Cold Case, Hot Blood.

      Тем временем на другом конце Лос-Анджелеса, в одном из элитных жилых комплексов, Джисон только что закончил свою работу. Точнее, свой очередной индивидуальный «заказ». Выходя из роскошной чужой квартиры, он чувствовал себя, мягко говоря, смертельно уставшим. Ночная перестрелка в порту, за которой последовал тяжелый рабочий день в борделе, выжали из него последние соки. Всё тело ломило, а в голове до сих пор эхом отзывался грохот выстрелов. Джисон натянул капюшон толстовки пониже, пряча усталые глаза, и зашел в лифт. Зеркальные стены кабины отражали его лицо и растрепанные волосы. Спустившись на первый этаж, он вышел через стеклянные двери холла на оживленную улицу. Прохладный вечерний воздух немного освежил лицо, и Джисон, мечтая поскорее добраться до своей постели, направился к перекрестку. Но стоило ему только прибавить шаг и собраться завернуть за угол здания, как в шуме проезжающих машин отчетливо прозвучал знакомый до жути, бархатистый голос: — Эй! Далеко собрался? Джисон резко замер на месте. Этот голос он узнал бы из тысячи. Сердце пропустило удар, и он быстро обернулся. У обочины, мягко шурша шинами, припарковался знакомый черный автомобиль. Стекло со стороны водителя плавно опустилось, и Джисон увидел улыбающееся лицо своего старшего брата — Хан Хён У. — Хён! — воскликнул Джисон, и вся его усталость в миг испарилась, уступая место чистой, детской радости. Он подбежал к машине, рванул на себя пассажирскую дверь и буквально запрыгнул в салон, едва не задев коленями бардачок. Как только дверь захлопнулась, Джисон с размаху навалился на брата, крепко и преданно обнимая его за плечи. Он безумно, отчаянно скучал по нему все эти недели, пока крутился в опасных делах прокурорского штаба. Хён У негромко рассмеялся, крепко сжимая младшего в ответ и похлопывая его по спине. — Ну тихо ты, задушишь же, — с теплотой в голосе произнес старший, отстраняясь и внимательно оглядывая Джисона. — Ты выглядишь так, будто тебя черти по углам гоняли. Совсем себя не бережешь на этой своей... «работе». — Да ладно тебе, Хён, просто завал дикий, — отмахнулся Джисон, устраиваясь поудобнее в кожаном кресле и наконец-то чувствуя себя в полной безопасности. — Ты какими судьбами здесь? Не предупредил даже! — Решил сделать сюрприз. Вижу, что вовремя, — Хён У ласково потрепал брата по перекрашенным волосам и переключил передачу. — Поехали, у меня куча новостей, да и тебе, я вижу, нужно нормально поесть и выговориться. — О да, кормить меня придется долго, — заулыбался Джисон, пристегивая ремень безопасности. Двигатель тихо заурчал, и машина плавно тронулась с места, унося братьев прочь от душного района. Джисон откинулся на спинку сиденья, на ближайшие пару часов он мог забыть об «Ордене», пистолетах и тайнах, просто наслаждаясь присутствием самого близкого человека.

***

      На следующее утро, для Чана и Минхо началась официальная смена — патрулирование улиц в черно-белом служебном автомобиле. После сумасшедших событий в порту и допросной сесть в обычный патруль казалось чем-то нереальным. Они особо не разговаривали. В салоне играло тихое радио, прерывемое редким шипением полицейской рации. Минхо уверенно сидел за рулем, лениво крутя баранку и внимательно следя за дорогой, а Чан, откинувшись на сиденье, устало всматривался в лица прохожих через опущенное стекло. Под глазами его залегли тени — три дня передышки только начались, но полицейская форма обязывала быть на посту. Около полудня они проезжали тихий квартал возле городского университета. Студенты стайками переходили дорогу, спеша на пары. Среди этой толпы Чан вдруг зацепился взглядом за одну фигуру. К главному корпусу шла молодая девушка, на вид лет двадцати-двадцати двух. Она была одета в светлый уютный кардиган и легкие джинсы, а в руках держала стопку учебников. От её мягкой улыбки и неторопливой походки буквально веяло теплом и неподдельной добротой, которая так сильно контрастировала с тем мрачным миром, в котором Чан и Минхо варились каждый день. Это была Ханыль — младшая сестренка Чана. — Минхо, притормози у обочины, пожалуйста, — негромко попросил Чан, подаваясь вперед. Минхо бросил взгляд на зеркало заднего вида, плавно повернул руль и остановил машину прямо у тротуара. — Твоя мелкая, что ли? — спросил Минхо, заглушая мотор. — Да, она. Из-за этой бесконечной чертовщины с «Орденом» мы толком не виделись уже несколько месяцев, — вздохнул Чан, открывая дверцу. Они синхронно вышли из машины. Напарники в строгой полицейской форме и при полном снаряжении сразу привлекли внимание студентов, но Чан смотрел только на сестру. — Ханыль! — окликнул её Чан, и его суровое лицо мгновенно преобразилось. На губах заиграла искренняя, невероятно теплая улыбка. Девушка вздрогнула, услышав знакомый голос, и обернулась. Увидев брата, она округлила глаза от неожиданности, а затем её лицо озарилось чистой радостью. Она покрепче прижала к себе учебники и быстрыми шагами направилась к ним. — Чан-и! — воскликнула она. Они нежно обнялись. Чан бережно прижал её к себе, уткнувшись подбородком в макушку, чувствуя родной запах дома. Все заботы, наркотики и тайные штабы на эти несколько секунд просто перестали существовать. Когда они отстранились, Минхо, прислонившись к капоту машины и засунув руки в карманы брюк, слегка приподнял уголки губ. — Привет, мелкая, — негромко поздоровался он. — Всё учишься? Не надоело еще? Ханыль тихонько рассмеялась, поправляя съехавшую лямку сумки. — Привет, Минхо-оппа. Нет, не надоело, у меня скоро важный проект. А вы как? Снова весь город спасаете? Чан, ты выглядишь так, будто не спал недели три. Мама постоянно спрашивает о тебе, волнуется. Ты хоть звони иногда. — Знаю, прости, — Чан виновато потрепал её по плечу, заглядывая в глаза. — На работе завал, сам себя не помню. Но сейчас нам дали пару дней попроще, так что я обязательно заеду на выходных. Обещаю. Завтра же позвоню маме. — Ловлю на слове, — Ханыль ласково улыбнулась, переводя взгляд на часы на фасаде университета. — Ой, мне пора бежать, профессор ужасно строгий, за опоздание сразу за дверь выставит. Рада была вас увидеть! Берегите себя там. — И ты себя береги. Удачи на парах, — улыбнулся Чан, провожая её взглядом. Минхо лишь коротко кивнул ей на прощание. Они постояли еще полминуты, наблюдая, как светлый кардиган Ханыль скрывается за массивными дверями университета. Эта короткая встреча была как глоток чистого воздуха посреди ядовитого тумана. Чан глубоко вдохнул, возвращая лицу привычное, серьезное выражение, и повернулся к Минхо. — Ладно. Погнали дальше, — сказал он. Они сели обратно в патрульную машину. Минхо завел двигатель, и автомобиль плавно влился в дорожный поток, увозя их обратно в суровую, скрытую от обычных людей реальность.

***

      Отработав изнурительную дневную смену, Минхо с облегчением вернулся в раздевалку участка. Он законно снял тяжелую, сковывающую движения полицейскую форму, аккуратно повесил её в шкафчик и переоделся в привычную повседневную одежду — просторное черное худи и свободные карго. Напряжение, копившееся в плечах после бессонных ночей и бесконечного патрулирования, немного спало, но внутри по-прежнему зияла пустота. Перед тем как поехать домой, он решил заскочить в небольшой азиатский круглосуточный магазинчик на окраине района. Минхо долго бродил между узкими стеллажами и в итоге купил две пачки острого корейского рамёна — в Лос-Анджелесе его было не то чтобы мало, но найти именно тот, оригинальный вкус из детства, удавалось далеко не всегда. Забрав шуршащий пакет, он сел в свою личную машину и двинулся в сторону дома. Доехав в абсолютной тишине, Минхо припарковался у серого многоэтажного здания. Он поднялся на свой этаж, привычно провернул ключ в замочной скважине и зашел в абсолютно пустующую, темную квартиру. Здесь его никто не ждал. Щелкнув выключателем, он зажег тусклый свет в прихожей, разулся, обулся в мягкие домашние тапки и кое-как доковылял до кухни, оставив пакет с рамёном на столешнице. Есть перехотелось — усталость навалилась свинцовым грузом. Минхо прошел в глубь гостиной, где в самом дальнем и тихом углу стоял небольшой деревянный комод. Он выдвинул верхний ящик, достал оттуда тонкую палочку сандаловых благовоний и аккуратно зажег ее, заставив кончик тлеть едва заметным огоньком. Тонкая струйка ароматного дыма потянулась вверх, заполняя комнату полузабытым, успокаивающим запахом. Минхо поднял глаза. На комоде в строгих темных рамках стояли два портрета — его матери и отца. Да, Минхо был глубоко одинок. Родители погибли уже очень давно, оставив его один на один с этим жестоким миром, и эта квартира была единственным местом, где он мог сбросить свою маску хладнокровного и безжалостного копа. Он сложил ладони вместе, прикрыл глаза и несколько минут молча молился, мысленно обращаясь к тем, кого так сильно любил. Затем опустил руки и просто постоял в тишине, слушая, как тикают настенные часы. Пауза затянулась, прежде чем он наконец решился нарушить безмолвие и начать этот тихий, интимный диалог. — Привет, — негромко произнес Минхо, и его обычно жесткий, язвительный голос сейчас звучал непривычно мягко и глухо. — Давно не разговаривали... Извините. Он тяжело вздохнул, оперевшись руками о край комода, и посмотрел на отца. — Я просто чертовски устал. Устал от дел на работе, от этой бесконечной грязи, которой залиты улицы. И этот «Орден»... мы увязли в нем по самые уши. Кажется, латаешь одну дыру, а в ответ получаешь еще десяток. Я вымотан, пап. Настолько, что иногда просто не хочется открывать глаза по утрам. Я так сильно скучаю по вам... Мне не хватает твоих советов. И маминого чая. Минхо замолчал на мгновение, переводя взгляд на портрет матери. На его уставшем лице вдруг проступила слабая, едва заметная, но искренняя улыбка. Он чуть наклонил голову набок и тихо хмыкнул: — Кстати, мам... Я тут познакомился с одним парнем. Его зовут Джисон. Он... придурковатый, если честно. Постоянно лезет куда не надо, трусит, болтает без умолку, путается под ногами и бесит меня просто невероятно. Но эта злость... она какая-то странная, непонятная для меня самого. Знаешь, мне даже нравится, когда он так ведет себя со мной. Нравится его цеплять, злить в ответ. Я не знаю, как это правильно описать, но без этого сумасшедшего придурка в моем сером, заплеванном мире точно стало не скучно. Он как будто... возвращает меня к жизни, что ли. Минхо сделал глубокий вдох, чувствуя, как после этих слов с души будто спал огромный камень. — А еще Феликс. Наш прокурор. Он совсем себя не бережет, лезет на рожон из-за своей праведности. Мы пытаемся его прикрывать, но парень на грани. Надеюсь, за эти три дня он хотя бы выспится. Минхо посмотрел на родителей в последний раз, поправил рамку с фотографией мамы и тихо добавил: — Ладно. Мне пора ложиться. Спокойной ночи. Он развернулся и пошел в спальню, чувствуя, как аромат благовоний медленно окутывает квартиру, принося с собой долгожданное, пусть и временное, умиротворение.

***

      Чанбин устало выдохнул, закрывая ноутбук и откидываясь на спинку массивного кожаного кресла в своем кабинете. На сегодня с делами «Ордена» было покончено: после провала в порту нужно было залечь на дно, пересчитать убытки и перестроить логистику перед отправкой товара в Вегас. Хёнджин тоже взял паузу, а значит, у Чанбина наконец-то появилось несколько свободных дней. Он решил воспользоваться этим редким моментом затишья и сделать то, что откладывал уже очень давно, — поехать домой, отдохнуть и наконец-то познакомить Рея со своими близкими. Рей, преданно ждавший его у дверей, заметно занервничал, когда Чанбин озвучил свое решение. Ему было жутко неловко, парень то и дело поправлял воротник куртки и пытался отказаться, лепеча, что это слишком семейное событие и он будет там лишним. Но Чанбин был непреклонен. Он мягко, но настойчиво перехватил Рея за плечо, заглядывая прямо в глаза, и отрезал, что никаких отказов не примет. Спустя полчаса их машина затормозила у красивого, утопающего в зелени загородного дома на окраине города. Как только они вышли из автомобиля, массивная дубовая дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала старшая сестра Чанбина — Чхэвон. — Бинни! — радостно воскликнула она, подлетая к брату. Чанбин тут же поймал её в охапку, и они крепко, по-семейному обнялись. Чхэвон отстранилась, потрепав его по коротким волосам, и её взгляд тут же переключился на смущенного Рея. — Так, а это, судя по всему, твой гость? Проходите скорее внутрь, на улице прохладно! — тепло улыбнулась она, увлекая парней в дом. Внутри пахло домашней выпечкой, жареным мясом и уютом — запахами, которые полностью выветривали из головы мысли о криминальном мире. В просторной, светлой гостиной их уже ждала мама Чанбина. Женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами как раз поправляла скатерть на огромном обеденном столе, который буквально ломился от праздничных блюд. Увидев сына, она расцвела в улыбке, обняла его и ласково поцеловала в щеку, а затем искренне и радушно поприветствовала Рея, помогая тому снять куртку. Они сели кушать. И как только Чанбин оказался за этим столом, в окружении семьи, он разительно изменился. Вся его жесткая, пугающая аура, хладнокровие мафиози и ледяной взгляд, от которого у шестерок в порту стыла кровь, остались там — за порогом этого дома. Здесь, рядом с мамой и сестрой, Чанбин был удивительно мягким, домашним и улыбчивым. Он то и дело подкладывал Рею лучшие кусочки мяса, шутил над детскими историями, которые начала вспоминать Чхэвон, и весело препирался с сестрой из-за пустяков. Во время ужина атмосфера окончательно разрядилась. Мужчины и женщины увлеченно разговаривали обо всем на свете, и в один из моментов Чанбин, приобняв Рея за плечи, официально познакомил его с мамой и Чхэвон. Он говорил о нем с такой гордостью и теплотой в голосе, что Рей, хоть и покраснел до кончиков ушей от смущения, наконец-то полностью расслабился. Парень понял, что в этом доме, несмотря на грозный статус его хозяина, его принимают как родного. На эти три дня Гадюка исчез — остался только любящий сын, брат и мужчина, защищающий свой маленький уголок настоящего счастья.

***

      Раннее утро в Лос-Анджелесе началось с удушающей, липкой жары, которая даже сквозь плотно закрытые жалюзи университетской аудитории умудрялась просачиваться внутрь. В классе стояла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, судорожным вздохами тридцати студентов и оглушительным, монотонным тиканьем настенных часов. Время словно издевалось — оно то замирало, превращая секунды в вечность, то неслось с бешеной скоростью. Ян Чонин сидел за третьей партой у окна, полностью отгородившись от внешнего мира. Его светлая футболка слегка промокла на спине от нервного напряжения, а пальцы мертвой хваткой сжимали дешевую пластиковую ручку. Колпачок этой несчастной ручки уже был безжалостно изгрызен в щепки — это была старая, дурная привычка Чонина, которая всплывала наружу только тогда, когда уровень стресса пробивал все мыслимые потолки. Перед ним лежал злополучный бланк финального экзамена по уголовному праву и сложнейшей криминалистической логике. Тридцать каверзных вопросов, огромная аналитическая задача в самом конце и всего сорок минут до окончания времени. Чонин замер, уставившись в текст задачи. Буквы на мгновение расплылись перед глазами, превращаясь в бессмысленную серую кашу. Он судорожно выдохнул через нос, запуская свободную руку в свои отросшие волосы и слегка оттягивая их у корней, чтобы заставить мозг протрезветь. В голове, сменяя друг друга, крутились не параграфы из толстых учебников, а бесконечные строчки программных кодов, спутниковые карты портовых пирсов, логи патрульных машин и... Чан. «Кристофер Бан, чертов ты упрямый баран», — мысленно выругался Чонин, сильнее сжимая зубы на пластиковом корпусе ручки. Ему катастрофически, до боли в груди не хватало простого, человеческого внимания от их лидера. Последние недели Чан полностью растворился в этой блядской войне с «Орденом». Он ночевал в штабе, засыпал прямо на оперативных картах, пропадал на официальных дежурствах в участке с Минхо и смотрел куда угодно — на экраны, на Феликса, на Джисона, на схемы Вегаса — но только не на Чонина. Младший чувствовал себя просто полезной утилитой, крутым хакером, который сидит за мониторами и выдает координаты, пока Чан решает «серьезные вопросы». Чонин затаил обиду. Глухую, но очень острую. Ему хотелось, чтобы Чан хотя бы раз посмотрел на него не как на гениального программиста, а как на человека, который чертовски устал, который сдает сложнейшую сессию и которому просто нужно, чтобы его похвалили. Чтобы обняли так, как Чан умеет — крепко, до хруста ребер, закрывая собой от всего мира. Часы на стене громко щелкнули, отсчитывая последние пятнадцать минут. «Так, блять, соберись, Ян. Если ты завалишь этот экзамен, Чан точно решит, что ты мелкий и не справляешься», — разозлился на самого себя Чонин. Он резко выплюнул измученную ручку, перехватил её поудобнее и низко наклонился над листком. Взгляд парня мгновенно стал жестким, собранным — тем самым взглядом, которым он обычно взламывал закрытые сервера мафии. Пальцы безостановочно заскользили по бумаге, выводя идеальный, ровный почерк. Формулы квалификации преступлений, ссылки на прецеденты, поминутный разбор алиби из задачи — Чонин щелкал вопросы как орехи. Его мозг, разогретый адреналином и злостью, выдавал феноменальные результаты. Он исписал три листа формата А4, не оставив профессору ни единого шанса снизить балл. Когда пронзительный звонок возвестил об окончании экзамена, Чонин самый первый поднялся с места, швырнул работу на стол строгого преподавателя и, даже не дожидаясь оглашения предварительных результатов, вышел из аудитории. Он и так знал, что сдал на отлично. Как всегда. По-другому Ян Чонин просто не умел. Ближе к вечеру солнце начало медленно сползать за горизонт, окрашивая небо в грязный, кроваво-розовый цвет. Студенческий городок постепенно пустел. Чонин вышел на широкое крыльцо главного корпуса, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Ментальный отек после экзамена наконец спал, оставив после себя лишь дикую усталость и тупую ломоту во всем теле. Он закинул рюкзак на одно плечо, засунул руки в карманы свободных джинсов и медленно спустился по каменным ступеням, направляясь к главным воротам. На душе было паршиво. Он сдал самый важный предмет в школе, но праздновать это было не с кем. Джисон, небось, отсыпался после своей ночной смены или уехал к брату, Минхо зализывал раны, Феликс... про Феликса вообще лучше было не думать, парень был ходячей пороховой бочкой. А Чан... Чан, скорее всего, снова торчал в участке, зарывшись носом в очередную стопку рапортов. Чонин дошел до перекрестка у ворот университета и остановился, собираясь достать телефон, чтобы вызвать такси. Но не успел он даже разблокировать экран, как тишину улицы нарушил короткий, громкий звук автомобильного гудка. Чонин вздрогнул, поднимая голову, и его сердце на секунду просто перестало биться. У тротуара, прямо под запрещающим знаком, стоял массивный темный внедорожник. Но поразило Чонина не это. Дверь со стороны водителя открылась, и из машины вышел Чан. На нем не было этой дурацкой, тяжелой полицейской формы, которая вечно пахла порохом, кобурой и официальной стерильностью. Чан был одет в простую, слегка обтягивающую черную футболку, которая выгодно подчеркивала его широкие плечи и развитую грудь, и классические поношенные джинсы. Волосы были слегка растрепаны ветром, а на губах играла та самая, мягкая улыбка с ямочками на щеках, которую Чонин не видел уже целую вечность. Чан оперся рукой о крышу автомобиля, внимательно всматриваясь в замершего на месте младшего. — Эй, хакер, — негромко позвал Чан, и его голос, лишенный привычного командного тона, прозвучал удивительно тепло. — Так и будешь стоять там памятником? Запрыгивай, пока нас патрульные не оштрафовали за парковку в неположенном месте. Чонин сглотнул вставший в горле ком. Вся его накопленная за день обида, злость и усталость вдруг начали стремительно таять, уступая место какому-то глупому, щемящему чувству в груди. Он постарался сделать свое лицо максимально безразличным, поправил лямку рюкзака и неторопливым шагом подошел к машине. — Ты что тут делаешь? — буркнул Чонин, открывая пассажирскую дверь. — У тебя разве не дежурство с Минхо? — Было дежурство, — Чан обошел машину, сел обратно за руль и захлопнул дверь, отсекая их от шума улицы. В салоне приятно пахло хорошим парфюмом Чана и кондиционером. Старший повернулся к Чонину всем телом, внимательно разглядывая его уставшее лицо и искусанные губы. — Но я сдал смену на три часа раньше. Взял отгул. — Зачем? — Чонин пристегнул ремень, упорно отказываясь смотреть Чану прямо в глаза. Чан тихо хмыкнул, протянул руку и аккуратно, самыми кончиками пальцев коснулся подбородка Чонина, мягко разворачивая его лицо к себе. Этот жест был настолько нежным и интимным, что у младшего перехватило дыхание. — Затем, что кое-кто сегодня сдавал самый сложный экзамен в школе, а я, как последний идиот, всю неделю не находил времени, чтобы просто спросить, как ты себя чувствуешь, — тихо произнес Чан, и в его темных глазах проскользнула искренняя вина. — Я звонил твоему профессору десять минут назад, Нин-и. Он сказал, что Ян Чонин снова написал идеальную работу и получил высший балл. Поздравляю. Ты у меня невероятный молодец. От этого «ты у меня» у Чонина внутри словно маленькая атомная бомба взорвалась. Он резко отвернулся к окну, чувствуя, как уши и щеки стремительно заливает густая краска смущения. На губах сама собой расползлась глупая, счастливая улыбка, которую он тщетно пытался скрыть. — Подумаешь... Это было несложно, — напустив на себя напускное равнодушие, пробормотал Чонин. — Ну конечно, рассказывай мне тут, — рассмеялся Чан, запуская двигатель. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в вечерний поток машин. — Короче, план такой. На ближайшую ночь никаких компьютеров, никаких кодов и никакого «Ордена». Я приглашаю тебя на... свидание. Если ты, конечно, не против составить компанию старому, уставшему копу. Чонин резко повернул голову обратно, округлив глаза: — На свидание? Ты сейчас серьезно, Чан? — Абсолютно, — Чан переключил передачу, на мгновение перехватив ладонь Чонина, слегка сжав её своими теплыми, мозолистыми пальцами, а затем вернул руку на руль. — Мы едем в одно тихое место на побережье Малибу. Там готовят лучший стейк в штате, а с веранды открывается вид на океан. Поедим, поговорим... просто побудем вдвоем. Ты заслужил этот отдых, Нин-и. И мне... мне очень не хватало тебя всё это время. Правда. Чонин откинулся на мягкую спинку кожаного сиденья, чувствуя, как тяжелый свинцовый груз, который он тащил на себе последние недели, окончательно растворяется. Обида исчезла, уступив место какому-то невероятному, легкому ощущению абсолютной безопасности. Рядом с Чаном, который сейчас был просто Кристофером — без формы, оружия и груза ответственности за всю прокуратуру — мирновато и правильно. — Ладно, — тихо, но скрыть довольные нотки в голосе не удалось, ответил Чонин, глядя на профиль Чана в лучах заходящего солнца. — Так и быть. Спасу тебя от одиночества. Но учти, заказывать я буду самое дорогое мясо в меню. Ты платишь, капитан. — Договорились, мелкий, — весело отозвался Чан, прибавляя газ и направляя внедорожник в сторону сияющего огнями океанского шоссе.

***

      После ухода Оливии на вечернюю тренировку в квартире Феликса воцарилась относительная тишина. Он сидел на диване в гостиной, уставившись невидящим взглядом в стену, и пытался заставить себя расслабиться. Мышцы после спарринга приятно поднывали, но ментальное напряжение никуда не уходило. Прокурор Ли слишком привык быть начеку. Тишину комнаты внезапно разорвал резкий, требовательный звонок мобильного. Феликс вздрогнул. На экране высветилось короткое, холодное слово: «Отец». Внутри всё мгновенно сковал знакомый с детства, липкий холод. Феликс сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и дрожащим пальцем провел по экрану, поднося трубку к уху. — Да, отец, — постарался как можно тверже произнести он. — Ты совсем страх потерял, щенок? — вместо приветствия раздался в трубке леденящий, тяжелый голос, от которого у Феликса позорно задрожали колени. — Ты во что залез? Какого хрена мне звонят уважаемые люди из мэрии и спрашивают, почему мой сопляк-сын копает под портовые склады «Ордена»? Ты почему не спросил у меня разрешения, перед тем как открывать свой крысиный рот на этих людей?! — Отец, это мое дело, я прокурор... — попытался вставить Феликс, но его грубо перебили. — Прокурор? Да ты ничтожество! — рявкнул отец, и Феликс буквально физически сжался, словно этот крик мог ударить его через динамик. — Ты кем себя возомнил? Спасителем ЛА? Ты в детстве был безмозглым куском идиота, вечно лез куда не просят, за что я тебя ломал и избивал до полусмерти, забыл?! Видимо, мало я тебя в детстве ремнем и кулаками учил, раз ты до сих пор не понял своего места! Ты — никто без моей фамилии и моих связей. Завтра же ты пойдешь в участок, заберешь все материалы по «Ордену» и закроешь это блядское дело. Я не позволю тебе портить мою репутацию из-за твоих детских обид и поисков справедливости! Ты меня понял, никчемыш?! Слова отца летели как хлесткие удары наотмашь, попадая по самым больным, незажившим ранам. Внутри Феликса что-то с грохотом оборвалось. Перед глазами вспыхнули кошмары из детства: темная комната, тяжелая отцовская рука, свист ремня и собственное беспомощное детское тело на полу. Его трясло. Горло перехватило спазмом, а из глаз против воли брызнули горячие слезы обиды и дикого, удушающего бессилия. — Пошел... ты... нахуй, — хрипло, задыхаясь от нахлынувшей ярости и боли, вытолкнул из себя Феликс. — Что ты сказал?! Да я тебя... Феликс не стал слушать. Он с размаху нажал на отбой, а затем, не помня себя от ярости, со всей силы швырнул телефон в стену. Пластик и стекло с оглушительным треском разлетелись на мелкие осколки, посыпавшись на паркет. Ликс тяжело, со свистом дышал. В груди полыхал настоящий пожар. Ему не хватало воздуха. Ему казалось, что стены собственной квартиры сейчас просто раздавят его. Не думая ни секунды, в чем был — в легкой спортивной кофте, джинсах и кроссовках, — Феликс рванул к входной двери, выскочил в коридор и бросился вниз по лестнице, на ходу вытирая слезы со щек ладонями. На улице Лос-Анджелес словно подстроился под его внутренний ад. Небо заволокли тяжелые, иссиня-черные тучи, и на город обрушился стеной яростный, холодный тропический ливень. Феликс бежал. Он бежал напролом, не разбирая дороги, через лужи, мимо редких прохожих, которые в ужасе шарахались от сумасшедшего парня. Ледяные капли мгновенно промочили его одежду насквозь, облепляя тело тяжелой тканью. Волосы намокли, закрывая обзор, но он не останавливался. Он бежал от голоса отца, от своих детских страхов, от этого чертового давления, пока легкие не начало жечь от нехватки кислорода, а в боку не закололо так, что потемнело в глазах. Наконец, силы полностью покинули его. Колени подогнулись. Феликс затормозил на каком-то безлюдном перекрестке в торговом квартале, тяжело пошатнулся и буквально рухнул спиной на мокрую, холодную стену закрытого книжного магазина. Он сполз по кирпичной кладке вниз, садясь прямо на залитый водой асфальт. Феликс уткнулся лицом в свои колени, обхватив голову руками. Его колотило крупной дрожью — то ли от холода, то ли от истерики. По его лицу потоками текла дождевая вода, смешиваясь с горькими, злыми слезами. Он чувствовал себя абсолютно раздавленным, слабым и потерянным. Вокруг стояла лишь стена шумящего дождя. Вдруг сквозь пелену ливня до его слуха долетел тихий, размеренный шаг тяжелых ботинок. Кто-то шел прямо к нему, не спеша, словно наслаждаясь погодой. Феликс не поднимал головы, надеясь, что прохожий просто пройдет мимо. Но шаги остановились ровно перед ним, перекрывая свет уличного фонаря. — Оу... Посмотрите-ка, кто тут у нас. Неужели это наш великий и неподкупный прокурор Ли? Этот бархатистый, вкрадчивый и до боли знакомый голос заставил Феликса резко вскинуть голову. Перед ним стоял Хван Хёнджин. Без своего пафосного Роллс-Ройса, без охраны — абсолютно один. На нем была дорогая черная кожаная куртка, полностью промокшая от дождя, длинные темные волосы прядями липли к лицу, а в глазах горел опасный, насмешливый огонек. На его губах играла ленивая, издевательская ухмылка. Он наклонил голову набок, разглядывая плачущего, промокшего Феликса, как побитую уличную собаку. — Какое жалкое зрелище, Ликс, — протянул Хёнджин, делая шаг ближе и наливая тонны масла в и без того бушующий огонь внутри Феликса. — Что случилось? Гордый законник потерял свой значок? Или мамочка не разрешила поиграть в копов? Ты сидишь здесь в грязи и ревешь. Ты и вправду думал, что сможешь воевать со мной, будучи таким... слабым? Это стало последней каплей. Слова Хёнджина идеально наложились на унижения отца, добивая Феликса окончательно. В его голове что-то с грохотом закоротило. Разум полностью отключился, уступая место чистой, первобытной, слепой ярости. — Сука-а-а! — истошно закричал Феликс. Он рывком, на одном адреналине подорвался с асфальта и всем телом бросился на Хёнджина. От неожиданности Хван не успел увернуться, и Феликс с размаху врезал ему кулаком по лицу, разбивая губу. Хёнджин отлетел назад, тяжело дыша, но Феликс не останавливался. Он нападал как безумный дикий зверь — без тактики, без правил, ведомый только желанием уничтожить, разбить, заглушить эту адскую боль внутри. Они сцепились прямо под проливным дождем, падая на мокрый асфальт, катаясь в лужах и нанося друг другу жестокие удары. Феликс бил Хвана по лицу, в грудь, хрипел, кусался. Хёнджин отбивался, его ухмылка мгновенно исчезла, сменившись жестким оскалом. Это была драка почти до полусмерти — брутальная, грязная, под аккомпанемент раскатов грома. Хван перехватывал его удары, получал новые ссадины, но видел, что Феликс дерется не против него — он дерется против всего мира, который его сломал. В какой-то момент Хёнджин, поймав момент, резко перехватил инициативу за счет веса и силы. Он рванул Феликса на себя, с силой развернул и намертво впечатал его спиной в кирпичную стену книжного магазина. — Пусти! Отпусти меня, тварь! Я убью тебя! — хрипел Феликс, дергаясь всем телом, пытаясь ударить Хвана коленями или вырвать руки. Но Хёнджин был непреклонен. Он навалился на него всем своим тяжелым, горячим телом, блокируя любые движения, и мертвой хваткой перехватил оба запястья Феликса, грубо прижимая их к стене над его головой. — Тихо! Успокойся, блять! — тяжело дыша, рявкнул Хёнджин прямо ему в лицо. Между ними были считанные миллиметры. Дождь заливал их глаза, вода струйками текла по их лицам, их грудные клетки судорожно и часто вздымались, ударяясь друг о друга. Хёнджин пристально, не отрываясь, посмотрел в глаза Феликса — дикие, полные слез, боли, обиды и чистой ненависти. И в этот момент в голове Хвана что-то безвозвратно сломалось. Взгляд зам-министра мгновенно потемнел, зрачки расширились от задуманного порочного, дикого желания. Эта слабость и ярость прокурора зацепили его за живое, вызывая сумасшедший прилив темной, удушающей страсти. Хёнджин больше не стал колебаться. Он резко, собственнически подался вперед и с размаху впился в губы Феликса. Это был самый больной, злой и сумасшедший поцелуй. Без капли нежности — чистая, концентрированная агрессия и страсть. Хёнджин целовал его нагло, грубо, сминая пухлые губы Ликса, заставляя того задохнуться. Феликс внутри закричал от возмущения, он отчаянно задергался, попытался пнуть Хвана ногами по голеням, выкрутить запястья, но Хван только сильнее вжался в него, удерживая его руки до побеления костяшек и полностью лишая возможности дышать. Феликс со злостью укусил Хёнджина за нижнюю губу, прокусывая её до крови, но Хвана это только сильнее распалило. Он хрипло рыкнул прямо в поцелуй, слизывая соленую кровь вперемешку с дождем, и силой толкнул свой язык в рот Феликса. Они целовались упорно, яростно, сплетаясь языками в какой-то дикой, животной борьбе. Феликс продолжал сопротивляться, но адреналин, вкус крови, горячее тело Хёнджина, прижатое к нему, и эта сумасшедшая, запретная близость начали делать что-то странное. Его агрессивные толчки стали слабее, превращаясь в судорожные, рваные выдохи. Они буквально терзали губы друг друга, выплескивая всю ту ненависть и боль, что копились между ними неделями. Это была битва под проливным дождем Лос-Анджелеса, где никто не хотел проигрывать, но оба уже сгорели дотла. Когда Хёнджин наконец медленно отстранился, между их искусанными, окровавленными губами на секунду натянулась тонкая ниточка слюны. Они оба тяжело, загнанно дышали, глядя друг другу в глаза. У Хёнджина по подбородку текла капля крови, но взгляд его был торжествующим и абсолютно безумным. Феликс стоял, прижатый к стене, его губы горели и опухли, а в голове не осталось ни одной мысли — только звенящая, наэлектризованная пустота.