Плохой человек

Первым, что пробилось сквозь остатки дрёмы, было прикосновение. Тёплые, мягкие пальцы скользили по моему животу, едва касаясь, спускаясь ниже, под резинку трусов. Я ещё не открыл глаза, но уже знал: Лена. Её прикосновения были слишком хорошо выучены за годы — правильные, старательные, но лишённые спонтанной, голодной жадности, которая когда-то, в другой жизни, заставляла кровь бежать быстрее. Она огладила меня поверх ткани, мягко, почти вопросительно, а затем обхватила пальцами, массируя медленно и размеренно. Я разлепил веки. Лена лежала рядом, подперев голову свободной рукой, и смотрела на меня с улыбкой — нежной, предвкушающей и полной надежды. Она была красива в это утро. Домашняя, тёплая, в тонкой бретельке ночной сорочки, которая сползла с плеча. Любой нормальный мужик на моём месте уже притянул бы её к себе, перевернул на спину и ответил на этот безмолвный призыв. Любой нормальный. — Что ты делаешь? — голос вышел сиплым, сломанным после сна. — Хочу пожелать доброе утро, — прошептала она, и её пальцы скользнули под ткань, касаясь кожи. Член действительно стоял. Утренняя эрекция — старая добрая физиология, не имеющая ни малейшего отношения к желанию. Мы столько лет в медицине, а Лена, похоже, до сих пор искренне верила, что это про неё. — Лен… — я провёл ладонью по лицу, жёстко растирая лоб, будто пытаясь стереть остатки сна и заодно придумать хоть сколько-нибудь внятный ответ. Такой, чтобы отвадить её сейчас, немедленно, но не вогнать в очередное самокопание на ближайшие несколько дней. Она потом будет ходить с потерянным лицом, молча страдать и смотреть на меня, как побитая собака, выискивая в моём поведении признаки окончательного охлаждения. — Не надо. — Но он так не думает, — она улыбнулась шире, игриво, почти шаловливо, и, откинув одеяло, достала мой член полностью, принимаясь массировать обеими руками. Тёплые ладони. Правильные движения. Старательно, с отдачей. Я смотрел в потолок. — Я ещё не был в душе, — сказал я, хотя прекрасно помнил, что мылся перед сном. Она лишь тихо рассмеялась — низким, грудным смешком. И, не тратя больше времени на разговоры, наклонилась, забирая головку в рот. Не то чтобы я не любил минет. Когда-то, в другой жизни, я был тем ещё ценителем. До Ларисы — череда женщин, интрижек, экспериментов. После неё — чёрная яма. И только когда я попытался бросить Лену и вернулся, то, измотанный её попыткой наглотаться таблеток, я попробовал старый способ. Переспать с кем-то на стороне, выбить клин клином, вернуть себе себя прежнего. Два раза. Две разные женщины. И оба раза — ничего. Пусто. Оргазм был, разрядка была, а я — нет. Будто смотрел порно со своим участием, сидя где-то в заднем ряду кинотеатра. Тогда я натянул трусы верности и посвятил себя семейной жизни. С тех пор секс стал просто физиологией. Мой член реагировал исправно — утренняя эрекция, рефлекторное возбуждение от стимуляции, семяизвержение по графику. Но я сам давно не участвовал в этом процессе. Я был зрителем. Иногда — равнодушным исполнителем супружеского долга, который механически совершал положенные фрикции, пока моя жена старательно изображала страсть. Лена продолжала. Её голова ритмично двигалась, губы скользили по стволу, язык работал умело и с отдачей. Она реально старалась. Она хотела доставить мне удовольствие. Члену это нравилось. Мне — нет. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал только одно — тупое, тянущее осознание собственной поломанности. Я не ненавидел её. Не брезговал. Не злился. Просто ничего не чувствовал. И я не остановил её. Не потому, что хотел продолжения. А потому, что остановить — значило бы причинить боль. Объяснять — ещё больнее. Она бы не поняла. Она бы снова решила, что дело в ней — недостаточно красива, недостаточно желанна, недостаточно старается. Поэтому я просто закрыл глаза и позволил ей делать то, что она считала своим законным супружеским правом и обязанностью. Потому что так надо. Потому что я — муж. Потому что не остановить — проще, чем объяснять, почему я уже десять лет как не занимаюсь сексом, а просто сдаю биологический материал.

***

Зевок настиг меня прямо в дверях больницы. Я даже притормозил на пороге, прикрывая рот ладонью и чувствуя, как Лена, идущая следом, едва не впечаталась мне в спину. — Не выспался? — участливо спросила она, заглядывая мне в лицо. — Нормально, — буркнул я, промакивая выступившую влагу пальцами. Нормально — это значит никак. Я уже не помнил, когда просыпался с ощущением, что действительно отдохнул. Сон для меня давно стал просто технической процедурой. Организм требовал горизонтального положения — я ложился. Организм требовал подъёма — я вставал. Без удовольствия, без сожалений. Мы двинулись дальше по коридору. Лена, как всегда, на полшага позади и чуть сбоку — её привычная позиция, позволяющая одновременно быть рядом и не путаться под ногами. Идеальная жена. Идеально выдрессированная годами моего равнодушия. У стойки регистрации уже возвышалась Нина. Я сразу заметил — лица на ней не было. Серое, осунувшееся, с тёмными кругами, которые не спрятал даже тональный крем. Её смена началась всего на час раньше нашей, но выглядела она так, будто не спала вовсе. — Доброе утро! — пропела Лена, опережая меня на полшага. — Доброе, — отозвалась Нина. Я смерил её сканирующим взглядом — быстрым, профессиональным. Жива. Держится. Но на пределе. Хвала небесам, в глазах не было и намёка на слёзы, потому что, честно, с меня хватило ещё вчера. Я своё дежурство у жилетки отстоял. И, кажется, провалил его с треском — что вообще можно сказать женщине, от которой только что ушёл муж, бросив её одну с новостью о беременности? Ничего. Абсолютно ничего. Я только и мог, что сидеть рядом, совать ей салфетки и делать вид, что всё под контролем. Я взял ручку, нашёл свою фамилию в журнале, чиркнул подпись и пододвинул журнал Лене. Пока она старательно выводила свою аккуратную закорючку, я снова глянул на Нину. И вдруг подумал — в который раз за эти годы: почему все вокруг меня так глубоко несчастны? Лена — несчастна в своей удушающей любви. Нина — в своём разрушенном браке. Я сам — ходячий мертвец. Мы как передвижной цирк уродцев. Только клоун тут, кажется, один, и это я. — Здравствуйте, — раздался за спиной новый голос. — Я ищу Нарочинскую Марину Владимировну. Мы втроём обернулись практически синхронно. Женщина. Высокая, худая, одетая в чёрное пальто, явно не из масс-маркета. На плече — сумка, которая стоит примерно столько же, сколько я зарабатываю за месяц. Укладка волосок к волоску. Никакой больничной нервозности — она не оглядывалась по сторонам, не морщилась от запаха хлорки, не прижимала к груди сумочку в поисках защиты. Стояла так, будто это не Склиф, а холл её личного особняка, в который по недоразумению забрели посторонние. Мы — я, Лена и Нина — синхронно скользнули по ней оценивающими взглядами. Уверен, у всех троих в голове пронеслись одинаковые варианты. Вариант первый: богатая родственница пациента Нарочинской. Тогда Марине Владимировне либо несказанно повезло и у неё сейчас карманы трещат от благодарственных конвертов, либо ей прямо сейчас будут выносить мозг чайной ложечкой — «мой муж/брат/сват требует особого ухода, почему простыни не шёлковые». Вариант второй: сама пациентка. С такими вводными — точно не по ОМС. Вариант третий: эмиссар из частной клиники. Переманить блестящего нейрохирурга в приватный сектор. Или родственница. Что-то в лице было схожее — та же острая, породистая линия скул, что и у самой Марины. — А вот и она, — без особого энтузиазма произнесла Нина, мотнув головой куда-то за спину незнакомки. Женщина обернулась. Мы все проследили за её взглядом. Из бокового коридора, ведущего от лифтов, быстрым шагом приближалась Нарочинская. Уже переодетая в хирургический костюм, идеально выглаженный халат, волосы собраны в тугой пучок. Как всегда — безупречна. — Доброе утро, — сухо бросила она, поравнявшись со стойкой. И перевела взгляд на посетительницу. — А, это вы, — незнакомка растянула губы в улыбке, которую язык не поворачивался назвать приветливой. Скорее, это была усмешка сытой кошки, завидевшей мышь. — Понятно. Марина даже бровью не повела. — Я слушаю. И почему я в который раз оказываюсь зрителем в этом персональном театре Нарочинской? Сначала её дуэль с Шейнманом, потом сцена в палате с книжкой, теперь вот это. Она, кажется, вообще не умеет скучно жить. Все так и крутятся вокруг. — А вы меня не знаете? — женщина чуть склонила голову набок, разглядывая Нарочинскую. Марина не успела ответить — впрочем, ответа от неё явно и не ждали. — Меня зовут Людмила Хаева. Я жена Виктора Хаева. Вашего любовника. В этот момент у Нины и у Лены, как по команде, брови поползли вверх. Синхронно, будто репетировали. Нина даже забыла про своё вселенское горе — мгновенно подобралась, уселась в кресло поудобнее, подпёрла щёку ладонью и уставилась на происходящее с неприкрытым, почти неприличным интересом. Ей только этого сериала не хватало для полного счастья. Бесплатный театр у стойки регистрации. А вот на лице Лены был просто шок. Я слишком хорошо знал эту её мину: смесь священного ужаса перед аморальностью и лихорадочной попытки сориентироваться, какую же сторону занять. То ли пожалеть «бедную Мариночку», у которой личная жизнь не складывается — но ничего, она обязательно дождётся своего принца, как Лена дождалась меня, и будет счастлива. То ли сжечь Нарочинскую на костре как ведьму-разлучницу. Судя по тому, как Лена машинально вцепилась в мой локоть, чаша весов пока склонялась ко второму варианту. Марина всё так же молчала. — Чего ты так молчишь? — Людмила, кажется, начала заводиться. Отсутствие реакции явно ломало ей весь сценарий. — Думаешь, я тебе скандал буду устраивать? Слушай меня внимательно. Я замужем за Виктором двадцать два года. У нас двое детей. Я знаю его ещё со съёмной комнаты в Челябинске. Она сделала паузу — видимо, для драматического эффекта. Я перевёл взгляд на Марину. Мне была интересна её реакция. И она, признаюсь, была достойна аплодисментов. Прекрасный спектакль, и главная героиня хороша. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она была так же спокойна, как и минуту назад. Ни страха, ни стыда, ни торжества — просто вежливое внимание, будто Людмила зачитывала ей прогноз погоды. — Виктора иногда заносит, — продолжила Хаева, чуть повышая голос. — Ну, бывает. Ты же знаешь, он у меня мужик видный, богатый. На него такие одинокие курицы, как ты, западают. Но если ты думаешь, что он при деньгах, то ты ошибаешься. Нина подалась вперёд, глаза горели. Я мысленно поставил ей диагноз: острая недостаточность попкорна. — Всё записано на меня. Пауза. Людмила явно ждала, что этот удар пробьёт броню. Марина просто спокойно слушала. — И ещё, — продолжила Хаева. Голос у неё стал жёстче, злее — видимо, неспособность вывести соперницу из равновесия бесила её сильнее самого факта измены. — Я иногда отпускаю его погулять. Но только иногда. А с тобой он перегнул. Поэтому тебя больше быть не должно. И если я узнаю, что ты с ним встречаешься, я такой хай подниму — ты всю жизнь не отмоешься. Я приду сюда и буду орать: «Ваша докторша — проститутка!» Ты меня поняла? — Вы закончили? Голос Марины прозвучал ровно, почти лениво. Она наконец подала голос — и он был точно таким же, как всегда. Холодным. Спокойным. Убийственно вежливым. Людмила, кажется, слегка опешила. Не такого финала она ждала. Не слез, так хотя бы оправданий. Не истерики — так ядовитой перепалки. — Вы его любите, — Марина чуть повела плечами, — а я с ним только трахаюсь. Она сказала это так, словно речь шла о чём-то обыденном. Пустяк. Ничего особенного. — Так что будьте спокойны. Он гуляет на безопасной территории. Ошейник я видела. Она обошла ошарашенную Людмилу, взяла журнал, который до сих пор лежал открытым на стойке возле моей жены, и спокойно, без тени спешки, потянулась за ручкой. — Забыла расписаться, — бросила она Нине. — А? Ага... — Нина заморгала, явно не в силах так быстро переключиться с этого сериала на скучную реальность журнала учёта рабочего времени. Марина выпрямилась, чиркнула подпись и вдруг непонятно зачем быстро окинула меня взглядом. Коротким. Нечитаемым. А затем обернулась к Хаевой. — И адрес хозяйки на ошейник повесьте. А то вдруг потеряется. Она усмехнулась — одними уголками губ, сдержанно, почти незаметно. — Всего доброго. Развернулась и пошла к лифтам. Спокойная, прямая, с идеальной осанкой. Как будто не её только что называли одинокой курицей и проституткой. Людмила замерла посреди холла, явно не ожидавшая такого финала. Она готовилась к войне, а противник просто не явился на поле боя. Какой же идиотизм. Мужик суёт свой член другим бабам, а его жена ходит с газовым баллончиком и отпугивает конкуренток, как бездомных кошек от крыльца. Какое унижение для такой красивой женщины — бегать по любовницам мужа и трясти перед ними свидетельством о браке, как будто это даёт ей власть. А вот Марина — наоборот. Почему-то я не испытывал к ней ни отвращения, ни осуждения. Я мысленно поставил ей плюсик. За умение с таким количеством часов в операционной успевать вести настолько интересную биографию. — А ты такой холодный, как айсберг в океане, — пропела себе под нос Нина, глядя вслед удаляющейся Марине и по-прежнему подпирая щёку. — И все твои печали под тёмною водой... Я закатил глаза. Какие же драматичные всё-таки бывают женщины. Марина выбрала секс вместо вибратора — не нужно искать в этом тяжёлый смысл. Взрослая, одинокая, занятая женщина нашла взрослого, несвободного, но подходящего по параметрам мужика. Банально. — У вас что-то ещё? — я повернулся к Хаевой. Она всё ещё стояла, переваривая. — Нет, — процедила она. — У меня всё. — Хорошо. Я уже развернулся к ординаторской, чтобы наконец переодеться и приступить к своей смене, но что-то меня дёрнуло. Я обернулся. — Я бы ещё посоветовал в соседний коридорчик заскочить. А то вдруг ваша дворняжка заразу-то какую подцепила. Нехорошо. На слове «нехорошо» я поднял палец — мол, но-но-но, поберегите семейное здоровье. И ушёл. Чудесное начало дня.

***

Воспользовавшись свободным временем перед неизбежным завалом от машин скорой помощи — а они обязательно будут, они всегда прилетают стаями, как чайки на помойку, — я заглянул к своему пятилетнему другу. Ничего не изменилось. Состояние стабильно никакое. Существующее. Не живое и не мёртвое — зависшее где-то в серой зоне, куда не дотягиваются ни учебники, ни молитвы, ни сказки про Бармалея. К сожалению, книжки не приблизили мальчишку к выходу из комы. Аппарат ИВЛ мерно гнал воздух в лёгкие, капельница отсчитывала миллилитры, монитор рисовал ровные зелёные пики. Всё работало. Кроме самого пацана. Я сел на стул рядом с кроватью, перекинул ногу на ногу, откинулся спиной к холодной стене и сложил руки на груди. — М-да. Какой контраст. Вот я. Могу ходить. Говорить. Слушать. Жить. Плясать, в конце концов, если вдруг припрёт. Да вообще что угодно — весь мир открыт. И вот он. Маленький, беспомощный, опутанный трубками. Но я не хочу ничего из того, что имею, а он — наверное, хочет быть на моём месте. Глупо было бы не хотеть в его возрасте. В пять лет положено хотеть жить. Носиться по коридорам, разбивать коленки, орать дурниной, требовать мороженое. А я бы вот не отказался забыться. Перестать чувствовать. Или вовсе потеряться — выпасть из этого бесконечного, монотонного дня сурка, где каждое утро ты просыпаешься с тем же лицом, с той же женщиной, с той же пустотой внутри. Я не собирался сейчас читать ему книжку. Может, вечером. Сейчас это было просто место, где можно побыть с кем-то и одному одновременно. Странный симбиоз: коматозный ребёнок и выгоревший дотла хирург. Возможно, именно этого мне и не хватало. Места, где я могу просто поднять руки вверх, сдавшись. Где можно остаться собой — маленькой растёкшейся лужей, а не притворяться океаном, каким меня считают окружающие. Брагин — циник, балагур, звезда Склифа. А на самом деле — просто вода, которая давно застоялась и никуда не течёт. Я поднял глаза на экран кардиомонитора. Зелёная линия. Ровная. Монотонная. Без сбоев. Как моя жизнь. Как я сам. Как же я устал.

***

Через пару часов день стал ещё более сочным. Первое: у пациента внутри обнаружился самодельный инородный предмет. Такое у нас случалось не впервые — народ порой засовывал в себя такие вещи, что хоть выставку современного искусства открывай. Но сегодня был особый случай. Второе: этот инородный предмет оказался бомбой. Точнее, пустышкой — муляжом, который, слава всем богам, не собирался взрываться. И третье, самое интересное: я наконец мог скрестить скальпели с самой Мариной Владимировной Нарочинской. Первая наша совместная операция. Хирург и нейрохирург. Гремучая смесь. Руки мы мыли молча. Я стоял у раковины, методично намыливая ладони, и краем глаза наблюдал за ней. Она делала то же самое — тщательно, без спешки, каждым движением подтверждая репутацию перфекционистки. Молчание между нами не было напряжённым. Скорее — рабочим. Я поймал себя на мысли, что моё отношение к коллеге выровнялось. Не потому что мне от неё ни холодно ни жарко — тут я лукавил. Скорее, я затесал к ней каплю чего-то похожего на уважение. Она определённо была заметной фигурой. Но больше всего меня впечатляло даже не её мастерство, а то, как она искусно лавировала между всеми этими людишками, которые так и норовили потрогать её гладкую шёрстку, как в контактном зоопарке. Кто-то — лишь бы дотянуться, прикоснуться, проверить: настоящая ли она? Кто-то — в попытке согреться под её холодными лучами и самому стать значительнее, просто стоя рядом. Кто-то — чтобы вырвать волосок на память. А кто-то, как моя жена, — чтобы навязчиво дружить, не замечая, что объект дружбы в этой дружбе не нуждается. Я же просто не лез. Мне не особо хотелось быть зрителем в её театре — да меня никто и не звал. Марина просто существовала, а все вокруг придавали этому значение. Феномен Нарочинской. Но я уже был порядком наслышан о её профессионализме. Почти всё отделение молилось на эти тонкие пальчики и холодный разум, даже несмотря на её совершенно не настроенный на дружелюбие характер. Она явно не пришла сюда дружить. Она пришла резать. А наши редкие перепалки — это, в принципе, и всё общение, что у нас было. И меня это устраивало. Я выключил воду, встряхнул кисти и потянулся за стерильной салфеткой. — С почином, Марина Владимировна. Она посмотрела на меня поверх маски, задержав взгляд чуть дольше обычного. Глаза у неё были всё те же — голубые, холодные, с вечной искоркой то ли иронии, то ли превосходства. — Олег, — произнесла она ровно, — я наслышана о работе с вами. — И что? — я чуть склонил голову набок. — Каких отзывов больше? Где я господь бог и невероятно обаятельный красавчик, или что я самовлюблённый дурак? — Скорее, зависит от вашего радио. — Что? — Будьте добры, замените сегодняшнюю радиостанцию на молчаливую. Голова раскалывается. Я открыл рот, собираясь парировать, но она уже шагнула вперёд. Двери операционной с тихим шипением разъехались, и Нарочинская скрылась внутри, оставив меня стоять с локтями, поднятыми по уставу, и дурацким ощущением, что меня только что элегантно поставили на место. Впрочем, без злобы. Почти ласково. «Молчаливая радиостанция». Надо же. Я хмыкнул и шагнул следом.

***

Естественно, новую предложенную радиостанцию я включать не стал. Не то чтобы я хотел позлить Марину Владимировну — скорее, молчать несколько часов подряд было выше моих сил. Молчание в операционной давило на уши хуже, чем писк кардиомонитора. Мне нужен был шум — любой: болтовня, перепалки, флирт с медсёстрами. Это помогало не думать. И уже через десять минут после того, как мы приступили, я получил первое предупреждение. — Олег, вы можете закрыть рот и начать работать? Это было сказано ровно, холодно и совершенно в её стиле. Меня это нисколечко не тронуло. Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы в очередной раз отшутиться — что-нибудь про то, что многозадачность — моё второе имя, а оперировать и болтать я могу даже во сне, — как дверь предоперационной с шумом распахнулась. На пороге стояла Павлова. Вид у Ирины Алексеевны был несвойственный ей — растерянный, почти взъерошенный. Она едва не вошла к нам без маски, прямо в уличной одежде, но в последний момент опомнилась. Резко сдала назад, схватила с полки запасную маску, натянула, кое-как закрепила на переносице и только после этого шагнула внутрь. Двери за ней закрылись. — Да-да, Ириночка Алексеевна, — протянул я, не сбавляя игривого тона. — Решили лично поучаствовать? Или пришли убедиться, что я ещё не довёл Марину Владимировну до белого каления? — Отложите инструменты, — произнесла Павлова. Жёстко. Но тихо. Так, словно боялась, что её услышит кто-то за пределами операционной. — Вот вы шутница, — я всё ещё улыбался, хотя что-то в её голосе заставило меня насторожиться. Я быстро поднял взгляд на Марину. Она замерла. Её руки, только что уверенно державшие зажим, застыли над операционным полем. Она смотрела на меня поверх маски — пристально, без тени улыбки. И в её глазах я прочитал то же, что почувствовал сам: что-то не так. — Всем всё отложить и выйти из операционной, — повторила Павлова, уже с нажимом. Голос её дрогнул. — Немедленно. Повисла пауза. — В нём бомба. Марина перевела взгляд на Павлову, но её руки не дрогнули ни на миллиметр. — Мы в курсе, — спокойно начала она. — Мы в... — Активная, — перебила Павлова. — Не муляж. Заряжена. Сапёры уже едут. Марина резко повернула голову ко мне. И вот тут я увидел то, чего не ожидал. Её глаза — всегда холодные, всегда контролируемые — на долю секунды потеряли фокус. Не страх. Скорее, шок. Неверие. Будто она только сейчас осознала, что последние десять минут мы копались во внутренностях пациента, в котором лежала настоящая, боевая бомба. — Во дела, — только и смог протянуть я. Я аккуратно, очень медленно убрал руки. Благо, мы не успели сделать никаких глубоких манипуляций, никаких зажимов на сосудах. Просто вскрыли. Просто заглянули. Но внутри — не пустышка. Внутри — смерть, которая ждёт одного неверного движения. Марина всё ещё смотрела на меня. И впервые за всё время нашего знакомства я не нашёлся, что сказать.