Cold Case, Hot Blood.

      Скрип входной двери в их крошечную, пропахшую сыростью квартиру звучал как выстрел в тишине. София, едва переступив порог, сползла по стене, с трудом удерживая равновесие. Энтони, волоча за собой правую ногу, проковылял к старому дивану с продавленными пружинами и рухнул на него, едва не теряя сознание от боли. ​Комната тонула в полумраке. София, закусив губу до крови, нашла в рваном рюкзаке аптечку — набор просроченных бинтов, перекись и тюбик дешевой мази. Она опустилась на колени перед братом. ​ — Тихо, — прошептала она, смачивая ватку. — Сейчас будет жечь. ​ Его лицо исказилось от боли, когда она коснулась глубокого рассечения на скуле. Энтони стиснул зубы так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут. Он смотрел в одну точку на облезлых обоях, и в этот момент реальность вокруг него начала расплываться. Запах йода внезапно сменился тошнотворным ароматом хлорки, старой бумаги и... страха. ​Флэшбек. ​       Ему восемь. Он сидит в темном, тесном чулане под лестницей, прижимая к себе Софию. Им нельзя издавать ни звука. Сверху доносятся тяжелые шаги их «опекуна» — человека с лицом, искаженным вечной яростью. ​ — Вы сегодня не заслужили еды, — голос мужчины доносился сквозь толстые стены, гулкий и холодный. — Вы — ошибки. Вы — мусор, который должен знать свое место. ​Их «наказания» не были похожи на то, что устроил Чанбин. Это была систематическая, изощренная пытка их детских душ. Мужчина заставлял их часами стоять на коленях на рассыпанной фасоли, пока кожа не пропитывалась кровью. Если кто-то из них падал от изнеможения, в ход шла тяжелая кожаная плеть, оставлявшая на бледной детской коже багровые, незаживающие полосы. ​Энтони вспомнил, как однажды, когда ему было десять, он попытался стащить кусок хлеба со стола. Мужчина поймал его за волосы, впечатал лицом в горячую плиту и держал там, пока Энтони не начал задыхаться от крика. София тогда бросилась на защиту, и её наказали вдвойне: заставили смотреть, как сжигают её любимую куклу — единственную вещь, которая напоминала им о маме, а потом закрыли их на три дня в погребе, где было столько крыс, что они не могли даже спать, постоянно отбиваясь от мелких зубастых тварей. ​В погребе было темно, как в аду. Энтони помнил холодный, влажный бетон, который навсегда въелся в его кожу. Он помнил, как дрожала София, когда крыса вцепилась ей в палец, и как он, сам умирая от голода и боли, заслонял её собой, шепча сказки, которые выдумал сам, чтобы заглушить собственные рыдания. ​Их лишали имен. Их называли номерами. Их заставляли изучать анатомию побоев, чтобы они понимали, в каком месте тела боль острее всего. Мужчина говорил им, что они никогда не вырастут, потому что такие «уродцы», как они, должны сгнить раньше. ​ Энтони помнил вкус собственной крови — металлической, густой. Он помнил, как смотрел в глаза Софии и видел там медленное угасание надежды, которую он пытался раздуть в себе каждый божий день. ​— Энтони? Энтони! ​Он резко вдохнул, хватая воздух ртом, словно только что вынырнул из-под толщи ледяной воды. Его пальцы судорожно вцепились в обивку дивана. София смотрела на него расширенными, полными ужаса глазами. Она знала, о чем он думал. Она чувствовала то же самое. ​— Я... я просто задумался, — прохрипел он, чувствуя, как холод внутри не уходит, а только глубже проникает в кости. ​София молча приложила пропитанный антисептиком бинт к его виску. Её руки дрожали, но взгляд был твердым. В этой комнате, среди нищеты и боли, они были единственными людьми во всем мире, которые знали, какова цена выживания. ​— Чанбин — это просто урок, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало нечто куда страшнее, чем просто гнев. — Он не знает, с кем связался. Мы прошли через худшее, Энтони. Этот ад — наш дом. И мы сгорим в нем, если понадобится, но перед этим заберем с собой каждого, кто пытался нас сломать. ​ Энтони посмотрел на сестру. В её глазах, в этом стальном блеске, он увидел ту же тьму, которую они годами выращивали внутри себя, чтобы не сойти с ума. Они были сломаны, да. Но именно поэтому их так трудно было раздавить окончательно.

***

      Самолет приземлился спустя двенадцать часов. Феликс взял прямой рейс, потому что времени на пересадки не было. Чонин выкупил для него пропуск и фальшивые документы, чтобы тот мог спокойно пройти в дом отца своего врага. Сев в такси и озвучив адрес, Феликс только сейчас смог вдохнуть полной грудью. За последние несколько недель он только и делал, что крутился как белка в колесе. Он стал одержим этим делом. Если раньше он хотел всего лишь поймать наркобарона и посадить его, то теперь желал копать глубже: добраться до самой сути, мотива, прошлого, имени. ​ Внезапно его мысли прервал голос водителя, сообщивший, что они уже приехали к месту назначения. Прокурор оплатил дорогу и вышел из машины, накинув на плечо сумку, которую успел собрать еще в Лос-Анджелесе. Он подошел к воротам и показал хмурому охраннику приглашение на телефоне и фальшивый паспорт. Только после нескольких секунд пристального взгляда мужчина с каменным лицом наконец впустил его. Феликс кивнул и прошел через открытые ворота. Там его встретил молодой человек и, поклонившись, жестом указал следовать за ним. ​ Феликс шел за слугой, как он понял, хвостиком, лишь бы не потеряться в этом огромном дворце. Как бы прокурор ни старался сдержать любопытство и не разглядывать всё вокруг, у него не получалось. Он будто попал во дворец Елизаветы II: картины с рыцарями, сражающимися с врагами, в золотых рамках, статуи великих писателей, а также портреты самого хозяина этого поместья — Кан Дон Юна. Наконец слуга открыл перед Феликсом дверь, ведущую на задний двор, пригласил его выйти и запер её за собой. Феликс увидел огромное, просторное поле с флажками, а также высокого темноволосого мужчину, возле которого стояли крупные люди, похожие на телохранителей. ​Хозяин дома уверенно вышел на ти-бокс — стартовую площадку, где трава была подстрижена с хирургической точностью. Доставая из тяжелого кожаного бэга драйвер — самую массивную клюшку с крупной черной головкой, — он мимоходом оценил направление ветра. Поставив мяч на пластиковую подставку-ти, он звякнул металлом о землю, проверяя хват. ​ Затем он замер, принимая стойку: ноги чуть шире плеч, колени слегка пружинят, корпус наклонен вперед. Взгляд мужчины сфокусировался на далеком флажке, который колыхался на грине у самой лунки. На пару секунд воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Он сделал глубокий вдох, зафиксировал цель глазами, плавно отвел клюшку назад для идеального замаха и... ​— Господин Кан, я прошу прощения за то, что прерываю игру, но мне срочно нужно поговорить с вами! — первым нарушил тишину Феликс, подойдя ближе. Мужчина при этом даже не дрогнул. Кан Дон Юн даже не обернулся. Он плавно завершил замах, и клюшка с сухим, хлестким звуком ударила по мячу. Тот, будто пушечное ядро, взмыл в небо, прочертив безупречную дугу над полем, и с глухим стуком опустился в сотне метров от них, идеально приземлившись на грин. Мужчина медленно выпрямился, передал клюшку стоявшему рядом охраннику и только тогда обернулся. Его глаза — пустые, выцветшие, как старое стекло, — скользнули по Феликсу, не выражая ни интереса, ни раздражения. Просто холодная пустота. — Эффектный вход, — голос Дон Юна был низким, хриплым, прокуренным до основания. Он жестом указал на бэг с клюшками. — Раз уж ты проделал такой путь, давай сыграем. Гольф помогает очистить голову от лишнего дерьма. А говорить... говорить лучше в движении. Дон Юн пошел вперед, не дожидаясь ответа. Феликсу не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, сжимая в руке вторую клюшку, которую ему всучил охранник. — Я здесь не ради спорта, господин Кан, — Феликс старался идти вровень, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Я здесь из-за Хёнджина. Дон Юн остановился у мяча, прищурился, оценивая дистанцию, и присел, проверяя наклон травы. — Хёнджин... — он произнес его имя с ноткой отвращения — Ты прилетел через полмира, чтобы поговорить о моем выродке? — О вашем сыне, — поправил его Феликс, делая шаг вперед. — Ваша бывшая любовница, Элизабет, умерла, оставив его в аду. Он вырос монстром, которого ты породил. Ему нужно... Дон Юн снова ударил. Мяч улетел к следующей лунке. Мужчина вытер руки платком и посмотрел на Феликса с брезгливой улыбкой. — Ты, блять, наивный идиот, — Дон Юн рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли тепла. — Ты думаешь, я отец года? Послушай меня внимательно, пока я не устал от твоей рожи. Я переспал с сотнями таких баб, как Элизабет. Каждая из них считала, что родит мне наследника и получит ключ от сейфа. От каждой у меня есть ребенок, понимаешь? И что теперь? Я должен каждому из этих ублюдков приютить, обогреть или, упаси боже, вернуться к ним? Он подошел почти вплотную. От него пахло дорогим парфюмом, в котором тонули нотки пороха. — Мне глубоко насрать, что стало с Элизабет. Мне плевать, кого она там воспитала. Если этот мальчик вырос психопатом, значит, у него хорошие гены. А если он ищет меня — пусть ищет, я не прячусь. Но не смей, сука, учить меня жизни и не смей приходить ко мне с этой жалкой моралью. Твой «враг» мне не сын, он — ошибка природы, которую я даже не вспомню, если ты мне её сейчас не напомнишь. Феликс почувствовал, как к горлу подступил желчный ком. — Он ломает судьбы! Он убивает людей ради своих игр! — И это, блять, его право, — Дон Юн сплюнул на идеально подстриженную траву. — А теперь катись к черту. Ты мне неинтересен.  Он кивнул охранникам. Те, двое здоровенных амбалов, мгновенно возникли за спиной Феликса, схватив его под локти. Их хватка была железной, причиняя острую боль. — Эй, отпустите! — Феликс рванулся, но получил тяжелый удар под дых, от которого из легких вышибло весь воздух. — Ты пришел на чужую территорию — Дон Юн даже не обернулся, снова готовясь к удару. — А здесь мои правила. Вышвырните этого мусора за ворота. И если увижу его здесь снова — пусть не скулит, когда его закопают в лесу. Охранники поволокли Феликса по траве, не обращая внимания на его сопротивление. На пороге дома его швырнули на гравий, как мешок с отходами. Камни впились в ладони и колени, раздирая кожу. Ворота с лязгом закрылись, отрезая его от хозяина этого безумного поместья. Феликс лежал на земле, тяжело дыша, глядя в ночное небо, и в голове пульсировала одна мысль: он был прав. Хёнджин — это не ошибка, это отражение отца. И эта тьма была куда глубже, чем он мог себе представить.

***

      Вечер в пентхаусе Хёнджина был пропитан тишиной, тяжелой и тягучей, как застывающая смола. Он сидел в кожаном кресле у панорамного окна. В руках он держал телефон, экран которого освещал его лицо, подчеркивая острые скулы и холодный, почти хищный блеск глаз. ​Пальцы Хёнджина лениво забегали по клавиатуре.

Вы​: Как поживает наш доблестный Орден? Надеюсь, вы там не передохли от скуки, пока я занимаюсь куда более изящными вещами?

​Ответ пришел почти мгновенно, сопровождаемый характерным звуком уведомления. ​ Булочка моя: Орден процветает, Хван. Мы здесь дерьмо разгребаем, чтобы ты мог продолжать строить из себя эстета-маньяка. Ты бы лучше почаще сюда заглядывал, а не только по сообщениям своим ядом плевал. ​ Хёнджин усмехнулся, его губы растянулись в тонкую, едва заметную улыбку.

​Вы: О, не ревнуй, Бинни. Мое внимание — это слишком большая привилегия, чтобы раздавать ее направо и налево. Как там наши маленькие уродцы? Близнецы всё еще пытаются казаться полезными или окончательно сдулись после того шоу, что ты им устроил?

​ На этот раз Чанбин ответил через минуту, и в каждом слове чувствовалась ярость, смешанная с раздражением. ​ Булочка моя: Эти ебаные выкидыши... София и Энтони? Да я бы их своими руками придушил, если бы от них хоть какой-то толк был. Два бесполезных куска дерьма, которые только и делают, что скулят. Я их так выдрессировал, что они теперь боятся даже в мою сторону дышать, не то что тявкать. Отвратительные создания.

​

Вы: М-м, какая жестокость... Мне нравится, как ты теряешь самообладание, когда говоришь о них. Ты такой горячий, когда злишься, Чанбин-а. Тебе идет этот оскал.

​Булочка моя: Иди ты к черту, Хван. Если бы ты был сейчас здесь, я бы показал тебе, насколько я «горячий». И уж поверь, тебе бы точно не понравилось, как именно я планирую снять с тебя твою высокомерную ухмылку. ​Хёнджин тихо рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. Воздух в комнате словно наэлектризовался. ​

Вы: Обещаешь? Звучит как приглашение, от которого трудно отказаться. Но пока мой любимый прокурор где-то бродит в поисках «истины», я вынужден довольствоваться лишь перепиской с тобой. Не перетрудись там с близнецами, я бы хотел, чтобы они остались в живых... для некоторых моих целей.

​Булочка моя: Ты просто невозможен, Хёнджин. Ты играешь с людьми, как с игрушками, а потом удивляешься, почему все хотят тебя пристрелить. Но ладно, так и быть. Пока они нужны тебе — я позволю им подышать еще немного. Но если они хоть раз еще напортачат — я их сгною, и мне плевать на твои «цели». ​

Вы: Ты такой преданный, Гадюка. Это чертовски заводит. Спи спокойно, Бинни. Мы скоро увидимся.

​ Хёнджин заблокировал экран и отложил телефон. В комнате снова стало тихо, но эта тишина теперь казалась ему куда более интригующей. Тишина пентхауса, еще минуту назад казавшаяся интригующей, вдруг начала душить. Хёнджин отбросил телефон на стеклянный журнальный столик — глухой, раздражающий звук удара пластика о стекло нарушил стерильный покой комнаты. Он остался наедине со своими мыслями, и это оказалось ловушкой. Хван откинул голову на кожаную спинку кресла, прикрывая глаза, но вместо темноты перед внутренним взором мгновенно соткался один и тот же образ. Образ, который он безуспешно пытался выжечь из памяти последние недели. Ли Феликс. Его личный грех в безупречно отутюженном прокурорском костюме. Человек, который должен был стать лишь очередной пешкой в его шахматной партии с Орденом, но вместо этого превратился в навязчивую идею. Хёнджин до боли в суставах сжал подлокотники кресла, вспоминая их первую встречу в зале суда. Тот холодный, пронзительный взгляд Феликса, в котором не было ни капли страха. То, как строго сидел на его плечах пиджак, скрывая хрупкое, но чертовски упрямое тело. Как двигались его губы, когда он зачитывал обвинение, и этот невероятный, неестественно глубокий, бархатный голос, от звука которого у Хёнджина тогда впервые за много лет позорно прошел ток по позвоночнику. В горле пересохло. Воздух в пентхаусе словно стал горячее. Хёнджин медленно, словно нехотя, опустил ладонь к поясу своих брюк. Пальцы, минуту назад лениво переписывавшиеся с Гадюкой, теперь слегка подрагивали от подступающего, непривычно острого напряжения. Расстегнув пуговицу и потянув вниз змейку, он скользнул ладонью под ткань, обхватывая пальцами уже горячую, требовательную плоть. Рваный, хриплый вздох сорвался с его губ в пустую комнату. Он не занимался этим так долго, что собственное тело казалось чужим, отвыкшим от подобных эгоистичных ласк. Для Хёнджина секс всегда был лишь инструментом контроля, частью изящной игры, где он доминировал и заставлял подчиняться. Но сейчас, ведя ладонью вверх и вниз, сжимая пальцы чуть крепче, чем нужно, он понимал — контроль потерян. И виной тому был Феликс. Хёнджин подался вперед, упираясь локтем свободной руки в колено и зарываясь пальцами в собственные длинные волосы, оттягивая их у корней, чтобы заглушить стон. В голове, сменяя друг друга, вспыхивали запретные, порочные картины. Вот он срывает с Феликса этот чертов строгий галстук. Ломает его ледяную, прокурорскую гордость. Заставляет его смотреть на себя не с презрением, а с той же дикой, удушающей похотью. Хёнджин представлял, как прижимает Феликса спиной к панорамному окну своего пентхауса, как его веснушчатая кожа контрастирует с черным шелком простыней, как этот глубокий голос ломается, превращаясь в тихий, умоляющий шепот, когда Хёнджин касается его губ. Движения руки стали быстрее, жестче, теряя былую изящность. Острая, пульсирующая волна жара скрутила низ живота. Хёнджин приоткрыл глаза, невидящим взором уставившись на огни ночного Лос-Анджелеса за окном, но видел он только Феликса — его ключицы, его тонкие пальцы, судорожно сжимающие края стола, его тяжелое, прерывистое дыхание. Эта мысль — о том, что он может полностью, без остатка подчинить себе законника, осквернить его чистоту — отозвалась в теле мощным, сокрушительным импульсом. Наслаждение накрыло Хёнджина резко, выбивая остатки кислорода из легких. Он резко замер, до побелевших костяшек сжав пальцы, и с хриплым, сорванным звуком излился, содрогаясь всем телом от слишком сильной, почти болезненной разрядки. Еще несколько минут в пентхаусе слышалось только его тяжелое, рваное дыхание. Хёнджин медленно откинулся назад, тяжело дыша и глядя в потолок. Сердце бешено стучало в грудную клетку. На его губах застыла странная, горькая усмешка. Он стянул перчатку с руки, чувствуя, как липкое тепло остывает на коже. Это было чертовски неправильно. Это ломало все его планы. Но теперь, ощущая эту звенящую опустошенность, Хван Хёнджин знал наверняка: он не успокоится, пока этот прокурор не окажется в его руках по-настоящему.

***

      Дверь секретного штаба распахнулась с оглушительным грохотом — Феликс буквально влетел внутрь, едва не сорвав петли. Весь его вид излучал чистую, первобытную ярость. Одежда помята, на ладонях виднелись подсохшие ссадины от корейского гравия, а взгляд мог бы выжигать бетон. Вся команда была в сборе. Минхо, Хан, Чан и Чонин тут же подобрались, оборачиваясь на шум. — Ну что там? Ликс, не молчи! Нашел его? — с порога засыпал вопросами Хан, подаваясь вперед. Феликс швырнул свою куртку на ближайший стул и начал мерить шагами комнату, активно и злобно жестикулируя. Его обычно спокойный голос сорвался на хрип: — Этот старый козел... Вы просто не представляете, какой он конченый ублюдок! Напыщенный, зажравшийся мафиозный кусок дерьма! Сидит на своей блядской вилле, клюшкой машет, пока вокруг него люди дохнут! Да у него вместо сердца кусок гнилого мяса, сука! Хёнджин — урод, но этот старик... это просто эталонное, породистое говно! Чтобы он в аду горел вместе со своими деньгами и своей охраной ебаной! Хан несколько секунд ошарашенно наблюдал за этой тирадой, переводя взгляд с размахивающего руками Феликса на Минхо, а затем не выдержал и перебил: — Слышь, Ликс, мне кажется, ты просто так покрываешь его матом... Про расследование ни слова не сказал, че за хуйня вообще? Мы тут три дня на иголках сидели, пока ты там Корею покорял! Ты инфу привез или просто съездил пар выпустить? Феликс резко остановился, тяжело дыша. Он сунул руку в карман, выудил оттуда распечатанную зернистую фотографию и с силой хлопнул её по центру стола, прямо перед носом Джисона. На снимке Элизабет обнимала Кан Дон Юна. — Вот вам инфа, блять! — выдохнул Феликс, тыча пальцем в лицо мафиози. — Я уверен в этом на все сто процентов. Хёнджин — их дитя. Кровь от крови. Он вырос в этой гнили, перенял от этого ублюдка всё самое худшее. Дон Юну плевать на него, он назвал его «ошибкой природы» и вышвырнул меня за ворота. Хёнджин мстит всему миру, потому что его собственный отец считает его мусором! — Да с чего ты взял, что это стопроцентно его сын? — тут же включился в спор Минхо, складывая руки на груди и скептически прищуриваясь. — Мало ли с кем эта Элизабет крутила? У мафиози таких баб — вагон и маленькая тележка. Одного сходства мало для обвинения, Феликс. Ты действуешь на эмоциях, потому что тебя там прижали. — Да какое, нахрен, сходство, Минхо?! — взорвался Феликс, подлетая к нему. — Ты посмотри на его повадки! На эту блядскую манеру управлять людьми, на жестокость! Это генетика, это воспитание в золотой клетке, которая потом захлопнулась! — Ой, да ладно тебе, психолог хренов, — фыркнул Хан, вклиниваясь между ними. — Может, Хван просто начитался комиксов про злодеев в детстве и поехал кукухой? Мы не можем строить всё обвинение на том, что папаша Хёнджина — козел! Пока в центре комнаты разгорался шумный и жаркий спор, на диване в самом дальнем углу штаба царила совершенно иная атмосфера. Чан и Чонин сидели там, плотно прижавшись друг к другу плечами. Чонин, уставший от бесконечного напряжения и криков, слушал перепалку, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Сам того не осознавая, в пик крика Феликса он резко протянул руку и крепко схватил Чана за ладонь, ища хоть какую-то опору. Чан вздрогнул от неожиданного прикосновения, опустил взгляд на их сцепленные пальцы, а затем перевел его на Чонина. На его лице появилась мягкая, теплая улыбка. Он чуть повернул ладонь и аккуратно переплел свои пальцы с пальцами младшего, подбадривающе сжав их, мол, *«я здесь, всё хорошо»*. Чонин замер, его уши мгновенно вспыхнули пунцовым цветом, но руку он не убрал. Хан, который в этот момент как раз разворачивался, чтобы эффектно взмахнуть руками в споре с Минхо, случайно мазнул взглядом по дальнему углу. Его брови взлетели вверх, а весь запал спора тут же испарился. На его губах расплылась ехидная ухмылка. — О-о-опа, — протянул Джисон, резко замолкая и тыча пальцем в сторону дивана. — Слышьте, воюющие стороны, притормозите коней. Вы только посмотрите на них. Ого, а когда свадьба милашки? Вы там уже и кольца, небось, присмотрели, пока мы тут глотки дерем? Феликс и Минхо осеклись на полуслове и синхронно повернули головы. Чонин от неожиданности попытался резко выдернуть руку, но Чан удержал её на долю секунды дольше, прежде чем отпустить. Младший густо покраснел, утыкаясь взглядом в свои колени и судорожно поправляя очки, лишь бы не смотреть на парней. Чан тоже слегка смутился, кашлянул в кулак и потер шею, хотя на его губах всё еще блуждала мягкая, виноватая улыбка. — Джисон, заткнись и вернись к делу, — пробормотал Чан, пытаясь вернуть лицу серьезное выражение, хотя краска, прилившая к щекам, выдавала его с потрохами. Атмосфера в штабе на мгновение разрядилась, сбивая градус всеобщей злости, но неотвратимость грядущей войны с Хёнджином всё еще тяжелым грузом висела над каждым из них. — Да хорош тебе ржать, Джисон, блять, — огрызнулся Минхо, недовольно зыркнув на Хана, а затем перевел взгляд на Чана. Его лицо мгновенно стало серьезным. — Чан, пошли выйдем. Надо кое-что обговорить на трезвую голову. И покурить заодно, а то у меня от этих криков уже крыша едет. Чан понимающе кивнул, поднялся с дивана, бросив еще один короткий, теплый взгляд на всё еще смущенного Чонина, и пошел за Минхо к выходу. Они вышли на задний двор штаба. Прохладный ночной воздух Лос-Анджелеса немного привел в чувства после душной атмосферы внутри. Чан залез в карман, достал пачку сигарет Marlborо, протянул одну Минхо, затем взял себе и уже щелкнул зажигалкой, как вдруг Минхо резко перехватил его запястье. Огонек погас. — Спрячься за угол, живо, — одними губами прошептал Минхо, кивая головой в сторону неосвещенного переулка за забором. Чан тут же убрал зажигалку, и оба детектив и офицер плавно скользнули в тень кирпичной стены, сливаясь с темнотой. Минхо осторожно выглянул. Там, в тусклом свете далекого фонаря, происходило то, что они никак не ожидали увидеть прямо под носом у своего штаба. Мужчина, полностью одетый во всё черное, в глубокой кепке, темных очках и маске, закрывающей половину лица, быстро передавал какой-то плотный зип-пакет другому человеку. Этот второй выглядел просто жутко: неестественно худой, бледный как смерть, с трясущимися руками и безумным, блуждающим взглядом. Настоящий конченый наркоман, который едва держался на ногах от ломки. — Наркота. Походу, новый завоз от Гадюки, — тихо процедил Минхо. — Работаем. Они синхронно рванули с места, выхватывая оружие. — Полиция! Стоять, сука! — гаркнул Чан, перемахнув через невысокое ограждение. Услышав крик, человек в черном среагировал мгновенно, будто профессиональный бегун. Он резко развернулся и припустил вглубь темных лабиринтов переулков со скоростью, которую явно тренировал годами. Минхо бросился было за ним, но парень в маске умело вильнул за угол и скрылся в темноте, запрыгнув в заранее заведенную машину, которая тут же сорвалась с места с визгом шин. Упустили. Зато белый, бледный наркоман остался на месте. От неожиданности и страха он впал в глубокий ступор, просто замерев на месте с пакетом в костлявых пальцах и тупо хлопая глазами. — Стоять, кому сказано! — Минхо подлетел к нему, заламывая тощие руки за спину. Раздался резкий щелчок наручников. — Лос-Анджелес лонг тайм ноу си, ублюдок. Ты арестован, — тяжело дыша, добавил Чан, забирая пакет с белым порошком. Они выволокли спотыкающегося парня к служебной машине, бесцеремонно запихнули его на заднее сиденье и мигом поехали в участок. По дороге Чан быстро набрал Феликса: — Ликс, мы с Минхо взяли одного на горячем. Походу, клиентура нашего Ордена. Дуйте в участок, сейчас начнется самое интересное. Услышав это, Феликс, Хан и Чонин тут же сорвались со штаба и поехали следом. В машине парней царила гробовая тишина. Каждый думал о своем: Феликс всё еще прокручивал в голове слова корейского мафиози, Хан нервно крутил в руках телефон, а Чонин молча смотрел в окно, до сих пор чувствуя тепло ладони Чана. Приехав в участок, команда разделилась. На сам допрос пустили только Феликса, Чана и Минхо — правила есть правила. Чан остался в комнате наблюдения за односторонним стеклом, скрестив руки на груди и внимательно вглядываясь в допросную, пока Феликс и Минхо зашли внутрь. Наркоман сидел за железным столом, его ощутимо потряхивало, а по бледной коже катился холодный пот. Глаза были стеклянными — доза, которую он, видимо, успел принять незадолго до задержания, всё еще держала его мозг в липких тисках. Феликс с грохотом опустил папку на стол и сел напротив, буравя парня ледяным взглядом. — Итак, начнем. Откуда товар? Кто этот тип в маске? — резко спросил прокурор, подаваясь вперед. — Говори всё, что знаешь про Орден, и, возможно, ты выйдешь отсюда раньше, чем у тебя откажут почки. Парень шмыгнул носом, его взгляд блуждал по углам комнаты, никак не фокусируясь на Феликсе. — Я... я не знаю... — вяло промямлил он, растягивая слова и глупо улыбаясь. — Какой орден? Какой маска?.. Пришел человечек, дал конфетку... Белый свет, понимаешь, офицер? Всё так... плывет... — Не включай дурака, блять! — Минхо с силой ударил ладонью по столу, отчего задержанный вздрогнул. — Мы тебя с поличным взяли. Отвечай на вопрос, пока я тебе эту «конфетку» через глотку не засунул обратно! — Да я правда... — парень почесал бледную шею, издавая хриплый смешок. — Оно само... из темноты приходит... Гадюка... или как там его... Всё такое белое... Феликс чувствовал, как остатки его терпения, подорванного еще в Сеуле, окончательно сгорают. Этот торчок был слишком под кайфом, чтобы выдать хоть каплю связной информации. Его ответы были размытыми, бессвязными бреднями наркомана, у которого плавились мозги. Феликс в край разозлился. Он резко поднялся со стула, сжимая кулаки до хруста. — Бесполезно. Он невменяем, — со злостью бросил Феликс, оборачиваясь к Минхо. — Оформляй его. Закроем эту шваль в камере на сутки. Пусть посидит в одиночке, очухается от своего блядского кайфа, а когда его начнет ломать и мозги встанут на место — вот тогда мы из него всю душу вытрясем. Минхо согласно кивнул и грубо дернул задержанного за плечо, уводя в изолятор временного содержания. Феликс вышел из допросной, тяжело дыша. Чан вышел из-за стекла ему навстречу. Время шло, Хёнджин и Чанбин продолжали свою игру, но теперь у команды прокурора был живой свидетель, и завтра он заговорит. Феликс устало потёр переносицу, пытаясь отогнать пульсирующую боль в висках. За окном уже давно царила ночь, а в голове крутился калейдоскоп из лиц: Дон Юн, Чанбин, этот обдолбанный торчок в камере. Он выдохнул так тяжело, будто сбрасывал с плеч мешок с камнями. ​ Чан, заметив состояние друга, подошел ближе и по-товарищески закинул руку ему на плечо, слегка сжимая. ​— Ликс, ты выглядишь как ходячий мертвец, — тихо сказал он. — Этот торчок никуда не денется, за сутки он протрезвеет, и мы его разговорим. Успокойся. ​ — Я просто чертовски устал, Чан, — признался Феликс, закрыв глаза. — Слишком много дерьма за последние дни. Кажется, я теряю почву под ногами. ​ Внезапно его глаза распахнулись. Он резко выпрямился, и на лице отразился ужас. — Твою мать... Сон. Завтра же день рождения Ли Сона. Моему кузену исполняется семь, а я... я даже ничего не подготовил. Я совсем выпал из реальности. ​Чан ободряюще улыбнулся и легонько подтолкнул его к выходу. — Эй, он же ребенок, он поймет. Но сейчас тебе нужно домой. Иди, поспи, а утром займешься подарком. Мы тут всё доделаем. ​ Феликс кивнул, благодаря друга взглядом, и вышел в ночной Лос-Анджелес.       ​Следующее утро превратилось в настоящий марафон. Феликс носился по городу, как ужаленный, заезжая в элитные бутики игрушек, в огромные торговые центры, даже в небольшие лавки антиквариата. Ничего не подходило. Ему хотелось подарить что-то особенное, что-то, что заставит Ли Сона светиться от счастья. И только к обеду он наткнулся на небольшую мастерскую, где нашел редкую, вручную собранную модель легендарного гоночного болида — мечту любого мальчишки. ​ Вечером, после долгой и изматывающей поездки на окраину города, Феликс наконец подъехал к дому тёти. Небо уже окрасилось в багровые тона заката, а из дома доносились приглушенные звуки музыки и смех. Ли Сон, несмотря на поздний час, всё еще принимал поздравления. ​Когда Феликс зашел в гостиную, его тут же подхватила тётя — женщина с добрыми глазами и вечно суетливыми движениями. — Феликс! Дорогой, мы уже думали, ты не приедешь! Проходи скорее, все уже за столом. ​ Он отдал подарок, наблюдая, как кузен с восторгом разрывает оберточную бумагу, и на душе стало чуть спокойнее. Но всё изменилось, когда он прошел вглубь просторного зала. Его взгляд зацепился за фигуру у барной стойки. ​Хёнджин. ​ Он выглядел безупречно в своем темно-синем костюме, улыбался гостям, держа в руках бокал шампанского. Он был пугающе веселым, искрящимся, как будто находился в своей стихии. Заметив Феликса, Хван не просто не отвел взгляд — он с самым довольным видом, вальяжной походкой направился прямо к нему. ​ — О, Господин прокурор, — голос Хёнджина прозвучал как бархат с привкусом яда. — Рад видеть тебя в кругу семьи. Ты выглядишь... помятым. Опять работа до изнеможения? ​Феликс сжал зубы так, что заболели челюсти. Внутри всё закипело. — Что ты здесь делаешь, Хван? Кто тебя вообще сюда пригласил? ​Хёнджин лишь усмехнулся, пожал плечами и сделал глоток из бокала. — Просто решил заглянуть на праздник. Мир тесен, не находишь? ​ Феликс, чувствуя, как раздражение перерастает в ярость, отошел к столу и одним махом осушил бокал крепкого виски. Жжение в горле помогло немного сфокусироваться. Хёнджин наблюдал за ним с насмешливой улыбкой, от которой хотелось стереть её с лица кулаком. ​ — Поговорим, — бросил Хван, кивнув на стеклянную дверь, ведущую в сад за домом. — Или ты боишься сцены при родственниках? ​ Они вышли в темноту сада. Как только за ними захлопнулась дверь, фальшивая улыбка Хёнджина исчезла, как по мановению руки. ​ — Какого черта ты лезешь в дела моего отца?! — прошипел Хёнджин, припирая Феликса к стене дома. — Это не твои дела, это преступление! — рявкнул Феликс, толкая его в грудь. — Твой отец — кусок дерьма, и ты такой же! ​ Началась свалка. Хёнджин ударил первым, попав Феликсу в плечо, тот ответил резким ударом в живот. Они сцепились, тяжело дыша, сбивая с ног садовые стулья. Звуки их яростного дыхания и глухие удары кулаков о ткань костюмов заполняли сад. Феликс вцепился в воротник Хёнджина, занося кулак, но в этот момент дверь распахнулась. ​— Мальчики! Вы где? Фотограф уже готов! — голос тёти прозвучал прямо за спиной. ​Они замерли. Хёнджин поправил галстук, вытирая тыльной стороной ладони разбитую губу. Феликс бросил на него последний полный ненависти взгляд, и они, оба красные, злые, с расстегнутыми воротниками рубашек, вошли обратно в дом. ​Тётя, ничего не заметив в полумраке, потянула их в центр зала. — Ну же, вставайте рядом! Места совсем мало, обнимитесь по-семейному! ​ Феликс и Хёнджин, стиснув зубы до скрежета, встали плечом к плечу. Ощущение близости врага было физически неприятным, почти тошнотворным. Фотограф поднял камеру, прося улыбнуться. ​ — Улыбочку, господа, — скомандовал он. ​ Хёнджин натянул на лицо свою самую светлую, ангельскую улыбку, а Феликс, глядя прямо в объектив, едва сдерживался, чтобы не сплюнуть. Вспышка ослепила их обоих, запечатлев этот странный, полный скрытой ненависти и фальши момент «семейной идиллии».