Плохой человек

— Так, девоньки мои. Тихо, без паники, покидаем операционную, — мой голос прозвучал ровно и мягко. ​Я произносил эти слова на автомате, потому что так было надо. Мозгами я предельно четко понимал: на столе лежит человек, в животе у которого тикает настоящая, мать её, бомба. Нас всех может размазать по кафелю в любую секунду. Но внутри… внутри стояла какая-то оглушительная, глухая тишина. Никакого животного ужаса. Никакого выброса адреналина, который заставил бы сердце колотиться о ребра. Из-за этого долгого, тягучего отсутствия эмоций, в котором я жил последние годы, я сейчас был словно под анестезией. Я просто знал, что должен сыграть правильную роль, чтобы не спровоцировать панику у остальных. ​Надя, наша ассистентка, попятившись, случайно зацепила инструментальный столик. Металл жалобно лязгнул, и она легонько, сдавленно вскрикнула. ​Я машинально зажмурился и вжал голову в плечи. Рефлекс. В груди что-то мелко хрустнуло от напряжения, но вызов оказался ложным. ​— Надюш, ты не бойся, иди, — я посмотрел на неё и ободряюще кивнул. ​Она судорожно сглотнула и, резко ускорившись, почти выбежала в коридор. ​Марина же в мой список «девонек» себя явно не вписала. Она застыла у стола, как изваяние. Видимо, переступая порог операционной, Нарочинская автоматически становилась существом бесполым. Или в ней говорила её фирменная, маниакальная гиперответственность. А может, её просто намертво парализовало от страха — я не знал. Я не Ванга, чтобы угадывать чужие чувства, да и свои собственные я уже давно перестал понимать. ​— Марина Владимировна, вас это тоже касается, — негромко напомнил я. Она не шелохнулась. Всё это время Марина смотрела на меня поверх маски своим тяжелым взглядом. ​— После вас, Олег Михалыч. ​— Я настоятельно прошу вас ускориться! — донесся от дверей сорванный, жесткий голос Павловой. В нем звенел неприкрытый нажим и паника, которую Ирина Алексеевна из последних сил пыталась удержать в узде. — Ну, действительно, к черту этот этикет, — я постарался сделать свой голос максимально отвлеченным и легким. Кто-то же должен был показать, что всё не так плохо. Даже если всё было катастрофически, взрывоопасно плохо. И в этот момент где-то глубоко под ребрами, сквозь толщу моего равнодушия, вдруг пробился слабый, едва уловимый укол. Тревога. Давно забытое, почти чужеродное ощущение, от которого я успел отвыкнуть. Это было даже необычно — почувствовать хоть что-то живое внутри себя. — Ну чё, коллеги, валим? Мы синхронно отошли от операционного стола и направились к выходу. Двигались плавно, без рывков. Хоть Марина Владимировна и заявила свое упрямое «после вас», я всё равно чуть сбавил темп, позволяя ей пройти первой, и остался за её спиной. Не из какого-то там великого геройства. Просто она, при всей своей обороне и ледяном характере, всё-таки оставалась женщиной. А я — вроде как мужчиной. Даже если в последнее время чувствовал себя просто ходячей тенью. — Ну и чем всё это нам грозит? — нервно сглотнув, спросил наш анестезиолог, стягивая с головы шапочку. — Чем-чем... — зло выдохнула Павлова, нервно одергивая свою одежду. — Если рванет, разнесет к чертовой матери всю операционную. И людей заодно. — Ну ладно вам, Ирина Алексеевна, чего вы так нагнетаете? — я примирительно поднял руки, словно сдаваясь, и включил своего привычного, непробиваемого Брагина. — Снаряд холостой, сто процентов. Игрушка. Я болтал это, просто чтобы заполнить паузы, а сам краем глаза зацепился за Нарочинскую. Она молча, не проронив ни звука, опустилась на каталку, стоявшую у стены в коридоре. Закинула ногу на ногу. Лицо всё ещё было скрыто маской, а руки в хирургических перчатках она рефлекторно продолжала держать поднятыми на уровне груди. Как будто рассчитывала, что сейчас мы перекурим и вернемся к столу. — Лучше помогите мне с масочкой, — я слегка склонился к начальнице. Павлова раздраженно, с каким-то заторможенным возмущением стянула мою маску вниз, к подбородку. Резинки больно чиркнули по ушам. — Пасибочки, — привычно осклабился я. — Что значит «игрушка»? — Ирину Алексеевну наконец-то прорвало. Растерянность сменялась гневом — нормальная защитная реакция психики. — Друг этого идиота четко сказал: боевой снаряд помечен крестиком. В любом случае, самодеятельность отменяется. Будем ждать МЧС, саперов и действовать строго по их инструкции. Я сказала. Она тяжело выдохнула, словно из неё разом выпустили весь воздух, и бессильно опустилась на каталку рядом с Мариной. — А когда он проснется? Голос Марины прозвучал приглушенно из-под ткани. Она даже голову не повернула, обращаясь к анестезиологу, глядя куда-то в одну точку перед собой. Мозг хирурга продолжал работать, высчитывая тайминги и риски для пациента. — Я пока минут на сорок дал... — растерянно отозвался тот, переминаясь с ноги на ногу. — Дальше по ситуации. — Ирина Алексеевна! — в коридор буквально влетела Нина. Лицо раскрасневшееся, глаза по пятаку. — Приехали! Из МЧС приехали! Господи, Дубровская. Я мысленно застонал, глядя на неё. Ну вот какого черта ей в её интересном положении вообще находиться в одном здании с тикающей взрывчаткой? У неё там давление, нервы, ребенок, отёки, а она носится по передовой, как связистка на фронте. Надо ещё узнать, где Ленка. Если она где-то на этаже или, не дай бог, трется возле регистратуры, я её лично за шкирку вышвырну. Перспектива собирать жену и беременную подругу по кускам в мои планы на сегодня категорически не входила. — Ну вот, МЧС приехал, — Павлова мгновенно подобралась. К ней вернулась привычная начальственная хватка. Она резко встала на ноги, одернув юбку. — Ждите меня здесь. Никому никуда не уходить. Я сейчас. Она быстрым шагом направилась навстречу спасателям, оставив нас в тягучем ожидании. Я привалился плечом к прохладной стене, скользнув взглядом по застывшей фигуре Марины с её поднятыми руками. Часики тикали. И у бомбы, и у пацана под наркозом, и у всех нас. — Сейчас МЧС туда зайдет, а он проснется. Дернется от испуга, и мы тут все к чертовой матери взлетим, — глухо, но очень четко произнесла Марина, обращаясь прямо ко мне. Она была абсолютно права. Любое резкое движение пациента на столе, любой спазм мышц — и этот самодельный таймер внутри замкнет контакты. Я медленно повернулся к нашему анестезиологу. — Пойдем, добавим ему. Давай, пусть поспит ещё немножко, от греха подальше. Костик замер. Он начал затравленно бегать глазами по коридору, опустив голову. Возвращаться в помещение, где лежит взведенная бомба, нормальному человеку с работающим инстинктом самосохранения категорически не хотелось. Его трясло. — Ну давай, чё ты. Давай, пойдем-пойдем, — я мягко, но настойчиво подтолкнул его локтем в плечо, выдергивая из оцепенения. Возвращаться к бомбе требует либо невероятного геройства, либо абсолютного равнодушия к собственной жизни. В моем случае это был коктейль. Костик сглотнул и несмелым, деревянным шагом двинулся к дверям оперблока. Я пошел следом. Краем глаза я заметил, как Марина встала с каталки, провожая нас долгим, напряженным взглядом. Слава богу, у неё хватило благоразумия не пойти за нами и остаться на месте. Мы снова зашли в операционную. Тот же мертвенный свет бестеневых ламп, то же мерное, ритмичное пищание мониторов. И тот же вскрытый живот с тикающим сюрпризом внутри. Я стоял чуть поодаль, опустив уже нестерильные руки, и ничего не мог сделать — это была не моя епархия. Я мог только смотреть, как парень трясущимися руками набирает в шприц дополнительную дозу пропофола. Ампула в его пальцах мелко звенела о край лотка. — Костик, ну чего ты испугался? — спросил я ровно, почти буднично. — А вдруг щас рванет? — просипел он, не сводя расширенных, полных ужаса глаз с операционного поля. — Не рванет. Просто уколи, и всё будет хорошо. В моем голосе не было страха, и это, кажется, подействовало на него лучше любых уговоров. Моя внутренняя пустота сейчас играла нам на руку, создавая иллюзию контроля над ситуацией. Парень послушался. Дрожащие пальцы всё-таки нашли порт катетера, и поршень плавно ушел вниз, отправляя пациента в более глубокий, надежный медикаментозный сон. — Молодец, — негромко похвалил я. — Видишь, можешь, когда хочешь. Он судорожно кивнул, словно болванчик. Мы развернулись и снова, не сговариваясь, быстрым шагом покинули операционную, оставив спящего парня наедине с его взрывоопасным багажом. Едва тяжелые двери сомкнулись за нашими спинами, я выдохнул. В коридоре нас ждала уже не только Марина, но и Павлова. А за спиной Ирины Алексеевны мрачно возвышались двое крепких мужчин в защитной экипировке МЧС. Саперы. — Перевозить, шевелить его мы не можем, — сухо констатировал один из незнакомцев. — Поэтому будем доставать снаряд прямо здесь. На столе. — Ну, это понятно, — вмешался я. — А как? — Как-как... Руками, — мрачно отозвался сапер. Второй спасатель обвел нашу замершую компанию тяжелым взглядом. — Мы всех эвакуировали в безопасную зону. На этаже осталась только наша группа и вы. — Ну, Ирина Алексеевна и Марина Владимировна уже уходят, — я перевел красноречивый взгляд сначала на начальницу, потом на Нарочинскую, давая понять, что это не просьба. — А я? — нервно пискнул Костик. — А это дело сугубо добровольное, мы не на войне, — спокойно ответил сапер. — Вы гражданские, можете отказаться. Марина отвела взгляд. Она стояла чуть позади всех, ближе к дверям предоперационной. И я, дурак, не придал этому никакого значения. — Ребят... у меня двое детей, — голос Кости дрогнул, он виновато опустил глаза в пол. — Я вам там ввел наркоз с хорошим запасом, на пару часов точно хватит. Если что... позовете. — Всё нормально, Костя. Иди. Марин, и вы тоже, — я повернулся к саперу и вытянул руки. — Дайте ваш бронежилет. Мужик кивнул, коротко звякнул застежками и начал стягивать с себя тяжелую кевларовую сбрую. — И как он одевается-то? — хмыкнул я, разглядывая эту броню. — Давайте, я надену на вас, просуньте руки, — скомандовал спасатель, шагнув ко мне. Марина всё это время молча наблюдала за мной сквозь свою маску. Я сунул руки в проймы и тут же почувствовал, как на грудь и плечи легла свинцовая тяжесть. — Ох, ёб ты... — вырвалось у меня. Я опустил голову, следя за тем, как сапер затягивает боковые крепления на моих ребрах. И именно в этот момент, увлекшись возней с ремнями, я упустил ту секунду, когда моя гениальная, ледяная коллега начала бесшумно отступать назад. Шаг, ещё шаг — прямо к дверям операционной. — Значит так, — я поднял глаза на сапера, чувствуя себя неповоротливой черепахой. — Как только я эту штуку вытащу, я всех позову, и мы быстро закончим опе... Тихий, но отчетливый шум резанул по ушам громче сирены. Я резко вскинул голову. Все присутствующие синхронно обернулись на звук. Все, кроме Марины. Её среди нас уже не было. Я рванул к дверям. Заблокировано. Она закрылась изнутри. Через стекло я увидел Нарочинскую. Она спокойным, размеренным движением сняла с лица старую маску и надевала новую. — Марина, открой! — рявкнул я, стукнув ладонью по стеклу. Твердо, зло, требуя подчинения. Она подняла на меня глаза. И вот тут меня кольнуло во второй раз за эти проклятые полчаса. Чисто по-человечески, она же моя коллега. Да, мы не были друзьями, мы вообще мало пересекались, но позволить ей подорваться там одной? Марина медленно, отрицательно качнула головой. — Открой дверь, я говорю! — заорал я, даже не заметив, в какой момент перешел с ней на "ты". К едрене фене сейчас все эти профессиональные границы и субординацию. Она не ответила. Молча, методично натянула свежие стерильные перчатки, расправляя плечи. Я попытался раздвинуть двери руками. Бесполезно. — Марина! Она остановилась. Повернула голову и снова посмотрела на меня сквозь толстое стекло. В её синих глазах сейчас не было ни льда, ни страха. Только звенящая, фатальная обреченность. — Олег, — её голос приглушенно пробился сквозь дверь. — У вас семья. — Выйди оттуда, дура! — А у меня никого, — так же ровно закончила она. Развернулась и, не оглядываясь, пошла вглубь операционной, прямо к столу, на котором лежал наш взрывоопасный пациент. Сзади тяжелые руки сапера легли мне на плечи и с силой потянули назад. — Пойдемте, — произнес спасатель, оттаскивая меня от дверей. — Вам нельзя тут быть. Мы начинаем работать.

***

Я шёл по пустому коридору, на ходу стягивая с рук стерильные перчатки. Одну швырнул в стену, вторую просто отбросил в сторону, даже не глядя, куда она улетела. Мне дико хотелось что-то сделать — разбить кулаком армированное стекло, пнуть со всей дури подвернувшуюся каталку, заорать в голос, матом, чтобы хоть как-то выбить из себя это напряжение. Но я не мог. ​Меня крыло. И это было не просто возвращение адреналина. Сквозь толщу той глухой, ватной апатии, в которой я существовал последние годы, вдруг начало пробиваться забытое, едкое чувство. Раздражение. Горячее, колючее, оно скреблось где-то под рёбрами, разливаясь по венам токсичной желчью, и настойчиво требовало выхода. Я так не привык. За столько лет в Склифе я всегда был в эпицентре. Всегда сам натягивал шапочку, входил в операционную первым, резал, зашивал, контролировал ситуацию или хотя бы создавал железобетонную иллюзию этого контроля для остальных. ​А тут меня просто списали. Списали в безопасную зону, как бракованный инвентарь, потому что у меня, видите ли, есть жена и штамп в паспорте. ​И как же ювелирно она меня уделала. Как по нотам. Разыграла эту партию с ледяным спокойствием, выставив меня за дверь. Хоть аргументов у неё, объективно, было больше, от этого было только паршивее. «У вас семья. А у меня никого». Формально — чистая, неоспоримая правда. Козырь, который бьет любую карту. И возразить нечего. Меня бесила эта её внезапная, безапелляционная жертвенность. Бесило, что хрупкая, в общем-то, женщина сейчас прикрывает собой задницы всей больницы, а здоровые мужики, включая меня, покорно вышли за дверь. ​Знала бы она только, что к этой самой «семье», которой она меня так ловко заткнула, я возвращаюсь как на каторгу. Я сдёрнул с головы шапочку, сжал её в кулаке, а маску сорвал и просто уронил на линолеум. Плевать. Сейчас было абсолютно плевать на всё — на санитарные нормы, на то, что подумают обо мне эти сапёры или Павлова. Всем было не до этого. ​В голове, как заевшая пленка, крутилась картинка: Нарочинская в коридоре. Я вспомнил, какой пугающе отстранённой она была всё это время. Как маниакально держала на весу стерильные руки, даже когда мы отошли в безопасную зону. Как сидела на каталке, уставившись в одну точку, и сухо, профессионально уточняла у анестезиолога время наркоза. ​Она всё это время знала. Она уже всё просчитала и была готова. Пока мы пререкались, пока Костик трясся за свою жизнь, пока я, как распоследний клоун, примерял на себя чужой бронежилет и травил дурацкие шуточки, она уже приняла решение за нас обоих. Просто взяла и лишила меня права выбора, выставив полным идиотом. Костик, к слову, реагировал абсолютно нормально. Адекватно. По-человечески. У него двое детей, ипотека и жена, ему есть к кому возвращаться живым. Я его ни на секунду не осуждал. Но почему-то сейчас, на фоне этой женщины, наш анестезиолог, да и все мы, выглядели... мелко. Как трусливые актеры массовки, случайно забредшие в кадр к героине, которая играет свою главную, возможно, последнюю роль, даже не пытаясь сорвать за это аплодисменты. Я вышел к стойке регистрации. Видимо, здесь уже начиналась более-менее безопасная зона — кучковалось несколько человек из персонала, переговаривались по рациям сапёры. Кто-то из спасателей молча помог мне стянуть бронежилет. Я, даже не взглянув на свою одежду, прямиком направился к выходу. На мне была только тонкая, хлопковая хирургическая форма, совершенно не рассчитанная на промозглый вечер. Но возвращаться к шкафчикам за курткой? Без шансов. На улице было отвратительно холодно. Солнце уже село, и серый, сырой больничный двор освещался только тусклыми желтыми фонарями да суетливыми синими проблесковыми маячками машин МЧС и скорых. — Олег! ​Я услышал этот вибрирующий, почти истеричный голос жены и рефлекторно, как от удара током, свернул в противоположную сторону — туда, где нервно курил Куликов. Только Лениных визгов мне сейчас не хватало. Она же набросится, будет душить в объятиях, лихорадочно ощупывать, причитать, плакать, благодарить Бога, что я жив, и требовать от меня каких-то эмоций и ответов, которых у меня просто не было. Эта её удушающая, липкая любовь сейчас бесила меня страшнее гипотетической взрывной волны. — Олег Михайлович! А вот на этот голос я всё же притормозил. Ирина Алексеевна подошла быстро, деловито, цокая каблуками по асфальту. В руках у неё был наш стандартный больничный клетчатый плед. — Вот, возьмите, — она коротко, без лишних слов протянула его мне. — Нам тут только вашей пневмонии для полного счастья не хватало. Я молча кивнул, забирая плед, и накинул его на плечи. Колючая казенная шерсть пахла больничной прачечной, но хотя бы держала тепло, не давая меня окончательно пробить крупной дрожью. — И... — Павлова вдруг замялась. Я, кажется, вообще впервые в жизни видел, чтобы наша железная Ирина Алексеевна так неуверенно подбирала слова. — Спасибо вам, Олег. Я перевел на неё тяжелый, потемневший взгляд. За что спасибо? За то, что позволил запереть себя снаружи? — Поберегите это слово для Марины Владимировны. И, не дожидаясь ответа, отвернулся и зашагал к Серёге. Нет, я не ревновал Нарочинскую к моим излюбленным геройским лаврам. Дело было вообще не в ущемленном мужском эго. Просто... это всё было как-то неправильно. Не по-человечески. Она там, за запертой стеклянной дверью, один на один со взведенной бомбой и спящим пацаном. А я здесь. В дурацком пледике, в безопасности, иду за сигаретой. И всем вокруг кажется, что так и надо. Лена настигла меня ровно в тот момент, когда я поравнялся с Серёгой. Вцепилась в предплечье такой мертвой, панической хваткой, что я невольно поморщился. — Олег! — её голос противно дрожал и срывался на ультразвук, в глазах стояли слезы. — Я так волновалась! Господи, слава богу, ты туда не пошел! Слава богу! Я не сдержался и глухо скрипнул зубами, закатив глаза к темному небу. Я понимал её реакцию. Правда понимал. Она испугалась. Она уже наверняка в красках представила, как меня размазывает по стенам оперблока, и мысленно примеряла вдовий наряд. Но именно сейчас, в эту самую секунду, когда там, хрупкая женщина без страховки и, по ее собственным словам, «без семьи» делала то, на что не хватило духу никому из нас — именно сейчас слушать это эгоистичное «слава богу, ты не пошел» было физически тошно. — Признаюсь, Михалыч, я удивлен, — Куликов протянул мне открытую пачку, даже не пытаясь скрыть легкую усмешку. ​— Я не меньше, — мрачно буркнул я. ​Вытянул сигарету губами, потянулся к предложенной зажигалке и глубоко затянулся, мечтая, чтобы едкий дым выжег изнутри это паршивое, царапающее чувство чужой правоты. Лена тем временем еще плотнее прижалась щекой к моему плечу, по-собственнически, почти ревниво обхватив мою руку обеими ладонями. Она цеплялась за меня так, словно я всё ещё мог сорваться с крючка и убежать обратно на минное поле. ​— Спасибо, что ты подумал о нас с Томкой, — жарко, со слезами эгоистичного облегчения прошептала она куда-то мне в рукав. ​Я промолчал. Я лишь глубоко затянулся и с силой выпустил в стылое, черное небо густое облако дыма, мечтая раствориться в холодном воздухе вместе с ним. Потому что правда была слишком неудобной. Слишком паршивой и жестокой, чтобы произносить её вслух женщине, которая так свято верит в мою благонадежность. Я ни хрена о них не думал. Ни о Лене, ни о Томке, ни о нашем картонном браке, ни даже о собственной никчемной, пустой жизни. В тот момент, когда я колотил кулаками по запертой двери и орал на Нарочинскую, в моей голове вообще не было моей семьи. Я не выбирал их. Я не делал выбор в пользу примерного отца и мужа. Я просто до необъяснимой злости не хотел, чтобы она осталась там одна. Но вслух я этого, конечно, не сказал. Трусость? Возможно. Многолетняя привычка плыть по течению? Наверняка. Я просто продолжал играть роль спасенного мужа. Молча курил, физически абстрагируясь от чужих горячих ладоней на своей руке, и неотрывно, до рези в глазах смотрел на ярко освещенные окна. И ждал.

***

А время всё шло и шло. На улице окончательно стемнело. Половина зевак и свободных от дежурства коллег уже разошлась по домам, и тонкий казенный плед почти перестал спасать от пронизывающего холода. Мы стояли маленькой, нахохлившейся компанией чуть в стороне от мерцающих мигалок машин МЧС. Куликов нервно курил одну за одной, Лена всё так же липко жалась к моему плечу, но мне совершенно не хотелось никого слушать и тем более с кем-то говорить. То короткое, острое чувство живой, пульсирующей злости, которое внезапно вспыхнуло во мне там, у запертых дверей оперблока, уже бесследно испарилось. Меня отпустило. Я снова стал ровным, пустым и привычно глухим ко всему происходящему. Моя спасительная анестезия вернулась, замораживая всё внутри. — Я пойду, узнаю, что да как, — глухо бросил я. Спрятав руки глубоко в карманы штанов прямо под пледом, я физически отстранился от жены и медленным шагом направился к ярко освещенному входу. Как же паршиво, что там осталась она, а не я. Сидеть в безопасности и покорно ждать — это вообще самое томительное и противоестественное занятие. Когда ты стоишь за столом и режешь — ты контролируешь процесс, ты бог в этой комнате. А когда ты стоишь на улице, кутаясь в тряпку, и смотришь на светящиеся окна — ты просто бесполезный, жалкий зритель. В голове почему-то всплыла та фотография в WhatsApp на экране её телефона, на скамейке в курилке. Тот смеющийся, загорелый мужик и сама Марина, висящая у него на шее и игриво кусающая за щеку. Счастливая, живая. Вполне себе тянет на человека, у которого кто-то есть, вразрез с её пафосным, ледяным «у меня никого», брошенным мне через стекло, как пощечина. А потом вспомнилась картинка в палате. Железная леди Склифа, укутанная в плед, с выражением читающая яркие детские сказки чужому мальчишке в коме, хотя её об этом никто не просил. М-да. Нарочинская. Кажется, внутри тебя скрыт ещё больший и темный айсберг, чем у меня. Просто ты гораздо лучше, профессиональнее умеешь маскировать его подводную часть. У самых стеклянных дверей я заметил Павлову. Начальница стояла в одиночестве, зябко кутаясь в пальто и обхватив двумя руками картонный стаканчик с каким-то дымящимся напитком. — Ну что, Ирина Алексеевна? — негромко спросил я, подходя ближе. Она вздрогнула, тяжело выныривая из своих мыслей, и обернулась ко мне через плечо. — Пока всё хорошо, — она сделала паузу, словно боясь сглазить произнесенным вслух прогнозом. — Хоть и очень долго. Она снова отвернулась и уставилась на светящиеся двери. — Да уж, — я встал рядом, тоже глядя на больничный фасад. — Никак не думал, что наша первая совместная операция с Мариной Владимировной окажется настолько... взрывной. Павлова хмыкнула. — А я с самого начала предполагала, что будут жертвы. — Бесстрашная Марина Владимировна, — усмехнулся я. Сарказм вышел каким-то плоским. Ирина Алексеевна медленно повернула ко мне голову. — Почему вы думаете, что ей не страшно? — тихо спросила она. И сама же ответила: — Страшно. Очень даже. Я слегка нахмурился, уставившись на её профиль. — Вы очень похожи, Олег, — не глядя на меня, вдруг продолжила Павлова. Голос её звучал ровно, но веско. — Я за всю свою практику такой сумасшедшей тяги к работе ещё не встречала. Только вот Марина — настоящий профессионал. А вы — просто с шилом в одном месте. Я усмехнулся одними уголками губ. Шило в одном месте. Знала бы Ирина Алексеевна, что это шило давно затупилось, наглухо заржавело и больше меня вообще не колет. Я вспомнил, как ловко, методично и абсолютно хладнокровно Нарочинская оттеснила меня от стола, надев новые перчатки. Как она просто оставила меня за дверью, не оставив ни единого шанса на возражения. Действительно, уделала как мальчишку. И ей ведь было страшно. Но она всё равно осталась. — Какой уж есть, Ирина Алексеевна, — тихо ответил я, глубже пряча лицо в колючий воротник пледа. — Какой уж есть. Павлова критически окинула взглядом мою живописную фигуру, замотанную в колючую тряпку поверх тонкой хлопковой хирургички. Меня и правда периодически потряхивало от ледяной сырости, которая забралась уже, кажется, под самую кожу. — Может, домой поедете? — негромко предложила она, делая небольшой глоток из своего картонного стаканчика. — А то совсем продрогли. Жена вон ваша места себе не находит. Я покрепче перехватил края пледа на груди. Возвращаться к Лене, к её суетливой опеке и влажным глазам мне сейчас хотелось меньше всего на свете. — Нет уж, Ирина Алексеевна, — хмыкнул я, переминаясь с ноги на ногу. — Мне интересно. Должен же я проконтролировать, чтобы моё законное место звезды экстренной хирургии никто под шумок не занял насовсем. Я произнес это легко, с привычной дурашливой ленцой. Она помолчала, провожая взглядом проехавшую мимо патрульную машину с мигалками. — Тогда пообещайте мне одну вещь, Олег Михайлович. — Для вас — всё, что угодно, — я галантно, насколько позволяла казенная драпировка, склонил голову. — Как только всё это закончится... мы напьемся. Сказано это было абсолютно серьезно, без малейшей тени иронии. Я даже слегка опешил от такой откровенности нашей леди, но тут же рефлекторно вытащил из рукава свою излюбленную спасительную маску. — Вы приглашаете меня у рэсторан? — я хитро прищурился. Я точно знал, что эта моя дурацкая черта — умение ляпнуть глупость и перевести всё в фарс в самый мрачный момент — ей всегда втайне нравилась. — Ирина Алексеевна, я польщен! Но я же человек женатый, что люди скажут? Павлова наконец-то фыркнула. На мгновение каменное напряжение на её лице дало слабину, уступив место нормальной человеческой реакции. — Боже упаси, Брагин, — она смерила меня выразительным взглядом. — В ординаторскую. На бутылочку виски. У меня в кабинете припрятана на самый крайний случай. Кажется, он настал. Я снова перевел взгляд на вход. Там, в этих стенах, прямо сейчас разыгрывалась партия в русскую рулетку, где ставкой были две жизни, а мы тут внизу планировали пьянку. Сюрреализм чистой воды. — Крайний случай... — глухо протянул я, чувствуя, как сарказм вяжет рот. — Думаете, после такого Марине Владимировне хватит одной бутылочки? Тут, по-моему, надо сразу ящик брать. Спирта. И капельницу. Ирина Алексеевна проследила за моим взглядом. Её плечи чуть опустились, а губы снова упрямо сжались в тонкую линию. — Вот закончим всё это, — тихо, но очень твердо произнесла Павлова, — и спросим.

***

Минут через десять тягучее ожидание разорвалось. У стеклянных дверей приемного покоя внезапно засуетились бойцы МЧС. Рации ожили короткими, сухими щелчками, перекрывая гул машин. — Что... что происходит? — голос Павловой дрогнул. Она подалась вперед, до побелевших костяшек вцепившись в свой картонный стаканчик. Мимо нас, чеканя шаг тяжелыми ботинками по асфальту, стремительно прошел один из спасателей. — Вас понял. Принял, — отрывисто бросил он в закрепленную на плече рацию и скрылся за автоматическими дверями, уходя вглубь здания. — Думаю, они закончили, — хрипло произнес я. Я весь подобрался, напрочь забыв и про пронизывающий осенний ветер, и про тонкий хирургический хлопок под колючим пледом. — Боже... Хоть бы всё получилось и у нас не разнесло полздания, — прошептала Ирина Алексеевна, не сводя глаз с пустых стеклянных дверей. Я промолчал. Я просто смотрел туда же и ждал Ещё через пять бесконечных минут от группы оцепления отделился старший в форме МЧС и направился прямиком к Павловой. — Ирина Алексеевна, — он коротко кивнул. — Снаряд извлекли. Вынесли через левый технический выход. Мои парни уже грузят его в спецконтейнер для разминирования. Здание в безопасности. Павлова закрыла глаза и с шумом, словно из пробитой шины, выдохнула весь воздух из легких. Её плечи резко опустились. И ровно в этот момент стеклянные створки главного входа разъехались в стороны. Все разговоры разом смолкли. Вся суета во дворе словно замерла, замороженная этим звуком. На пороге стояла Марина. Она выглядела так, словно только что вернулась с передовой. Причем буквально. Медленным, каким-то заторможенным, механическим движением она подняла руку и стянула с лица медицинскую маску. Стянула прямо окровавленными перчатками. На её бледной, как мел, щеке остался четкий, яркий мазок чужой крови. Кардинальное, вопиющее нарушение всех мыслимых правил стерильности — и абсолютное, пугающее доказательство того, что ей сейчас было кристально плевать на всё, кроме того факта, что она выжила. Десятки взглядов во дворе скрестились на ней одной, но она никого не видела. Её лицо было стянуто в такую жесткую, окаменевшую маску колоссального напряжения, что казалось, дотронься — и она рассыплется на осколки. Она тяжело спустилась по ступенькам. Прошла мимо нас с Павловой, даже не повернув головы. Направилась к одному из здоровенных спасателей МЧС. — Сигарету дай, — голос прозвучал глухо, сухо, на октаву ниже обычного. Никакого «пожалуйста». Это была даже не просьба — требование человека, который только что заслужил право на всё. Пока опешивший мужик лихорадочно хлопал себя по карманам тяжелой разгрузки, Марина стянула окровавленные перчатки и, совершенно не заботясь о том, что пачкает ткань, сунула этот биологический мусор прямиком в карман своих хирургических брюк. Спасатель наконец выудил сигареты. И, заглянув в её пустые, потемневшие глаза, не стал доставать одну — он просто молча вложил ей в ладонь всю пачку вместе с зажигалкой. Марина так же молча кивнула. Совершенно не обращая внимания на тишину вокруг и пристальные взгляды, она пошла дальше. На ходу отточенным движением выбила сигарету, сунула в губы, чиркнула колесиком. Огонек на секунду высветил её идеальный профиль с этим страшным кровавым пятном. Она двигалась медленно — видимо, отходняк от запредельной дозы адреналина уже начал накрывать, сковывая мышцы свинцовой тяжестью. Она миновала одну скамейку. Дошла до следующей, стоявшей в густой тени под голыми ветками деревьев. Остановилась. И вдруг, совершенно не по-нарочински, не заботясь о том, что на ней тонкая медицинская форма, а на улице октябрь, просто легла на холодные деревянные рейки. Прямо на спину. Вытянулась струной, закинула левую руку за голову, а правой продолжила жадно, глубоко курить, выдыхая плотный дым прямо в черное, равнодушное небо. Она лежала так и курила. Одну за другой. Три сигареты подряд. И никто — ни суровые мужики-спасатели, ни толпа коллег, ни Павлова, ни я — никто не посмел к ней подойти.