Плохой человек

Я стоял посреди предоперационной, буквально зажав уши мыльными руками, как малолетний идиот, который прячется от ругани родителей. У меня было дикое желание просто окунуть обоих этих гениев головой в раковину с дезраствором. — Он выдаст остановку прямо на столе, и это будет исключительно ваша вина! — Костя Лазарев в бешенстве тыкал мыльным пальцем в сторону Шеймана. Костя был выше на полголовы, но на этом его преимущество заканчивалось. Потому что по уровню железобетонного гонора и задавливающего авторитета Шейнман раскатывал нашего юного максималиста в тонкий блин. — У парня гемодинамика ни к черту, давление 60 на 40, гиповолемический шок! Если мы сейчас же не сделаем лапаротомию и не остановим внутреннее кровотечение, ваша трепанация ему уже не понадобится! — Так а какого черта ты меня вообще позвал, идиот? — брезгливо выплюнул Юра, даже не повышая голоса. — Оперируй свою селезенку, только через сорок минут у него мозг вклинится от нарастающей субдуральной гематомы, и ты спасешь отличный, розовый овощ. — О, поверьте, это было совершенно не мое решение звать на консультацию элиту нейрохирургии! — огрызнулся Костя, тяжело дыша. Мы даже воду не успели включить. Щетки лежали сухие. Время, золотое время, когда пацана еще можно было вытащить с того света, утекало сквозь пальцы, пока эти два петуха мерились своими хирургическими эго. У меня уже просто физически не было сил их слушать. — Тогда я пошел к себе в отделение. К своим адекватным, психически здоровым врачам, — Шейнман картинно развел руками и сделал шаг к выходу. — А вы сами, своими собственными руками, этого мальчика на тот свет запихивайте. Удачи. — Так, брэк, хирурги. Стоп! — я наконец оторвал руки от ушей и вклинился между ними. — У меня от вас уже голова раскалывается. Вы сейчас пацана тупо своими разговорами убьете. Они оба синхронно повернулись ко мне. Костя — разъяренный, красный как рак. А Юра — раздраженный и холодный. Скорее всего, он в очередной раз мысленно проклял тот день, когда согласился спуститься в наш подвал экстренной хирургии и тратить на нас свои драгоценные столичные нервы. — Давайте выдохнем. Еще раз вернемся к негатоскопу, — я устало махнул рукой в сторону светящихся экранов в коридоре, где висели снимки КТ, — и попробуем прийти к компромиссу. Пойдем двумя бригадами одновременно, если потребуется. — Тогда позовите мне Нарочинскую, — безапелляционно заявил Шейман, поправляя шапочку. — Мне нужен вменяемый ассистент, а не этот истерик. — Еще чего, — фыркнул я. — У нас тут операционная или светский раут? — Созываете личную группу поддержки? — ядовито процедил Костя. — Она вам не поможет. Я не дам вам скальпель, пока не вскрою живот. И к тому же, выдыхайте, гений: Марина Владимировна вообще в другую смену дежурит. — Да? — Шейман снисходительно изогнул бровь, глядя на Костю как на инфузорию-туфельку. — А с кем я тогда перед вашей дебильной консультацией кофе пил? — О-о-о, да вы нездоровы, — Костя покрутил пальцем у виска и помахал ладонями перед лицом светила. — Галлюцинации пошли. Первые признаки переутомления на почве мании величия. — О, Господи дай мне сил... — я со стоном приложил ладонь к середине лба, массируя переносицу. Детский сад, штаны на лямках. — Тань! — я слегка повернул голову в сторону замершей в дверях операционной медсестры. — Танюша, сделай одолжение. Найди Нарочинскую, притащи её к нам к негатоскопам. И ради всего святого, по дороге введи её в курс дела: сочетанная травма, гемоперитонеум плюс ЗЧМТ. А то если мне придется этим двум академикам по десятому кругу физиологию разжевывать, у меня точно кто-то умрет. И это будет не пациент.

***

Нарочинская материализовалась за считанные минуты. Наши профессиональные отношения — а других у нас, к счастью, не было, как бы Ленка ни пыталась затащить её к нам в дом на семейные посиделки — находились на отметке абсолютного нуля. За две недели, что Марина тут работала, мы ни разу не пересеклись за одним операционным столом. ​Я тянул в основном дневные смены, она пахала по ночам. Мы словно негласно располовинили территорию больницы, хотя обоим было абсолютно плевать друг на друга. Я бы вообще забыл о её существовании, если бы не моя неугомонная жёнушка, которая курсировала между нами при пересменках и регулярно выносила мне мозг трескотней о своей «потрясающей коллеге». ​На деле Марина оказалась дьявольским профессионалом, избегающим любых личных привязанностей. Она крутилась в отделении как заведенная, и, как мне на днях ядовито прокомментировала Павлова, инстинкт самосохранения у Нарочинской отсутствовал еще сильнее, чем у меня. А это уже диагноз. Весело и задорно живем, короче. — Что у вас тут за консилиум? — с ходу бросила Марина, влетая в помещение. По её слегка сбившемуся дыханию было заметно, что она реально спешила, но лицо оставалось непроницаемым. — Да вот, пытаюсь объяснить юному дарованию базовые принципы выживаемости, — скривился Шейнман, смерив Костю высокомерным взглядом. — Но до него упорно не доходит. — Юное дарование пытается не дать вам угробить ребенка вашей трепанацией на фоне гиповолемии! — тут же вспыхнул Лазарев, снова сжимая кулаки. Марина даже бровью не повела на этот обмен любезностями. Она подошла вплотную к светящимся экранам негатоскопа, уперла руки в бока и впилась взглядом в снимки КТ. — Объем свободной жидкости в брюшной полости по УЗИ? — коротко спросила она, не отрываясь от пленок. Они начали отвечать наперебой. — До полулитра, селезенка в хлам... — начал Костя. — У него смещение срединных структур мозга на восемь миллиметров! — перебил Юра. И эти два барана снова сцепились, готовые рвать друг другу глотки. Марина поморщилась, словно от зубной боли, отвернулась от них и посмотрела прямо на меня. — Олег Михайлович, а если пойти двумя бригадами одновременно? Лапаротомия и краниотомия параллельно? — Вариант, конечно, существенный, — я покачал головой. — Но, Марин, это пятилетний пацан. Веса кот наплакал. Двойная хирургическая агрессия... Его крошечный организм просто не выдержит такого болевого и токсического шока. Он нам прямо на столе и выдаст остановку. Она снова отвернулась к снимку, задумчиво закусив нижнюю губу. Шейнман, фыркнув, встал рядом с ней, всем своим видом демонстрируя превосходство столичного светила над провинциальной грязью. — Это последний раз, когда я иду на поводу у этого вашего детского сада, — процедил Юра. Марина проигнорировала его. — Ну, всё понятно, — ровно произнесла она, отрывая взгляд от экранов. — Я бы действовала так, как предлагает Константин... — Германович, — тут же подсказал Костя, гордо расправив плечи. — Константин Германович, — без эмоций повторила Марина. Сначала живот, остановка кровотечения, потом голова. — Она наконец обернулась к нам. — Ну всё. Я вам больше не нужна? — Марина, я тебе настоятельно советую посмотреть снимки еще раз, — с угрозой в голосе произнес Шейнман. Его раздутое эго было задето тем, что она встала на сторону сопляка-хирурга. — Юр, — Нарочинская посмотрела на него своим фирменным ледяным взглядом, — в нашем, как ты выразился, детском саде, нет времени на светские беседы и бесконечные споры. Пацан кровит. — Они тебя своим бешенством заразили? — не унимался Юра, зло прищурившись. Марина даже не стала отвечать на эту провокацию. Она просто перевела взгляд на нас с Лазаревым. — Коллеги, я могу идти? Мы с Костей молча кивнули. На долю секунды уголки её губ дрогнули в еле заметной усмешке. Развернулась и стремительно покинула помещение, оставив после себя шлейф парфюма и взбешенного Шейнмана. — Профессионал, — констатировал я, провожая её взглядом. — Да уж, — выдохнул Костя.

***

— Скальпель. Звук металла о край стерильного лотка. Холодный свет бестеневой лампы выхватывает обработанный йодом квадрат детского живота. — Разрешаю. Лезвие ровно вспарывает кожу. Срединная лапаротомия. Широкий доступ от мечевидного отростка до лонного сочленения. Разводим края раны крючками, и в лицо тут же бьет тяжелый, железистый запах. Брюшная полость полна темной, густой крови со сгустками. Гемоперитонеум.

***

— Отсос на полную, ни хрена же не видно! — рявкаю я, по локти погружая руки в теплую, скользкую мешанину из крови и тканей, пытаясь найти источник.

— Полный разрыв паренхимы селезенки. Множественные повреждения сосудистой ножки, — голос Кости звучит глухо, из-под маски торчат только напряженные до предела глаза.

— Зажимы Бильрота давай. Сюда. И сюда. Вяжем. Костя, суши поле, у него давление валится стремительно. Лигируем сосуды. Идем на спленэктомию. Быстрее, время!

***

Мерзкий, монотонный писк кардиомонитора резко перекрывает гул аппарата ИВЛ. Ровная зеленая кривая на экране дергается и срывается в хаотичный частокол. — Фибрилляция желудочков! Гемодинамика по нулям! — орет анестезиолог от изголовья. — Бросай инструменты! — я откидываю зажим, который со звоном летит в таз. — Дефибриллятор! Заряжай на двести. Тяжелые утюги ложатся на крошечную детскую грудь. — Остановка сердца! Всем отойти! Разряд. Худенькое тело дугой выгибается на столе. — Нет ритма. Заряжай двести пятьдесят. Отходим. Разряд!

***

— Всё, я закончил. Гемостаз полный, апоневроз ушит, — Лазарев тяжело отступает от стола, сбрасывая насквозь пропитанные кровью перчатки.

Я поднимаю глаза на мониторы, стирая едкий пот со лба плечом.

— Нет, Костя. Ещё не конец.

Рядом Шейнман молча откладывает пневмотрепан. Декомпрессионная трепанация завершена, субдуральная гематома эвакуирована, но ткани мозга выглядят паршиво, продолжая набухать прямо на глазах.

— Я предлагаю вводить его в искусственную кому, — хрипло констатирую я, глядя на серое лицо пацана, скрытое за переплетением трубок. — Медикаментозный сон. Барбитураты и начинаем краниоцеребральную гипотермию. Иначе вторичный отек ствола сожрет его до утра. Переводим в реанимацию. Готовьте каталку.

***

Я, наверное, уже расковырял лазанью в кашу. Но я этого не знал, потому что в тарелку не смотрел. Лишь монотонно, на автопилоте водил вилкой туда-сюда, превращая ужин в месиво. Вторая рука тяжело подпирала щеку. Зачем я это делал? Да хрен его знает. Рефлекс. — Пап? — Как школа? — спросил я, даже не моргнув. — Олег, — Лена звякнула ложечкой, обернувшись от столешницы, где вдохновенно заваривала чай, изо всех сил создавая иллюзию нашего идеального семейного вечера. — Ты уже спрашивал. — Расскажи еще раз. Томка только глаза закатила. Вздохнула с максимальным подростковым снисхождением и принялась жевать в два раза быстрее, чтобы поскорее отбыть эту принудительную семейную повинность и сбежать в свою комнату. А я продолжал на нее смотреть. В голове было пусто и одновременно слишком тесно. Я никак не мог вытряхнуть оттуда Кирилла. Мой сегодняшний пятилетний пациент занял все мысли, вытеснив и этот ужин, и Лену с её чаепитием. Мы ввели пацана в искусственную кому, чтобы дать его крошечному, переломанному организму хоть какой-то шанс побороться. Выиграть время у смерти, которая уже щелкнула секундомером. По сути — обычный пациент. У меня за столько лет в Склифе такого было... не сосчитать. И возраст тут роли не играет, хирург должен уметь отключать эмоции, иначе быстро свихнется. И я отключал. Но сегодня меня пробила не сама операция. Меня добил разговор с его матерью. Эти слезы, эти дикие, животные мольбы в коридоре, боль, от которой темнеет в глазах. Это должно было пронзить мое сердце насквозь. Но парадокс в том, что я стоял перед ней, будто под ударной дозой промедола. Я видел её агонию, понимал, что должен чувствовать хоть что-то, но внутри была только ватная пустота. И вот с того самого момента в коридоре я завис. Я смотрел на Томку, торопливо жующую еду, и кристально ясно понимал одну вещь. Я — паршивый отец. Хреновый муж. Да и человек, прямо скажем, так себе. Со стороны, наверное, кажется, что я просто даю дочери свободу, не лезу с гиперопекой, доверяю. Но если быть честным хотя бы с самим собой... я просто не задумываюсь. Ни о плохом, ни о хорошем. Мне никак. Я тупо плыву по течению. Иногда, когда на меня начинают слишком пристально смотреть с берега, я делаю пару ленивых взмахов руками — мол, всё нормально, ребята, я плыву, держусь на воде. Барахтаюсь. А на самом деле меня свинцовой гирей неумолимо тянет на самое дно. И никто этого не видит. По-хорошему, мне бы интересоваться её жизнью не дежурным «как школа». Проводить с ней больше времени, знать, чем она дышит, кого ненавидит, о чем мечтает. Быть отцом, а не просто квартирантом с правом голоса. А я сижу тут, как какой-то механический манекен Олега Брагина. Китайская подделка под нормального человека. А та женщина сегодня в больнице... её просто рвало на куски. Она была как львица, готовая голыми руками вырвать своего детеныша с того света. В ней было столько настоящей любви, что на её фоне вся моя жизнь казалась просто картонной, дешевой декорацией. — Оле-е-ег? — Лена помахала ладонью прямо перед моим носом, выдергивая меня обратно на нашу чистенькую кухню. — Ты вообще тут? Я медленно моргнул, фокусируя зрение. — Да, тут, — хрипло отозвался я и опустил глаза на свою тарелку. Действительно, в кашу.

***

Я вышел на улицу, в наш больничный законный аппендикс для курящих, отвоеванный у пациентов и их вечно причитающих родственников. В руке я сжимал две глянцевые книжки с детскими сказками. Выглядел, наверное, глупо: здоровенный мужик в мятой хирургичке и с Бармалеем под мышкой. На улице было откровенно мерзко. Сырой, колючий ветер забирался прямо под одежду. — Не холодно ли вам, девица? — негромко поинтересовался я. Я опустился на деревянную лавку рядом с Нарочинской. Она сидела в одной медицинской форме, поджав под себя ногу и крепко, до побелевших костяшек, обхватив себя руками за плечи. Продрогла она основательно. Затылком привалилась к холодной кирпичной стене, а рядом на скамейке лежал разблокированный телефон, освещая кусок дерева экраном. — Холодно, — на удивление просто ответила Марина. Просто факт. Я достал из кармана мятую пачку и зажигалку. Зажал сигарету губами, чиркнул колесиком, но перед тем как прикурить, вдруг тормознул. Вытащил фильтр изо рта и скосил на нее глаза: — Вы курите? — Курю, — всё так же ровно, глядя куда-то в серое небо, отозвалась Нарочинская. Даже голову в мою сторону не повернула. Я пожал плечами. Вставил сигарету обратно, прикурил и выпустил в воздух струю дыма. — Да уж, интереснейший у нас диалог получается, — хмыкнул я. И, снова не получив в ответ даже вздоха, повернулся к ней всем корпусом. — Хотите? Она медленно повернула голову. Оперлась щекой о свои сложенные руки и наконец-то посмотрела прямо на меня. Её фирменные, надменные синие глаза сейчас растеряли весь свой арктический холод. В них не было льда — только усталость. На секунду передо мной сидела не железная леди Склифа, а просто выжатая досуха, очень одинокая женщина. — А давайте. Я молча протянул ей пачку. Она чуть выпрямилась, не опуская поджатой ноги, и тонкими пальцами вытащила сигарету. Я поднес огонь. Она прикурила, тут же отвернулась от меня и выдохнула дым куда-то в сторону деревьев. Я её абсолютно не интересовал. Ни как мужик, ни как Брагин. Так, бесплатная зажигалка. Вдруг экран её мобильника вспыхнул, и лавку мелко затрясло от виброзвонка. На экране высветился WhatsApp. Имя латиницей — Mark. И фотография. На фотке в камеру скалился какой-то счастливый, загорелый мужик, а со спины его обнимала Марина, повиснув на шее и игриво кусая за щеку. И в глазах у неё на этом фото было столько солнца, что мне аж не верилось от контраста с той заледеневшей статуей, что сидела сейчас рядом со мной. Муж, видимо. — Вам тут... — начал было я, кивнув на разрывающийся аппарат. — Знаю, — отрезала она, не дав мне договорить. Марина коротко ткнула в красную кнопку, сбрасывая вызов, и перевернула телефон экраном вниз. И снова отвернулась, затягиваясь. — Тот пацан вчерашний... В общем... — я решил сменить эту тему. — Шейнман звонил мне вечером, — снова перебила Марина. Видимо, перебивать — это не только наше «семейное». — Всё рассказал. Она сделала одну короткую, жадную затяжку, а затем, не выпуская дым, тут же сделала вторую — глубокую, втягивая никотин в самые легкие. И только потом с шумом выдохнула. Да вы, Марина Владимировна, заядлый курильщик. — Видела его маму, — вдруг тихо добавила она, глядя на тлеющий пепел. — Никогда к этому не привыкну. Я молча покивал. К этому вообще нельзя привыкнуть, если ты не психопат. — Вот, — я потряс зажатыми в руке сказками. — Оставила мне его любимые книжки. Слезно взяла с меня слово, что я прочту ему хоть что-то вечером. Только под этим железным условием мне удалось запихнуть её в такси и отправить домой спать. Искренне верит, что знакомые сказки помогут ему очнуться. Марина перевела взгляд на яркие, нелепые картонные обложки в моих руках. — Материнское, любящее сердце против острых фактов медицины, — с какой-то горькой, взрослой усмешкой констатировала она. Сделала последнюю, самую глубокую затяжку и точным щелчком отправила окурок в урну. В эту же секунду её телефон снова забился в истерике, подпрыгивая на досках. Всё тот же настырный Марк. Я снова невольно скосил туда глаза. — Ладно, — Марина резко поднялась на ноги, моментально накидывая на себя привычную маску. Смахнула телефон в глубокий карман формы, пряча его с глаз долой. — Пойду резать. — Удачи, — только и ответил я, провожая долгим взглядом её тонкую, упрямую спину.

***

— Ауч! — я картинно потер бок. — Михалыч, — Нина предупреждающе снова нацелилась на меня пухлой картонной папкой, — а ну слезай. — Да мне только ручку дай, я распишусь и пойду домой. К своим любимым, горячим сырникам! — я, как бы хвастаясь, расплылся в довольной улыбке и пару раз самодовольно повел плечами. — А вот и не дам, пока не слезешь со стойки. — Подумаешь, — я возмущенно вскинул брови, всем своим видом изображая глубочайшую, смертельную обиду. — Это же святая задница экстренной медицины! Хранить её надо, Дубровская. Хра-нить и лелеять! — Да просто жопа ты, Олег Брагин! — Нина снова от души приложила меня папкой, но на этот раз уже по плечу. — Совершенно не ценит гениев, вы посмотрите на нее... — проворчал я, но всё же нехотя сполз с высокой стойки регистратуры и с трагичным вздохом открыл журнал. Нина с победным видом подала мне шариковую ручку. Я молча, плотно стиснув губы, взял её и чиркнул время ухода и свою подпись. Я продолжал старательно делать вид, что нанесенная мне моральная травма несовместима с дружбой. — Ну чё надулся-то? Михалыч, ну прекращай. Мне же от начальства выговор за тебя будет, если увидят, как ты тут казенную мебель полируешь. Я демонстративно промолчал, доигрывая роль оскорбленного светила до конца. Захлопнул журнал с громким хлопком и аккуратно, двумя пальцами, положил ручку обратно на стол. — Ну чё ты как маленький ребенок, ну? — вздохнула Нина, подпирая щеку рукой. Точно. Ребенок! Сырники подождут. Жена подождет. Я же обещал. — По кочану, — буркнул я, выходя из образа. Я резко развернулся и уверенным шагом направился в сторону длинного больничного коридора, ведущего вглубь отделения, а вовсе не к заветному выходу на улицу. — Брагин, ты куда?! — крикнула мне вслед Нина, высунувшись из-за своей стойки. — Смена закончилась! — Жаловаться! — бросил я через плечо, даже не сбавляя темпа. На самом деле жаловаться я собирался исключительно самому себе. И на самого себя. Я быстрым шагом миновал пост дежурной медсестры. Мой путь лежал в палату. Туда, где среди пищащих мониторов и сплетения пластиковых трубок лежал мой вчерашний пациент — пятилетний Кирилл. — О, Олег! — из-за угла неожиданно вырулил Куликов. — Пока, — не сбавляя шага, бросил я. — Олег, мне нужна помощь! — ринулся за мной Серёга. — А мне нет, — я снова вошёл в свой привычный образ, натянув невидимый костюм вредного друга. — Да стой ты! Я всё же затормозил перед массивными распашными дверями, ведущими в коридор с палатами. Закатил глаза и подождал пару секунд, пока гнавшийся за мной Куликов поравняется со мной. — Тут такое дело... — начал он с придыханием. — Режь, — с ходу перебил его я. — Что? — Серёга захлопал глазами, явно сбитый с мысли. — Режь, удаляй, мой, стирай. Делай всё, что хочешь, Серёня, а я иду домой. У меня смена закончилась. Куликов нахмурился, с подозрением оглянув меня с ног до головы, а потом кивнул себе за спину. — Но выход вообще-то в другой стороне. Я снова закатил глаза и наконец посмотрел прямо на него: — Чё ты докопался до меня, а? — Плохой ты друг, Олег Брагин, — обиженно выдал Куликов. — Я это уже слышал. Что-то ещё? — Да у меня там реально интересный случай! — Да Господи... — я театрально возвел глаза к потолку, обращаясь к Создателю за терпением, толкнул тяжелую дверь плечом и шагнул дальше. — Да тебе сложно, что ли, одним глазком глянуть?! — снова поспешил за мной Куликов, устремляясь следом и пытаясь заглянуть мне в лицо. — Серёж, — я резко остановился, так что он едва в меня не врезался. — У меня сейчас очень важное, неотложное дело. Эксклюзивное. Куликов мгновенно подобрался. — Что? Кто? Моя помощь нужна? Я тяжело вздохнул. — Нет, Серёга. Я иду читать сказки. — Чего? — лицо Куликова комично вытянулось. — Того. Про Бармалея, — совершенно серьезно ответил я. — Так что извини, твой интересный случай сегодня как-нибудь без меня. Позови вон... Пастухова. Ему тоже полезно. Я снисходительно похлопал остолбеневшего Куликова по плечу и двинулся дальше по коридору, оставив его переваривать эту информацию. Мне нужно было успеть прочитать пацану хотя бы пару глав, пока Ленка не собрала поисковый отряд. Дойдя до нужной палаты, я уже потянулся к металлической ручке, но так и не нажал на неё. Замер. Через смотровое окно я увидел, что в палате уже был хирург. Намного симпатичней и уж точно собраннее, чем я. Это была Нарочинская. Она сидела на стуле рядом с кроватью мальчика, подключенного к аппаратуре. На плечи она накинула какой-то больничный клетчатый плед — видимо, после перекура на улице всё никак не могла согреться. В руках у неё была одна из тех самых цветастых книжек, которые оставила мать Кирилла и я занес сюда. И, судя по её двигающимся губам, она читала. Причем её мимика с головой выдавала, что делает она это вовсе не для галочки. Не так, как, скорее всего, сейчас сделал бы я — тупо и монотонно отбубнив текст себе под нос, лишь бы выполнить обещание. Она явно читала с выражением, меняя интонации. В какой-то момент Марина подняла взгляд от страниц на неподвижное лицо пацана, что-то сказала, обращаясь прямо к нему, и легко, по-свойски пожала плечами. На её обычно ледяном, непроницаемом лице сейчас читалась такая спокойная, искренняя теплота, которой я от неё вообще не ожидал. И её совершенно не смущало, что маленький собеседник находится в глубокой медикаментозной коме и ничем не может ей ответить. Я стоял и смотрел. Слегка озадаченно, конечно. Но, честно говоря, копаться в мотивах и двойном дне Марины Владимировны мне сейчас было откровенно лень. Читает и читает. Молодец. Главное, что пацан под присмотром, а моё обещание выполнено чужими, более красивыми руками. — Что, подсидела тебя Маринка-то? — вдруг раздался прямо над моим ухом ехидный шепот. — Ёб... — я дернулся от неожиданности, и моя рука случайно дернула ручку вниз. На этот резкий звук Марина тут же обернулась и посмотрела на нас через стекло. Её лицо изменилось мгновенно. Вся теплота слетела за долю секунды, уступив место привычному холодному напряжению. Ей явно, категорически не понравилось наличие лишних зрителей и свидетелей. Серёга, как ни в чем не бывало, расплылся в улыбке и радостно помахал ей рукой через окошко. Марина даже не кивнула в ответ. Она просто молча отвернулась, вернулась к прочтению книги и демонстративно сдвинула свой стул чуть в сторону. Так, чтобы нам со стороны коридора больше не было видно её лица — только упрямую спину, укутанную в плед. Я с досадой отпустил дверную ручку и повернулся к Куликову. — Ну вот что ты за человек, а, Серёжа? — А я чё? — искренне возмутился тот, хлопая глазами. — Я вообще поздоровался! — Ничё. Талант у тебя, говорю, моменты портить, — я махнул рукой и пошел прочь от палаты. — Ну идём. Показывай свой интересный случай. Всё равно здесь меня уже подменили.