оскар дурел от этого сочетания. Когда он укусил его в последний раз, Ландо в его руках резко дернулся и поддался бедрами вперед.  — О, боже мой, Оскар!  Волна оргазма пробежала по его телу, и через несколько секунд, все еще дрожа, он откинулся на спину, тяжело дыша. Оскар последний раз лениво поцеловал его, нежно поглаживая щеку. Ландо сейчас выглядел слишком. Оскар сказал бы божественно. Его грудь тяжело вздымалась, на длинных темных ресницах застыли слезы, а рот был слегка приоткрыт. Оскар снова сглотнул, слегка сжимая свой стояк в шортах. Ландо сейчас был так расслаблен, его абсолютно не хотелось тревожить своими собственными желаниями. Спустив свою под белье, он сдавленно прошипел, не отрывая взгляда от разнеженного Ландо. Ему хватило пару толчков в сжатый кулак, чтобы наконец отпустить себя. Он глухо простонал, слегка прикусывая кожу на плече Ландо, от чего тот коротко вздрогнул и нежно улыбнулся, проводя рукой по влажным от пота волосам Оскара.   — Боже, ты подрочил на меня прямо при мне, — он пьяно хихикнул, слегка пихая Оскара.  — Ты слишком сексуальный, солнышко, не смог устоять.  Ландо рассмеялся и расположил голову на груди Оскара, слушая все еще не успокоившееся сердцебиение. Оскар постепенно начал отходить от оргазма, вплетая пятерню в кучерявую запутанную копну Ландо, чувствуя как усталость накрывает его. Он нашел салфетки в рюкзаке около кровати и вытер их обоих, взяв с Ландо обещание проснуться завтра пораньше и сходить в душ.   — Завтра поговорим, кудряшка, а сейчас спим.    И оба провалились в сон под размеренное дыхание друг друга, наконец ощущая как оковы вранья и недосказанности спадают.  В голове было пусто и тихо, никаких мыслей.  ***  Оскар проснулся от тихого звука своего будильника – 8:30 утра.  Он, конечно, не был доволен своей предусмотрительностью в этот раз – все-таки хотелось подольше понежиться с Ландо…  Стоп, что?  Оскар слегка дернулся на постели, видя прижавшееся к нему в поиске тепла обнаженное тело. Это был Ландо. Настоящий Ландо Норрис. Парнишка, в которого он был влюблен ну почти весь учебный год. Который встречался с девушкой, который ему отказал. И который вчера так страстно целовал его, прижимался так крепко, будто Оскар был его спасательным кругом, кончил от трения о его колено и, наконец, уснул в его объятиях. Оскар не мог поверить своему счастью. Он дождался. Он, черт возьми, смог. Его карамельную бархатную кожу хотелось целовать бесконечно, но Оскар только осторожно обвил рукой его талию, восторженно улыбаясь на его причмокивания во сне.  — Оск, не пялься на меня, когда я сплю. Это стремно, — прохрипел он сквозь сон, едва разлепляя веки.  — Нам надо поговорить, солнышко, пока все не проснулись и не начали нам мешать, — Оскар пощекотал его за ушком, на что Ландо фыркнул, наконец полностью просыпаясь.   — Давай не будем затягивать, — вздохнул Ландо, заглядывая Оскару в глаза. — Ты тупил, потом я опозорился и тупил. Но сейчас у нас все окей? Окей.  Все, Оск, я дальше спать.   И конечно же Оскару такой расклад абсолютно не понравился, он вытянул Ландо из-под одеяла, подминая под себя и нависая сверху.   — Ты так просто не отделаешься, Ландо. Ты мне нравишься, я тебя люблю. Я не могу без тебя дышать, все это время я сходил по тебе с ума, так что будь добр озвучить свои мысли мне, — после этих слов Ландо снова покрылся румянцем и глупо улыбнулся.  — Хорошо, Оск, — он немного помедлил, касаясь щеки теплой ладошкой. — Я тоже люблю тебя. И после того, что произошло между нами вчера… Мне не страшно, Оск.  Я честно признаюсь, что влюбился в парня, в своего самого лучшего друга и ничуть не жалею об этом. Спасибо, что несмотря ни на что, ты все-таки дождался меня.  Ландо почувствовал, как на его лицо падает что-то мокрое, затем еще и еще. Оскар плакал. Ландо впервые видел его слезы, и было в этом что-то волшебное — то как он плакал, но лицо его было расслаблено, то как его уголки губ приподнялись. Ландо взял его лицо в свои руки, начиная целовать все подряд: от подбородка до кончика носа, от лба до щек. И наконец губы. Ландо сам начал плакать, чувствуя на губах их соленый привкус, но не останавливался ни на секунду. Это был момент честности. Момент, когда их души были открыты друг для друга нараспашку, и это никого из них не пугало.  Наконец Ландо по-настоящему был у Оскара. Рядом с ним находились его друзья, которые наконец стали честны с ним, которые поддерживали в самые тяжелые моменты в его жизни и не осуждали его. Оскар целовал Ландо, чувствуя, как слезы продолжают градом катиться из его глаз, стекая по его лицу, но теперь это были слезы освобождения, слезы счастья, слезы признания. Теперь у него есть самый замечательный парень на свете, которого он теперь видел в своем будущем четче всего остального.  Оскар всегда разбирался в людях, и сейчас он был на сто процентов благодарен каждому своему решению.