Cold Case, Hot Blood.

      Холодный свет люминесцентных ламп в ванной резанул по глазам, превращая лицо Феликса в бледную, безжизненную маску. Он смотрел в зеркало и видел не себя. В отражении на него глядел сосуд, помеченный «звёздной пылью» — этими проклятыми веснушками, которые во сне обещали забрать его душу. — Нет, нет, нет... — зашептал он, лихорадочно роясь в ящике под раковиной. Он выудил тюбик плотного грима, который использовал когда-то, чтобы скрыть синяки после тренировок. Дрожащими пальцами он выдавил густую, похожую на замазку массу и начал втирать её в кожу. Он не наносил макияж — он пытался стереть себя. Феликс размазывал тон по щекам, по носу, вбивал его пальцами так сильно, что кожа начала гореть и краснеть. Слезы застилали глаза, смешиваясь с бежевым кремом, превращая лицо в грязное месиво.  — Исчезните! Сгиньте! — его голос сорвался на хриплый вскрик. Но сквозь слой грима веснушки всё равно будто просвечивали, насмехаясь над его жалкими попытками. Истерика накрыла его с головой. Феликс схватил со столика бритвенное лезвие. Металл холодно блеснул под лампой. Если он не может их закрасить, он их срежет. Он уничтожит это лицо, лишь бы не быть «ею». Он поднес острое лезвие к самой скуле. Кончик коснулся кожи, готовый пустить первую кровь. «ОСТАНОВИСЬ!» Голос в голове был таким громким и властным, что Феликса буквально отбросило назад. Рука разжалась, и лезвие со звоном упало на кафель. Его будто ударило током — холодным, отрезвляющим разрядом осознания. Феликс медленно сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Он сидел в этом жутком гриме, с размазанными слезами, и тяжело дышал. В голове билась только одна фамилия. Хван. Кто он такой? Откуда в его глазах эта бездонная тьма, которая узнает Феликса лучше, чем он сам? Жизнь до встречи с ним казалась скучным, плоским фильмом. Работа, законы, сухие отчеты... Хёнджин ворвался в его мир, принеся с собой запах дорогих сигарет, виски и смерти. Он стал его личным адом, из которого невозможно выйти, не узнав правды. Феликс резко поднял голову. Взгляд его стал стальным, ледяным. — Ты хочешь поиграть в правду, Хёнджин? — прошептал он в пустоту ванной. — Хорошо. Мы поиграем. Он встал, смывая с лица остатки грима — на этот раз спокойно и методично. Хватит истерик. Если Хван изучил его вдоль и поперек, значит, пришло время Феликсу сделать то же самое. Он вывернет его прошлое наизнанку. Он узнает, чью тень видит в нем Хёнджин.       На следующее утро, когда солнце еще не успело прогреть улицы ЛА, Феликс уже был в больнице. Он собрал их всех в палате у Минхо: Чана, изможденного, но верного; Чонина, чей мозг был острее любого скальпеля; Хана, который еще вчера был в коме, а сегодня уже сжимал кулаки. — Послушайте меня, — Феликс обвел их взглядом. — Мы больше не играем по правилам полиции. Участок куплен, «Орден» повсюду. Но у Хёнджина есть тайна. Что-то, что делает его уязвимым. Я видел это в его глазах. Он положил на кровать Минхо чистый лист бумаги. — Мы начнем расследование, о котором не узнает никто. Ни ФБР, ни прокуратура. Только мы пятеро. Чан — ты наша связь и прикрытие. Чонин — я хочу знать всё: счета, звонки, старые архивы Хванов до десятого колена. Минхо, Хан — как только сможете держать оружие, вы станете моими тенями. — Мы идем против Хвана? — Минхо криво ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Наконец-то дельное предложение, Ликс. — Мы не просто идем против него, — Феликс сжал край стола. — Мы узнаем, кто такой Хван Хёнджин на самом деле. И когда я найду его слабое место, я не просто посажу его. Я уничтожу всё, что ему дорого. В этот момент в палате родилась новая команда. Команда тех, кому больше нечего было терять. Расследование началось, и первая ниточка вела к имени, которое Феликс услышал в своем кошмаре.       Атмосфера в штабе, импровизированно устроенном в одной из безопасных квартир, была далека от торжественности. На столе царил хаос: коробки из-под пиццы, пустые банки из-под энергетиков и горы распечаток. Чонин и Хан с хрустом поглощали лапшу, не отрывая глаз от мониторов, пока остальные с нетерпением прислушивались к звуку подъезжающего курьера с бургерами. ​Феликс не ел. Его трясло от внутреннего возбуждения, которое граничило с одержимостью. Он расхаживал перед доской, увешанной фотографиями, вырезками из газет и схемами связей Хёнджина. Его пальцы, до сих пор немного подрагивающие, сжимали маркер. ​— Нам нужно зацепиться хоть за что-то, — голос Феликса звучал хрипло, но властно. — Его связи в полиции прикрыты, его бизнес — непроницаемая стена. Но есть что-то, что он скрывает. Я чувствую это. ​ Он резко остановился у края доски и прикрепил к ней свежий лист бумаги. На нем угловатыми, нервными штрихами был набросан портрет женщины из его сна. Лицо вышло странным — пугающе реалистичные глаза и те самые веснушки, рассыпанные по щекам, которые в карандашном наброске казались россыпью шрамов. ​— Кто это? — Минхо отложил телефон, вглядываясь в рисунок. ​— Женщина из моего сна, — Феликс с силой ткнул маркером в изображение. — Она преследует меня. Она как-то связана с Хваном. Посмотрите на эти черты. Нам нужно найти похожую женщину. Поднимите все архивы, любые упоминания женщин с такой внешностью, которые были в его окружении последние двадцать лет. ​ Хан, проглотив порцию лапши, поднял голову, прищурился на рисунок и внезапно расхохотался, чуть не выронив палочки. ​— Слушай, Ликс, — выдавил он сквозь смех, — ты не находишь, что это просто автопортрет? Серьезно, если бы ты надел парик и подвел глаза, ты был бы точной копией этой дамы. Может, это твоя мама, которую ты не помнишь? ​ Минхо закатил глаза, с шумом выдохнув, и отвесил Хану легкий подзатыльник. ​— Не неси чуши, Хан. Не время для идиотских шуток. ​ Феликс пропустил колкость мимо ушей, его взгляд был прикован к листу. Но тишину неожиданно нарушил Чонин. Он замер, занеся вилку над контейнером, и его лицо мгновенно стало серьезным. Он медленно встал, подошел к доске и коснулся края рисунка. ​— Я знаю её, — тихо произнес Чонин. ​ В комнате стало очень тихо. Даже Хан перестал жевать. ​— Это Элизабет, — продолжил Чонин, его голос звучал отстраненно, будто он вспоминал данные из очень старой базы. — Она была моделью в конце девяностых. Яркая звезда, которая очень быстро угасла. О ней ходили грязные слухи: наркотики, нестабильная психика, странные связи с криминальными авторитетами того времени. ​ Чонин отошел к своему ноутбуку, быстро застучав по клавишам. На экране появилась серия черно-белых фотографий с подиумов. Женщина была ослепительна, но в её глазах уже тогда читалась та самая надломленность, которую видел Феликс. ​— В одном из последних интервью, перед тем как она окончательно пропала из виду, она сказала странную вещь, — Чонин развернул экран к остальным. — Журналист спросил её о будущем, и она ответила: «У меня есть сын. Я сделаю всё, чтобы подарить ему светлое будущее, даже если для этого мне придется сгореть самой». После этого она исчезла. А через пару лет пришла официальная новость: Элизабет нашли мертвой в дешевом отеле на окраине города. Причина смерти — передозировка, но в деле было слишком много нестыковок, которые тогда быстро замяли. ​ Феликс вцепился в край стола так, что побелели костяшки пальцев. ​— Сын? — переспросил он. — У неё был сын? ​— Да, — кивнул Чонин, — но о нем ничего не известно. Она скрывала его имя, как и всё остальное. Никто не знал, кто отец, и никто не знал, где ребенок сейчас. ​ Феликс медленно обвел взглядом своих друзей. Он не стал говорить им, что Хёнджин никогда не упоминал мать. Он не стал говорить, что холодная пустота в глазах Хвана теперь казалась ему эхом той самой «сгоревшей» женщины. ​— Найдите всё, что связано с её смертью, — приказал Феликс, и его голос был холоднее льда. — И найдите любые записи о ребенке. Если Хван — это её сын, то мы только что нашли ту самую кнопку, которая обрушит весь его карточный домик.

***

      Чонин сработал быстро. Уже через час на столе лежал помятый листок с адресом — окраина города, промышленная зона, где среди ржавых ангаров доживал свой век мотель «Северное сияние». Место, где когда-то, согласно архивам, Элизабет проводила последние месяцы перед своим исчезновением. ​Феликс, Минхо и Хан приехали туда на рассвете. Здание выглядело как гнилой зуб: облупившаяся краска, выбитые окна и тишина, от которой звенело в ушах. ​— Ладно, — скомандовал Феликс, проверяя пистолет. — Разделяемся. Обыскиваем каждый номер. Если найдете хоть что-то, связанное с Элизабет или Хваном — орите. ​— Я один не пойду, — тут же вставил Хан, нервно озираясь по сторонам. — Тут всё выглядит как декорации к фильму ужасов, где всех убивают в первой же сцене. Минхо, идем со мной. ​Минхо закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел свой мозг. — Ты серьезно? Ты — здоровый мужик, а не пятилетняя девчонка, — проворчал он, но Хан уже вцепился в его куртку, таща в сторону второго этажа. Знал бы на этот момент детектив что Хан был не пятилетней но девочкой, но тот решил твердо умалчивать об этом, мало ли что? ​А Феликс махнул рукой и ушел в противоположное крыло, решив не тратить силы на их разборки. ​Минут двадцать прошли в гнетущей тишине, если не считать бесконечного бубнежа Хана. — Слышишь? Что это было? А вдруг там привидение? Минхо, ты уверен, что пол не провалится? Ты вообще зачем сюда поперся с такой ногой? — Джисон не затыкался ни на секунду. ​ — Заткнись, — процедил Минхо, дойдя до ручки состояния ярости. — Если ты не замолчишь, я сам тебя пристрелю, чтобы не слушать этот пиздеж. ​ Хан обиженно засопел и начал усиленно ковырять старый шкаф в одном из номеров. Вдруг из щели в стене на него прыгнула здоровенная ящерица. Джисон, не отличавшийся особой смелостью в плане фауны, выдал ультразвуковой визг, который, казалось, был слышен в центре города. ​ — БЛЯТЬ, УБЕРИ ЕЁ! — заорал он, делая резкий скачок назад. ​Его нога зацепилась за край сгнившего ковра, равновесие полетело к чертям, и вся туша Хана рухнула прямо на Минхо. Минхо, не ожидавший такой подставы, отлетел к стене. В момент падения, из-за нелепой инерции, лица парней встретились самым неловким образом — Хан случайно, но очень смачно впечатался губами в губы Минхо. ​ Секунда тишины. Застывшее время. Минхо лежал под Ханом, широко открыв глаза, его мозг был в режиме «ошибка доступа». ​В этот момент в дверном проеме нарисовался Феликс. Услышав визг и грохот, он влетел в номер, готовый встретить врага или как минимум обрушение крыши. Но картина, которая предстала перед ним, заставила его замереть с открытым ртом. ​ — Вы... какого хера вы тут делаете?! — прорычал Феликс, глядя на эту конструкцию из двух тел, которые только что пытались друг друга съесть. ​Минхо оттолкнул Хана с такой силой, что тот отлетел к стене, и, вытирая рот рукавом, выдавил: — Я тебя, сука, убью. Прямо здесь. До конца дня ты не доживешь. ​Хан сидел на полу, хлопал глазами и отчаянно пытался стереть с лица выражение ужаса и легкого замешательства. Феликс стоял в дверях, глядя на них с таким лицом, будто он только что увидел, как Хван Хёнджин танцует балет, хотя если бы это произошло то прокурор откинется. ​ — Это, блядь, что сейчас было? — спросил Феликс, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает перекрывать его серьезный настрой. — Мы тут расследование ведем или снимаем порно в заброшенном мотеле для бедных? Минхо поднялся на ноги, отряхиваясь с такой яростью, будто на него вылили ведро помоев. Его лицо перекосило от смеси отвращения и гнева. ​ — Ты, придурок ебаный, — шипел Минхо, тыча пальцем в сторону Хана. — Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? Ты чуть не выбил мне зубы своим ебальником, а потом ещё и... Блять! Мне хочется помыть лицо хлоркой! ​ Хан, всё ещё красный как рак, пытался оправдаться, заикаясь и размахивая руками: — Да какая хлорка?! Я ящерицу увидел! Она размером с собаку была, клянусь! Ты подвернулся под руку... вернее, под губы! Это случайность! ​ — Случайность?! — Минхо сделал шаг к нему, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты либо валишь на другой конец коридора, либо я сейчас устрою здесь кровавую баню, и плевать мне на все расследования! ​ Феликс, наблюдая за этим цирком, раздраженно фыркнул. У него внутри всё кипело — он пришел сюда за ответами, которые могли стоить им жизни, а не смотреть на то, как эти двое выясняют отношения, как школьники на переменке. ​ — Вы оба просто конченные, — бросил Феликс, даже не обернувшись. Он плюнул в сторону, развернулся и решительным шагом направился в противоположное крыло, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. — Ищите сами, придурки. Если сдохнете, я даже плакать не буду. ​Минхо пронзил Хана убийственным взглядом. — Исчезни. С глаз моих долой. Иди в подвал, иди в прачечную, иди хоть в ад, но чтобы я тебя в радиусе десяти метров не видел, пока я тут всё не переверну. Если ты еще раз пискнешь или принесешь мне проблем — я тебя придушу собственными руками. ​ Хан, пробормотав что-то вроде «да пожалуйста, сам тут сдыхай», развернулся и быстрым шагом поплелся вглубь коридора, подальше от бешенства Минхо. ​ Прошло несколько часов. Здание мотеля было огромным лабиринтом из гнилых досок и затхлого воздуха. Джисон, уже успевший забыть об обиде и начавший привыкать к одиночеству, забрел в самый конец крыла, где дверь была заколочена тяжелыми ржавыми гвоздями. С помощью какой-то железки он с трудом выломал её и вошел внутрь. ​Это был номер 304. Самый дальний, самый пыльный. ​ Здесь пахло сыростью и чем-то сладковато-гнилым. Хан начал рыться в старых тумбочках, надеясь найти хоть что-то, кроме дохлых тараканов. В глубине выдвижного ящика, прикрытого слоем старых газет, он нащупал что-то плотное. ​ Джисон вытащил пачку пожелтевшей бумаги. Это были детские рисунки. Карандаш, уголь, немного акварели. Но сюжеты... они заставили его волосы на затылке зашевелиться. Никаких домиков или солнышек. Только высокие, темные фигуры, стоящие над кроватками; глаза, которые словно следили за зрителем; и бесконечные черные линии, перечеркивающие всё пространство. ​ Рисунки выглядели так, будто их рисовал не ребенок, а кто-то, кто слишком рано узнал, что такое смерть и страх. Джисон, забыв о своей трусости, медленно опустился на колени, рассматривая одну картинку, где маленький мальчик держал за руку женщину, чье лицо было полностью закрашено черным углем. — Блять... — прошептал Хан, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. — Ликс... Феликс, тебе лучше на это посмотреть. Феликс вошел в номер 304, всё еще сжимая челюсти от остаточной злости, но, увидев лицо Хана, тут же замер. Минхо, всё еще пребывавший в состоянии «я готов убить любого», зашел следом, но, заметив разложенные на полу листы, осекся. ​В комнате стало очень тихо. Феликс медленно опустился на корточки рядом с Ханом. ​— Это... это точно рисовал ребенок? — тихо спросил он, касаясь края рисунка, на котором мальчик выглядел неестественно зажатым, почти сломанным. ​— Да, видишь нажим? Детская рука, — ответил Хан, указывая на то самое изображение женщины с полностью черным лицом. — Посмотри на это. Тут всё закрашено углем так яростно, что бумага протерлась до дыр. Видимо, он люто её ненавидел. Или боялся так сильно, что не мог даже смотреть на её черты. ​Минхо хмурился, вглядываясь в линии. — Ненависть — это просто, — пробормотал он. — Тут что-то другое. Посмотрите на пропорции. Ребенок, который это рисовал, был либо гением, либо... чертовски травмированным. Эти тени за спинами фигур... они выглядят как тюремные решетки, хотя это просто штриховка. ​Феликс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил сон: холодные пальцы женщины, её голос. Эти рисунки отдавали тем же могильным холодом. ​ — Элизабет была моделью, — Феликс перевел взгляд на другие листы. — Красивая жизнь, объективы камер, вспышки. А здесь — полная безнадежность. Если это рисовал её сын, то он рос в этом аду. ​ Они принялись обыскивать остальное пространство. Под старым, прогнившим матрасом они обнаружили пачку бумаг. Они выглядели настолько хрупкими, что казались миражом: стоило на них сильнее дыхнуть или прикоснуться — и они рассыпались бы в труху. ​— Черт, не трогай их руками, — прошептал Минхо, когда Хан потянулся к ним. — Они развалятся, как пепел. ​Феликс достал телефон. — Снимай, — скомандовал он Хану. — Максимально четко, с разных ракурсов. Чонин потом восстановит детали через софт. ​ Хан включил вспышку, и в полумраке мотеля замерцали кадры: обрывки медицинских отчетов, какие-то чеки на странные препараты, рукописные заметки с размашистым, нервным почерком. Всё это выглядело как фрагменты разбитого зеркала, в котором отражалась чья-то разрушенная жизнь. ​— Довольно, — сказал Феликс, когда папка была отснята. — Здесь больше нечего ловить, а вонь такая, что скоро легкие откажут. Валим отсюда. ​Минхо поднялся, отряхивая колени. Его злость на Хана никуда не делась, но сейчас она ушла на второй план, вытесненная чем-то более тяжелым. — Возвращаемся, — сказал он, коротко глянув на Хана. — У нас достаточно материала, чтобы заставить Чонина работать всю ночь. Если Хван — это тот самый мальчик, нам нужно понять, какая именно часть его психики осталась в этом мотеле. ​ Они вышли из номера, оставляя позади гниль и тайны, которые простояли здесь больше двадцати лет. Обратный путь к машине показался коротким, но каждый из них чувствовал одно и то же: они только что открыли дверь, которую, возможно, стоило оставить закрытой навсегда.       Вернувшись в штаб, команда буквально ввалилась в помещение, неся на себе печать прошедшего дня. Хан, едва переступив порог, швырнул сумку на пол и с грохотом рухнул в кресло, картинно откидывая голову. ​ — Всё, я пас, — простонал Джисон, обращаясь к Чану. — Чан-хён, серьезно, скажи ему. Минхо — садист. Он меня чуть не придушил, орал как резаный, еще и тащил через всю помойку. Я не для этого выживал в коме, чтобы терпеть этот ад! ​Минхо, который в этот момент отряхивал пыль с рукавов, резко развернулся, в его глазах полыхнул холодный огонь: — Ты бы лучше заткнулся, щенок. Твой визг из-за ящерицы до сих пор в ушах звенит. Если ты еще хоть раз откроешь рот, чтобы пожаловаться, я тебя сам лично выкину в этот мотель обратно. ​— Хватит! — голос Феликса прорезал воздух, как бритва. Он выглядел старше своих лет, вымотанный до предела. — Заткнитесь оба. У нас нет времени на ваши детские разборки. ​Он подошел к Чану и Чонину, которые с тревогой наблюдали за перепалкой. Феликс молча достал телефон, подключил его к монитору и начал выводить файлы. На экране запестрели жуткие, меланхоличные детские рисунки, а затем пошли фотографии тех самых хрупких документов из номера 304. ​— Это то, что мы нашли в мотеле, где жила Элизабет перед смертью, — коротко сказал Феликс. — Чонин, изучи бумаги. Там медицинские отчеты и чеки на препараты. Хан, покажи им рисунки. ​ Чонин, не дожидаясь приглашения, начал вчитываться в строки, его пальцы летали по клавиатуре. — Пока вы были там, я не терял времени, — сказал он, пододвигая монитор к остальным. — Вот что я нарыл. Элизабет Хван и Кан Дон Юн. Известный сеульский мафиози. Мне пришлось залезть в такие глубины архивов, что я до сих пор в шоке, как меня не отследили. ​Чан внимательно изучал фото мафиози: — Властный, жестокий, умел убирать свидетелей так, что комар носа не подточит. Если Хёнджин — их сын, это объясняет всё. И его склонность к насилию, и его способность манипулировать людьми. ​ — Это он, — Феликс сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Хёнджин — это результат их союза. Элизабет пыталась сбежать от этой жизни, но Дон Юн не отпускал её, а потом она «умерла». Хёнджин рос с ненавистью к матери, которая не смогла его защитить, и с кровью отца-преступника. ​— Ликс, — осторожно начал Чан, — это лишь предположение. У нас нет анализа ДНК, нет прямого подтверждения. Мы строим теорию на старых фото и детских рисунках. Хёнджин может быть просто... очень похожим на неё. ​ — Нет, — отрезал Феликс. — Я чувствую это. Я вижу это в каждом его движении, в том, как он смотрит на меня. Он ищет её в других, чтобы потом уничтожить. Он одержим этим прошлым. Феликс перевел взгляд на Чонина. — Мне нужен адрес Дон Юна. Сейчас же. ​Чонин на секунду замялся, но, увидев выражение лица Феликса, понял — отговаривать бесполезно. Он быстро простучал код, и на экране появилась локация: уединенная вилла в пригороде Сеула. ​ — Он залег на дно много лет назад, но это место до сих пор на него зарегистрировано через подставные фирмы, — Чонин переслал координаты на телефон Феликса. ​ Феликс даже не стал переодеваться. Он взял только самое необходимое, бросил короткий взгляд на своих друзей — уставших, израненных, но верных — и развернулся к выходу. ​ — Я лечу в Сеул. Если я не вернусь через двое суток — делайте что хотите, но не идите за мной. ​Через час он уже сидел в арендованном самолете. Ночь за окном была черной, самолет дрожал от вибрации двигателей. Феликс смотрел на экран телефона, где светилась точка на карте Сеула. Он не думал о страхе. В его голове прокручивался план: если Хёнджин — это сломанный ребенок Кан Дон Юна, то единственный способ победить Гадюку — это ударить по голове этой змеи, пока она спит в своей норе. Он знал, что этот полет — точка невозврата.