Cold Case, Hot Blood.

      Дорога до пентхауса пролетела как в тумане. Феликс не чувствовал ни скорости, ни страха. В его ушах всё еще стоял этот механический писк кардиомонитора из больничной палаты, а перед глазами — разбитое лицо Хана. Внутри него что-то окончательно перегорело. Тот правильный, законопослушный прокурор Ли остался там, на коленях у больничной койки. Сейчас в пентхаус поднимался человек, которому нечего терять. Феликс не стал звонить в дверь. Он знал код — подглядел когда Сынмин вводил его время их утренней партии. Массивная дубовая дверь открылась бесшумно. Он ожидал увидеть Хвана за бумагами, за разработкой новых планов... но реальность ударила его под дых.       В комнате было темно, горели лишь несколько ламп, заливая пространство интимным золотистым светом. Прямо на массивном дубовом столе лежал какой-то парень, а над ним, тяжело дыша, нависал Хёнджин. Хван был без рубашки. Его обнаженная спина в свете ламп казалась отлитой из бронзы, а вдоль всего позвоночника, от затылка до самого поясницы, извивалась татуировка огромной черной змеи. Она выглядела настолько реалистично, будто чешуйчатое тело вот-вот придет в движение. Хёнджин медленно обернулся. Его глаза хищно блеснули, а на губах заиграла та самая ленивая, обжигающая ухмылка. — Пошел вон, — бросил он парню на столе, даже не глядя на него. Тот, судорожно поправляя одежду, пулей вылетел из кабинета, задев Феликса плечом. Феликс замер. Вид полуобнаженного Хвана, запах дорогого парфюма и секса, а также мощная энергетика этого мужчины заставили его тело предать его. Он почувствовал внезапную, непрошеную тяжесть в паху, и это только сильнее разозлило его. ​ ​— Ликси, ты быстро. Я думал, ты задержишься в больнице подольше, оплакивая своих... — Хёнджин не успел договорить. ​ Феликс сорвался с места. Расстояние в десять метров он преодолел за секунду. Без лишних слов, без предупреждений, он с разбегу вложил весь свой вес, всю свою ненависть в правый хук. Удар пришелся Хёнджину прямо в челюсть. Голова зам-министра резко дернулась, бокал вылетел из рук, разбиваясь о мраморный пол и заливая всё алым, похожим на кровь, вином. ​Хёнджин рухнул вместе с креслом, но тут же перекатился, вскакивая на ноги. На его губе уже проступила кровь, а в глазах вспыхнуло что-то маниакальное. Он вытер рот тыльной стороной ладони и... рассмеялся. Хрипло, громко, захлебываясь от удовольствия. ​— О-о-о, вот он! — прокричал Хёнджин, уворачиваясь от следующего удара. — Настоящий Ли Феликс! Без маски правосудия! Без гребаных законов! ​ Феликс не отвечал. Он дышал тяжело, как загнанный зверь. Он снова бросился вперед, нанося серию беспорядочных, но сокрушительных ударов. ​— Это тебе за Хана! — выкрикнул Феликс, впечатывая кулак в скулу Хёнджина. — Он в коме из-за твоих псов! Слышишь, ты, ублюдок?! ​Хёнджин поймал его за запястье, выворачивая руку, и с силой ударил Феликса коленом в живот. Феликс согнулся, но не отступил — он боднул Хёнджина в лоб, разбивая тому переносицу. ​Они сцепились в центре роскошной гостиной, сбивая дизайнерские вазы и дорогую мебель. Это не было похоже на красивый бой — это была грязная, жестокая бойня. Они катались по полу, вгрызаясь друг в друга. ​— А это за Минхо! — Феликс оказался сверху, хватая Хёнджина за воротник шелковой рубашки и раз за разом вбивая кулак в его лицо. — За Чана! За Чонина! Ты думал, ты можешь трогать мою семью и просто пить вино в своем замке?! ​Хёнджин, чье лицо уже превращалось в кровавое месиво, продолжал смеяться. Его смех смешивался с кашлем и хрипом. ​ — Бей! — выплюнул Хёнджин, перехватывая инициативу и прижимая Феликса к стене. — Давай, убей меня! Стань таким же, как я! Ты ведь этого хочешь, правда? Ты хочешь почувствовать вкус их крови на своих руках так же сильно, как я! ​ — Я не такой, как ты! — прорычал Феликс, нанося удар локтем в висок Хёнджина. ​— Такой! — Хёнджин ударил его наотмашь, сбивая с ног. — Ты пришел сюда не арестовывать меня, Ликси. Ты пришел мстить. Ты нарушил все свои клятвы ради меня. Разве это не любовь? Разве это не истинное признание в том, что я победил твою святость? ​Феликс вскочил, его рассудок окончательно помутился. Он схватил со стола тяжелую статуэтку и замахнулся, но Хёнджин перехватил его руку, прижимаясь всем телом, глядя прямо в безумные глаза прокурора. ​— Посмотри на себя, — прошептал Хёнджин, игнорируя кровь, заливающую ему глаза. — Ты прекрасен в этой ярости. Твой закон не защитил их. Твои правила превратили их в овощи. Только твоя ненависть сейчас дает тебе силы стоять. Признай это... Признай, что я — единственная реальность в этом городе! ​Феликс из последних сил толкнул его, они оба отлетели в разные стороны, тяжело дыша. Комната была разгромлена. Воздух был пропитан запахом пота и железа. ​ — Игра... — выдохнул Феликс, вытирая кровь с брови. — Игра только началась, Хёнджин. И если мне придется сжечь этот город вместе с тобой, чтобы уничтожить всё твоё нутро — я это сделаю. ​ Хёнджин медленно поднялся, опираясь на обломки стола. Он слизнул кровь с губ и широко улыбнулся, оголяя окровавленные зубы. ​— Наконец-то, — выдохнул он с истинным наслаждением. — Наконец-то нам не нужно притворяться. Добро пожаловать в ад, Ликси. ​ В другой комнате Сынмин спокойно наблюдал за происходящим через мониторы, поправляя очки. Он знал, что этот вечер изменит всё.

***

      Чан сидел на том же месте, где и в первую ночь. Его мощная фигура теперь казалась какой-то сдувшейся, будто из него вынули стальной стержень. Он смотрел в стену, и в этом взгляде было столько вины, что воздух вокруг него казался тяжелым. Чонин подошел к нему, стараясь не шуметь. В руках он держал два стакана из автомата и сэндвич в пластике. Парень выглядел изнеможденным, но в его движениях появилась странная, тихая решимость. Он больше не был тем колючим хакером — он был единственным, кто держал их всех на плаву. — Чан, — Чонин коснулся его здорового плеча и протянул кофе. — Попей. Пожалуйста. Ты не поможешь им, если у тебя сердце остановится от истощения. Чан медленно, словно через силу, повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов. — Я должен был их защитить, Чонин-и... Я ведь старший. Я был там, за стеной. — Ты не бог, — Чонин присел на соседний стул, заставляя Чана взять стакан. — Они живы. И это только благодаря тому, что ты ворвался туда. Ешь, или я засуну этот сэндвич в тебя силой. Учти, я тренировался на Хане, когда он капризничал. Чан на секунду прикрыл глаза, и на его лице промелькнула слабая, едва заметная улыбка — первая за эти недели. — Ты стал слишком взрослым, малец. — Пришлось, — пожал плечами Чонин, отпивая горький кофе. — Кто-то же должен присматривать за вами, стариками. Этот уютный, тихий диалог в пустом коридоре прервал звук раздвижных дверей. В отделение вошел Феликс. Он выглядел так, будто прошел через мясорубку. Его одежда была помята, костяшки пальцев разбиты в темную корку, а взгляд был пустым, выжженным. В нем больше не было того света, который всегда освещал участок. Теперь от Феликса веяло холодом, как от самого Хёнджина. Он подошел к ним, едва волоча ноги, и буквально рухнул на свободный стул рядом с Чаном, откидывая голову назад и закрывая глаза. — Ликс... — Чан подался вперед, оглядывая его разбитое лицо. — Боже, что случилось? Где ты был? На тебе живого места нет. — Не трогайте меня, — прошептал Феликс, не открывая глаз. Его голос звучал так, будто он разучился говорить. — Пожалуйста. Просто дайте мне посидеть в тишине. Мне нужно... подумать. Чан и Чонин переглянулись. Они видели эту кровь на его кулаках и понимали, что Феликс сделал что-то непоправимое. Но расспрашивать не стали — сейчас они все были ранеными зверями в одной клетке. Прошло еще несколько дней. Феликс почти не выходил из палаты. Он сидел между кроватями Минхо и Хана, как верный пес, охраняющий покой своих хозяев. Он часами держал Хана за руку, склонив голову, и шептал извинения. — Это я виноват, Сон-и... Я заигрался в их игры. Я оставил вас одних, — его голос дрожал, а слезы капали на белую простыню. — Я клянусь вам... Клянусь каждым ударом сердца, что я сожгу этот «Орден» до основания. Я заставлю их захлебнуться той же болью. На восемнадцатый день, когда солнце Лос-Анджелеса уже клонилось к закату, заливая палату оранжевым светом, Феликс, как обычно, сидел рядом с Ханом. Внезапно он почувствовал легкое, почти призрачное движение. Тонкие пальцы Хана, лежащие в его ладони, едва заметно дернулись. Феликс замер, боясь даже вздохнуть. Он посмотрел на лицо Джисона. Веки парня, скрытые под легкой припухлостью, задрожали. Длинные ресницы затрепетали, и через бесконечную секунду Хан медленно, с трудом приоткрыл глаза. Мир вокруг сфокусировался не сразу. Хан смотрел в потолок, его взгляд был затуманенным, но живым. — Ликс?.. — его голос был тихим, похожим на шелест сухой травы. — Я здесь, Сон-и, я здесь! — Феликс вскочил, нажимая кнопку вызова врача, и слезы градом покатились по его щекам, смывая ту черноту, что копилась в нем все эти дни. — Не шевелись, всё хорошо. Ты вернулся. Ты вернулся ко мне... Хан попытался улыбнуться своей привычной наглой улыбкой, но лишь слабо скривился от боли, переводя взгляд на соседнюю койку, где всё еще лежал неподвижный Минхо. — Этот угрюмый... — прохрипел Хан. — Всё еще спит? Ну и соня... В этот момент Феликс понял: несмотря на пепел в душе и кровь на руках, у них всё еще есть шанс. Игра продолжалась, но теперь они были готовы сражаться по-настоящему.

***

      В главном зале «Ордена» царил полумрак, пропитанный запахом дорогого табака и холодного металла. София и Энтони вошли внутрь, тяжело дыша, но с торжествующими ухмылками. Они были в крови, их одежда была разорвана, но они чувствовали себя победителями — они выбрались из самого сердца логова копов, оставив за собой руины. Чанбин стоял спиной к ним, глядя в панорамное окно на огни ночного города. Его фигура казалась монолитной, застывшей в пугающем напряжении. — Босс, мы вернулись! — София самодовольно вытерла кровь с подбородка. — Участок на ушах, копы валяются в отключке. Мы... Чанбин медленно развернулся. Его взгляд, полный ледяного гнева и первобытной ярости, заставил Софию замолкнуть на полуслове. Воздух в комнате мгновенно стал разреженным, как перед ударом молнии. — Справились? — продолжил фразу Софии, голос Чанбина был тихим, почти шепотом, и от этого по коже киллеров пробежал мороз. — Вы позволили какому-то девятнадцатилетнему щенку, мелкому хакеру-выпускнику, вскрыть вашу систему? Вы притащили хвост прямо к моим дверям? — Босс, мы не знали... — начал Энтони, но не успел. Чанбин сделал резкий шаг вперед. Размашистая, тяжелая пощечина обрушилась на лицо Софии. Звук удара эхом разнесся по залу. Девушку откинуло в сторону, но Чанбин схватил её за волосы, возвращая в вертикальное положение, и нанес еще один удар, а затем третий. Из носа Софии брызнула кровь, заливая её губы. Последним толчком Чанбин брезгливо отшвырнул её на пол, как сломанную куклу. — Ты облажалась, — процедил он, переводя взгляд на Энтони. Энтони дернулся, пытаясь помочь сестре, но в руке Чанбина мгновенно и бесшумно появился пистолет. Громкий выстрел разорвал тишину. Энтони вскрикнул, падая на колено — пуля прошла навылет через его бедро. Не давая гангстеру прийти в себя, Чанбин подошел и с силой пнул его в бок, опрокидывая на спину. Он наступил тяжелым армейским ботинком прямо на свежую рану, вдавливая её в пол. Энтони завыл, его лицо исказилось от невыносимой боли. — Ты не смог убить обычного детектива, — Чанбин надавил сильнее, слушая хруст костей и хрипы киллера. — Ты оставил свидетелей. Ты принес мне позор вместо их голов. Если в следующий раз вы вернетесь с пустыми руками... я лично перережу ваши глотки. Вон с моих глаз! Убирайтесь! Близнецы, едва дыша, поползли к выходу. София подхватила брата под руку, и они, пошатываясь, скрылись в тени коридора, оставляя на дорогом паркете багровый след. Чанбин тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он убрал пистолет и медленно повернулся к углу комнаты, где в кресле, сжавшись, сидел Рэй. Мальчик наблюдал за сценой с широко раскрытыми глазами, его плечи мелко дрожали от увиденного. Ярость Чанбина мгновенно испарилась, сменившись чем-то пугающе мягким. Он подошел к Рэю и опустился перед ним на корточки. Его руки, всего минуту назад избивавшие Софию, теперь нежно легли на голову хакера. — Тише, маленький, — прошептал Чанбин, ласково поглаживая Рэя по волосам, как любящий отец. — Не бойся. Они заслужили это. Они подвели нас. Он притянул Рэя к себе, обнимая и поглаживая по спине, успокаивая его дрожь. В этой нежности было что-то извращенное, почти безумное. Для всего мира Чанбин был чудовищем, Гадюкой, несущим смерть, но для Рэя — мальчика, которого он подобрал на улице и превратил в свое главное оружие — он был единственным родителем. — Ты мой золотой мальчик, — прошептал Чанбин Рэю в макушку, в то время как его глаза, направленные в сторону двери, снова стали холодными и расчетливыми. — Ты сделал свою работу идеально. Скоро мы доиграем эту партию. И Феликс сам приползет к нам на коленях. Рэй прижался к Чанбину, ища защиты у того, кто только что калечил людей. В «Ордене» любовь была такой же ядовитой, как и ненависть.

***

      Три недели в больнице стерли границы между днем и ночью. В палате пахло лекарствами и свежими цветами, которые Чонин приносил каждое утро, надеясь, что их аромат пробьется сквозь пелену комы. Хан, уже пришедший в себя, сидел в инвалидном кресле у кровати Минхо. Он выглядел бледным, с пластырем на виске, но в глазах снова горел тот самый огонек. Рядом на подоконнике дремал Феликс, положив голову на согнутые руки — за эти недели он почти разучился спать в нормальной кровати. Тишину нарушил не писк приборов, а глубокий, прерывистый вздох. Пальцы Минхо, лежащие поверх одеяла, дернулись. Он медленно сжал ладонь в кулак, будто проверяя, слушается ли его собственное тело. — Офицер Ли? — шепотом позвал Хан, подаваясь вперед и вцепляясь в поручень кровати. — Эй, угрюмый, ты меня слышишь? Веки Минхо затрепетали. Он открывал глаза долго, тяжело, словно на них лежали свинцовые гири. Когда он наконец сфокусировал взгляд, первым, что он увидел, было обеспокоенное лицо Хана. Минхо несколько секунд просто смотрел на него, не мигая. Его губы, сухие и потрескавшиеся, зашевелились, но звук не шел. Он попытался поднять руку, чтобы сорвать кислородную маску, которая мешала ему дышать, и Хан тут же помог ему, осторожно сдвинув её на подбородок. — Воды... — прохрипел Минхо. Его голос был похож на скрежет металла. Феликс мгновенно подскочил, проснувшись от первого же звука. Он схватил стакан с трубочкой и поднес к губам старшего. Минхо сделал пару глотков, поморщился от боли в горле и, наконец, обвел палату взглядом. Он увидел разбитые костяшки Феликса, изможденного Чана, который заглядывал в палату из коридора, и Хана, который едва не плакал от радости. — Какой сейчас год? — выдавил из себя Минхо, пытаясь принять сидячее положение, но тут же охнул, хватаясь за перебинтованное плечо. — Ощущение, будто по мне проехался товарный поезд. И не один раз. — Ты проспал вечность, Ли Минхо, — Хан шмыгнул носом, накрывая ладонь Минхо своей. — Мы уже думали, что ты решил выйти на пенсию раньше срока. Минхо посмотрел на руку Хана, потом на самого парня. В его взгляде, обычно холодном и колючем, на мгновение промелькнуло что-то пугающе нежное. Он слабо сжал пальцы Джисона в ответ. — Раз я тебя всё еще слышу, значит, я точно не в раю, — пробормотал Минхо, но тут же его взгляд стал жестким и профессионально-холодным. Он посмотрел на Феликса. — Докладывай, прокурор. Где эти двое? Где близнецы? Феликс опустил голову. Тишина в палате стала тяжелой. — Они ушли, Хён. В ту ночь... они скрылись. Чанбин прикрыл их отход. Минхо закрыл глаза, и на его челюсти заходили желваки. Он буквально кожей чувствовал поражение, которое они потерпели. Но когда он снова открыл глаза, в них не было отчаяния — только чистая, концентрированная ярость. — Значит, встаем, — отрезал Минхо, игнорируя протестующий писк мониторов. — Феликс, помоги мне сесть. Нам нужно закончить то, что эти твари начали в участке. — Тебе нельзя вставать, врач сказал... — начал было Чонин, заходя в палату, но Минхо перебил его одним взглядом. — Мне похуй, что сказал врач. Если я могу дышать — я могу стрелять. Голубойчик, — он повернулся к Хану, — верни мне мою форму. Нам пора навестить «Орден». В эту минуту все в палате поняли: прежний Минхо вернулся. И теперь Гадюке лучше начать копать себе могилу, потому что этот коп не остановится, пока не выжжет весь «Орден» дотла.

***

      Кладбище встретило Хёнджина удушливой тишиной. Вечернее небо над Лос-Анджелесом затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, сквозь которые едва пробивался умирающий багряный свет. Воздух здесь был другим — влажным, пахнущим сырой землей и увядающими цветами. Старые надгробия казались в этой полутьме скрюченными пальцами, тянущимися из-под земли. Хван шел по узкой тропе, и звук его шагов по гравию казался неестественно громким в этом мертвом месте. Он остановился у высокого памятника из черного мрамора, стоявшего в тени старой раскидистой ивы. Хван Элизабет. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы дорогого пальто. Ветер трепал его волосы, но Хёнджин даже не шевелился. Он смотрел на выгравированное на камне лицо. Женщина на портрете была ослепительно красива: те же острые черты лица, та же точеная линия челюсти и эти глубокие, сияющие глаза с россыпью веснушек на щеках, которые так были похожи на Феликса — Привет, мама, — его голос прозвучал тише шелеста листвы, но в нем лязгнул металл. — Я снова здесь. Он медленно провел пальцем по холодному камню, очерчивая её имя. — Знаешь, я встретил его. Того самого, о ком говорил Сынмин. Знаменитый Ли Феликс. Прокурор. Праведный, честный... такой злой в своей святости. — Хёнджин горько усмехнулся, и эта улыбка была больше похожа на оскал. — Он так похож на тебя, что иногда мне хочется выколоть себе глаза, лишь бы не видеть это отражение. Он замолчал, вспоминая образ Элизабет. Великая модель, икона стиля, которая за закрытыми дверями пентхауса дрожала от страха перед миром, вкалывая себе в вены очередную дозу уверенности. Женщина, которая обожала вспышки камер, но пряталась от собственного сына, когда действие наркотика проходило. — Ты обещала мне, что станешь лучше, — прошипел он, и его пальцы сжались в кулаки в карманах. — Обещала, когда бросила подиум и ушла в тот бордель, чтобы кормить меня. А в итоге... ты просто ушла. Хёнджин почувствовал, как ярость, которую он так долго подавлял, обжигает горло. — Как можно было быть такой глупой? Умереть от обычной ангины? — он рассмеялся, и этот смех в тишине кладбища звучал жутко. — Великая Элизабет Хван. Социофобка, наркоманка, королева подиумов... Ты просто поленилась пойти к врачу. Ты просто заперлась в спальне с высокой температурой, надеясь, что оно пройдет само, пока твой маленький сын пытался напоить тебя чаем. Ты задохнулась от отека горла, потому что тебе было слишком страшно выйти к людям. Какая нелепая, никчемная смерть. Он резко отвернулся от могилы, глядя в темноту, где зажигались огни далекого города. — Я ненавижу тебя за то, что ты оставила меня одного в этом дерьме. И я ненавижу его за то, что он носит твое лицо. Я сломаю его, мама. Я выжгу из него всю эту праведность, пока он не станет таким же пустым и сломленным, какой была ты. Я заставлю его страдать так, как страдал я, глядя на твой гроб. Хёнджин снова посмотрел на портрет. В сумерках казалось, что Элизабет смотрит на него с жалостью. — Он — это ты, которая не сдалась. И это бесит меня больше всего. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. На черном мраморе осталась лишь одна капля дождя, похожая на слезу, которую сам Хёнджин давно разучился проливать.

***

      Феликс вернулся в свою пустую квартиру, когда стрелки часов давно перевалили за полночь. Каждый шаг отдавался глухой болью в избитом теле, но ментальное истощение было куда страшнее. Он чувствовал себя выжатым лимоном, сосудом, в котором не осталось ничего, кроме липкого страха и осевшей на дне ярости. ​ Не зажигая света, он дошел до ванной. Сбросил одежду, пропитанную запахами больницы, табака и пота Хёнджина. Горячая вода обрушилась на плечи, смывая кровь с разбитых костяшек, но она не могла смыть то ощущение грязи, которое поселилось под кожей после визита в пентхаус. Феликс стоял под струями, опустив голову, пока пар не заполнил комнату, превращая реальность в густое белое марево. ​Выбравшись из душа, он, почти не вытираясь, упал в постель. Сон накрыл его мгновенно, тяжелый и душный, как мокрое одеяло. ​Мир вокруг него изменился. Феликс оказался в бесконечном пространстве, заполненном серым, колышущимся туманом. Воздух был холодным и пах сухими цветами и чем-то металлическим — так пахнет кровь на морозе. ​ Вдалеке, среди завитков мглы, он увидел силуэт. Женщина. Она стояла спиной к нему, высокая, в длинном платье, которое казалось сгустком самой темноты. Её плечи были острыми, а осанка — безупречной, почти царственной. ​— Стой! — крикнул Феликс, пытаясь бежать к ней, но его ноги словно вросли в вязкую почву сна. Каждое движение стоило колоссальных усилий. — Кто ты? ​Женщина медленно начала поворачиваться. Феликс замер, его сердце забилось в горле. Он не видел её лица четко — оно было размыто, словно портрет, на который пролили воду, но он видел россыпь веснушек на её щеках. Они сияли, как созвездия в безлунную ночь. Те самые веснушки, которые он видел в зеркале каждое утро. ​— Мы так похожи, Ликси... — голос женщины прозвучал не со стороны, а прямо у него в голове. Он был мягким, глубоким, с едва уловимой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Ты ведь чувствуешь это? ​ — О чем ты говоришь? — Феликс протянул руку, но силуэт отдалился, растворяясь в тумане. ​— Ты завладел моим телом, — её шепот стал громче, наполняя всё пространство вокруг. — Твои глаза — это мои глаза. Твои руки — это мои руки. Твоя душа... это моя душа, которая не смогла найти покоя. ​— Нет! — выкрикнул Феликс, чувствуя, как его охватывает первобытный ужас. — Я — это я! Я не ты! ​ Женщина наконец повернулась полностью, и на мгновение мгла расступилась. Глаза. Глубокие, полные невыносимой печали и безумия, они смотрели на него с обожанием и ненавистью одновременно. — Ты — мой сосуд, Феликс. И скоро... очень скоро... от тебя не останется ничего, кроме моей тени. ​ Феликс почувствовал, как чьи-то холодные, невидимые пальцы коснулись его лица, очерчивая линию челюсти. Дыхание перехватило. Пространство начало сжиматься, туман стал черным и вязким, заполняя его легкие. ​— Проснись... — прошептала женщина, её лицо оказалось в миллиметре от его лица. — Проснись и прими то, что ты уже проиграл. Ты — это я. А я — это смерть. ​ Феликс подскочил на кровати с приглушенным вскриком. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Он был весь в холодном поту, простыни скомкались и прилипли к телу. В спальне было темно, только бледный свет уличных фонарей просачивался сквозь жалюзи, разрезая комнату на серые полосы. ​Он судорожно хватал ртом воздух, пытаясь осознать, где заканчивается сон и начинается реальность. Руки мелко дрожали. Он коснулся своих щек, проводя пальцами по веснушкам, и отдернул руку, словно обжегся. ​В голове всё еще эхом отдавался этот голос. «Твоя душа — это моя душа». ​ Феликс обессиленно откинулся на подушки, глядя в потолок. Усталость не ушла, она трансформировалась в тяжелый, свинцовый груз, придавивший его к матрасу. Он чувствовал себя пустым. Словно та женщина из сна действительно забрала часть его самого, оставив вместо неё ледяную пустоту и чужое, ядовитое присутствие. ​Он закрыл глаза, но боялся снова уснуть. В этом городе, где Гадюка плел свои сети, а Хёнджин играл в шахматы живыми людьми, даже сны превратились в поле битвы, на которой Феликс постепенно терял самого себя. ​— Как мне победить тебя, — прошептал он в темноту, — если я даже не знаю, кто враг: ты или то, что просыпается внутри меня? ​ Ответом ему была лишь тишина пустой квартиры и далекий, приглушенный шум просыпающегося города, который еще не знал, что его ждет.