Cold Case, Hot Blood.

      Ночная тишина Лос-Анджелеса душила. Джисон шёл по полутёмному переулку в сторону круглосуточного маркета. Брат уснул сразу, как они приехали, а у Хана внутри всё клокотало после портовой бойни — уснуть не получалось, и он решил пройтись за сигаретами. Вокруг не было ни души. Только гул кондиционеров и треск сломанного неонового фонаря. Он уже почти дошёл до угла, когда из темноты между домами выросли три массивные фигуры. Джисон инстинктивно сделал шаг назад, но сзади послышался глухой смешок — там дорогу перекрыли ещё двое. Его зажали в глухом, заваленном мусором тупике. — Опа, смотри какой пацанчик полуночный, — раздался хриплый голос парня в грязной кепке. От него за версту несло дешёвым пойлом и травой. — Слышь, шкет, деньги есть? Или, может, чем поинтереснее поделишься? — Пошли нахуй, — процедил Джисон, пытаясь сохранить остатки самообладания. Рука потянулась к карману, но пистолета, который ему насильно всучил Минхо в штабе, с собой не было. Он оставил его в машине брата. Блять. — Че ты вякнул, сука? — ублюдок в кепке резко шагнул вперед и с размаху ударил Джисона кулаком в дыхалку. Хан согнулся пополам, хватая ртом воздух, и тут же получил жесткий удар коленом в лицо. В глазах полыхнуло белым, вкус крови мгновенно заполнил рот. Его швырнули спиной на грязный бетон. Джисон хрипел, но когда чьи-то грязные руки вцепились в его толстовку, пытаясь сорвать одежду, внутри включился животный ужас. Он начал брыкаться, из последних сил вырываться, кричать, впиваясь ногтями в чужие лица. — Отъебитесь! Отъебитесь от меня, твари! — срывая голос, орал Хан, нанося беспорядочные удары ногами. Он попал кому-то в пах, раздался яростный мат. — Держи его, блять! Херачь суку, чтоб не дергался! — взревел один из нападавших. На Джисона обрушился град безжалостных ударов. Его пинали тяжелыми ботинками по ребрам, лицу, животу. Боль была такой невыносимой, что крик застрял в горле, сменяясь хриплым, булькающим хныканьем. Тело обмякло, сознание плыло. Защищаться он больше физически не мог. Против пятерых озверевших подонков у него не было ни единого шанса. Его перевернули лицом в ледяную грязь, заламывая руки за спину так, что хрустели суставы. Джисон зажмурился, впиваясь зубами в собственную ладонь, чтобы не выть. Дальнейшее превратилось в сплошной, разрывающий на части кошмар. Чужие мерзкие смешки, запах гнили, рвущая плоть боль и полное, абсолютное бессилие. Его ломали методично, грязно, лишая последнего человеческого достоинства. Он чувствовал себя куском мяса, пустой, использованной куклой, которую безжалостно уничтожали. Когда всё закончилось, подонки, переговариваясь и шумно сплевывая на землю, порылись в его карманах, забрали жалкие гроши и телефон. — Валим, пацаны, этот мусор уже не задышит, походу, — бросил кто-то напоследок. Они ушли, оставив Джисона лежать на холодном бетоне среди разорванной одежды и мусора. Он лежал неподвижно, как тряпка. Глаза были полуоткрыты, но ничего не выражали, изо рта на землю стекала струйка крови вперемешку со слюной. Всё тело горело адским огнем. Прошло около получаса. Время для него остановилось. В это время Минхо возвращался из участка. Ему не спалось после разговора у портретов родителей, и он решил сделать лишний круг на машине по ночному району. Свернув в переулок, его взгляд зацепился за странный силуэт в тупике между домами. Врожденное чутье копа заставило его нажать на тормоз. Минхо вышел из машины, включив фонарик. Луч света выхватил из темноты разорванную толстовку, следы крови и неестественно вывернутое тело. — Какого черта... — прошептал Минхо, ускоряя шаг, но когда он подошел ближе и свет упал на бледное, покрытое синяками лицо с запекшейся кровью, сердце детектива пропустило удар. — Джисон?! Минхо упал на колени прямо в грязь перед парнем. Его руки задрожали — впервые в жизни. Внутри поднялась такая бешеная, первобытная волна паники и ярости, что ему стоило титанических усилий не заорать на весь район. Перед ним лежал тот самый шумный, бесящий, но живой парень, о котором он еще час назад с улыбкой рассказывал матери. Сейчас Джисон был похож на разбитую стеклянную игрушку. — Джисон... Джисон, блять, посмотри на меня! — голос Минхо сорвался, он аккуратно приподнял голову Хана, стараясь не причинить еще большей боли. Джисон едва заметно вздрогнул, его помутневший взгляд с трудом сфокусировался на лице копа. Из глаз парня хлынули слезы, смешиваясь с грязью и кровью на щеках. — М-минхо... — едва слышно, разбитыми губами прошептал он и попытался сжаться, спрятаться, словно стыдясь своего состояния. Вид разорванной одежды и характерные следы не оставляли сомнений в том, что здесь произошло. Внутри Минхо всё перевернулось. Ему хотелось крушить стены, найти этих тварей и лично содрать с них кожу живьем, устроить истерику от бессилия и жалости. Но прямо сейчас Джисон истекал кровью. Нужен был ледяной, хирургический разум копа. Эмоции — потом. Сейчас — спасти. — Тихо, тихо, молчи, — Минхо заговорил непривычно ласково, сжимая челюсти до скрежета, чтобы сдержать дрожь в голосе. — Я здесь. Всё кончено. Никто тебя больше не тронет, слышишь? Я с тобой. Минхо аккуратно, стараясь не повредить сломанные ребра, подхватил обмякшего Джисона на руки. Хан тихо, жалобно вскрикнул от боли и уткнулся носом в шею копа, судорожно вцепясь пальцами в его куртку. Минхо быстрыми шагами донес его до машины, бережно уложил на заднее сиденье и накрыл своей курткой. Сев за руль, он вдавил педаль газа в пол. Машина с визгом сорвалась с места, летя по ночным улицам в сторону ближайшей больницы.  Минхо крепко сжимал руль, глядя вперед стеклянными глазами. Внутри него за секунды выгорело всё живое, оставив только холодную, расчетливую ненависть. Те, кто это сделал, уже были мертвецами. Он найдет их, даже если придется перевернуть весь Лос-Анджелес. По дороге в больницу Минхо, ведя машину одной рукой и сжимая руль до хруста в костяшках, умудрился вытащить телефон. Его голос в трубке рации и группового звонка звучал как лед, бьющийся о металл. Он коротко, без лишних соплей, но используя самый жесткий мат, обрисовал ситуацию. Слова «Джисона изнасиловали, он еле дышит, я везу его в центральный госпиталь» заставили всех сорваться с мест в ту же секунду. Двери центрального госпиталя распахнулись с оглушительным грохотом. Минхо влетел в стерильный, залитый белым неоновым светом вестибюль, бережно, но крепко прижимая к себе обмякшее тело Джисона. Навстречу уже бежала дежурная бригада врачей с металлической каталкой. — Сюда! Быстро! — скомандовал реаниматолог, помогая Минхо переложить парня. В этот короткий, страшный миг Минхо в последний раз увидел его перед тем, как каталку за секунду закрутили в сторону блока. Джисон лежал на белой простыне — хрупкий, сломанный, в грязной, разорванной в клочья толстовке, которая когда-то была ему оверсайз. Всё его тело было покрыто багровыми гематомами, ссадинами и следами ледяной уличной грязи, смешанной со свежей кровью. Лицо Хана стало абсолютно бледным, почти прозрачным, а глаза были плотно закрыты. Он больше не реагировал на голоса. Двери операционной захлопнулись, и над ними загорелась зловещая, ярко-красная лампа. Минхо застыл на месте. Весь его многолетний опыт копа, вся его жесткость испарились, оставив внутри звенящую, мертвую пустоту. Его руки, покрытые чужой кровью, мелко дрожали. Он медленно, словно чужой в собственном теле, сделал несколько шагов назад и обессиленно опустился на жесткий железный стул, который намертво, цепями и болтами был прикован к стене коридора. Минхо уставился в одну точку на кафельном полу, перестав замечать что-либо вокруг. Спустя пятнадцать минут в коридор ворвались остальные. Они тяжело дышали, на ходу сбрасывая куртки, но, увидев застывшего в ужасе Минхо, синхронно замерли. Тяжелый, удушающий запах антисептиков и осознание произошедшего сдавили горло каждому. Парни остановились поодаль, не решаясь подсесть ближе к Минхо, уважая его глухое, страшное одиночество. Феликс молча прислонился спиной к холодной стене. Его собственные губы всё ещё горели и саднили после недавней безумной, яростной стычки с Хёнджином под дождем, но сейчас эта боль казалась ничтожной. Он кусал изнутри щеку, думая о том, как его праведная война с «Орденом» бьет по самым невинным. Чан, не в силах остановиться, нервно ходил по кругу. Шаг. Еще шаг. Разворот. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные тени. Он, как капитан, чувствовал, как на его плечи опускается стотонная бетонная плита вины. Это он дал команду на передышку. Это он усыпил их бдительность. Чонин не стал искать стулья. Он просто подошел к противоположной стене и медленно сполз по ней вниз, садясь прямо на кафельный, ледяной пол. Младший подтянул колени к груди, обхватив их руками, и уставился на свои кроссовки. Его плечи мелко вздрагивали от беззвучных, злых слез. Тишина в коридоре становилась ядовитой. И первым не выдержал Чан. — Какого черта... — хрипло, едва сдерживая рвущуюся наружу панику, выговорил капитан, резко останавливаясь посреди коридора. — Какого черта он поперся туда один?! Мы же знали, блять, что «Орден» на взводе после порта! Почему никто не проконтролировал? Если бы кто-то следил за сводками или остался в штабе за мониторами, мы бы успели! Мы бы, сука, перехватили их на подходе! Чонин замер. Эти слова, брошенные Чаном в пустоту от бессилия, попали прямо в его открытую рану. Чан искал логику, но для Чонина это прозвучало как прямое, жестокое обвинение. Ведь именно он — хакер команды, именно он должен был следить за безопасностью, но вместо этого... вместо этого он сидел в дорогом ресторане Малибу и принимал ухаживания. Внутри младшего страх и боль в секунду переродились в обжигающую, безумную ярость. Чонин резко, с диким стуком подошв подорвался с холодного пола и в два шага подлетел к Чану, тяжело дыша ему прямо в грудь. — Ты сейчас серьезно, Бан Чан?! — сорвавшимся на крик голосом выплюнул Чонин, и его глаза заблестели от злых слез. — Ты сейчас обвиняешь его? Или, может, меня?! Пока Джисона ломали в каком-то грязном переулке как ненужную куклу, пока он орал от боли, что делали мы?! Напомнить тебе, капитан?! Мы катались на твоем дорогом внедорожнике, жрали стейки и праздновали мой хренов экзамен! Чан побледнел, сделав шаг назад от этого напора: — Чонин, я не это имел в виду... — Нет, именно это! — Чонин грубо, со всей силы толкнул Чана ладонями в грудь, заставляя того покачнуться. Младший полностью потерял контроль, выплескивая всю свою израненную душу. — Ты усыпил мою бдительность! Ты притащился к университету, улыбался, говорил, что мы заслужили отдых! Ты заставил меня поверить, что всё кончено! Да ты хренов капитан, Бан Чан! Ты трус, который сейчас пытается переложить вину на других, потому что сам обосрался и не смог защитить свою команду! Твоя хваленая полиция и твои приказы ни черта не стоят, и ты как лидер — полный, блять, ноль! Выродок! Каждое слово Чонина било Чана наотмашь, вскрывая его собственный внутренний ад. Унижение от человека, ради которого Чан был готов отдать жизнь, стало последней каплей. Лицо Чана перекосило от гнева, в глазах потемнело. Он резко шагнул вперед, нависая над Чонином, его мощные кулаки сжались с такой силой, что костяшки побелели, а вены на шее вздулись. Чан выглядел пугающе — как берсерк, готовый раздавить любого. Чонин даже не шелохнулся, он вызывающе задрал подбородок, глядя на него со смесью ненависти и боли: — Ну давай! Ударь меня! Давай, Бан Чан, докажи, какой ты сильный! Чан замахнулся. Воздух в коридоре заложило от напряжения. Но в следующую долю секунды капитан замер. Вся его колоссальная стойкость, вся его любовь и внутреннее табу на насилие к своим сработали как железный тормоз. Рука Чана задрожала в воздухе, но он не посмел поднять руку на младшего. Он с криком ярости опустил кулак, с размаху врезав им в бетонную стену рядом с головой Чонина. Штукатурка с треском посыпалась на пол. — Хватит! Заткнулись оба! — между ними резко вырос Феликс, расталкивая их руками в разные стороны. — Вы что творите?! Там, за этой блядской дверью, Джисон борется за жизнь, а вы здесь устроили цирк?! Имейте уважение к его боли! Прекратите немедленно! Феликс тяжело дышал, переводя суровый взгляд с одного на другого. Его слова подействовали как ледяной душ, но яд обиды уже растёкся по венам. Раскол произошел, и склеить его сейчас было невозможно. Чонин сделал глубокий, рваный вдох, вытирая слезы рукавом. Он посмотрел на Чана долгим, полным разочарования и глухой боли взглядом. Настолько холодным, что Чану показалось, будто его ударили ножом под сердце. — Видеть тебя больше не хочу, — тихо, но отчетливо произнес Чонин. Он резко развернулся, подхватил с пола свой рюкзак и быстрым, рваным шагом направился к выходу из госпиталя, скрываясь за стеклянными дверями, чтобы уехать к себе домой. Чан остался стоять посреди коридора — опустошенный, раздавленный словами Чонина и собственной виной. Его плечи опустились. Он смолчал, не пытаясь его вернуть. Постояв еще минуту, Чан медленно повернулся к Феликсу и Минхо, который так ни разу и не поднял головы. — Я больше не могу здесь находиться, — глухо, едва слышно сказал Чан. — Звоните, если будут новости из операционной. Капитан развернулся и медленно побрел к выходу, уезжая в свою пустую, темную квартиру. В больничном крыле воцарилась оглушающая, мертвая тишина. Остались только двое — Феликс и Минхо. Два самых стойких законника, чьи миры сегодня тоже были безжалостно разорваны в клочья. Когда шаги Чана окончательно стихли в конце коридора, тишина в больничном крыле стала почти осязаемой. Феликс постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, а затем перевёл взгляд на Минхо. Тот по-прежнему сидел неподвижно, словно каменное изваяние, прикованное к железному стулу. Ликс медленно подошел, бесшумно опустился на соседнее сиденье и, не говоря ни слова, положил свою ладонь на подрагивающее плечо друга. Минхо не вздрогнул. Он даже не повернул головы, но Феликс почувствовал, как под его пальцами натянулись каменные, задеревеневшие от стресса мышцы. В этой тяжелой, глухой тишине им не нужны были слова. Прокурор и детектив, всегда привыкшие контролировать этот город, сейчас просто молча делили одну огромную, разрывающую душу беспомощность на двоих. Они просидели так ещё около часа, пока неоновый свет ламп не начал слепить глаза. Вдруг тихий щелчок заставил обоих вскинуть головы. Красная лампа над операционной наконец погасла. Тяжёлая пластиковая дверь медленно отворилась, и в коридор вышел уставший главный врач. Он устало стянул с лица медицинскую маску, обнажая бледное, осунувшееся лицо, и тяжело вздохнул. Минхо подорвался со стула мгновенно, едва не опрокинув железную конструкцию. Он сделал шаг навстречу доктору, впиваясь в него сумасшедшим, требующим ответа взглядом. — Доктор... Что с ним? — голос Минхо хрипел, с трудом проталкиваясь сквозь пересохшее горло. — Мы сделали всё, что могли. Физически его жизнь вне опасности, операция прошла успешно, — негромко произнес главврач, глядя на парней с глубоким сочувствием. — Мы зашили внутренние повреждения, остановили кровотечение. Молодой организм справился, он будет жить. Но... Доктор сделал паузу, и у Минхо внутри всё похолодело. — Но его психическое состояние явно и очень тяжело повреждено, — тихо продолжил врач. — То, что с ним сделали... это бесчеловечно. Ему предстоят годы, долгие годы тяжелейшей борьбы с этим кошмаром. Я искренне надеюсь, что мальчик окажется сильным и окрепнет быстрее, но вы должны быть готовы ко всему. Если он не справится с травмой сейчас, ему придется жить с этой болью всю оставшуюся жизнь. Психика — хрупкая вещь. Минхо слушал это, и каждый словесный удар доктора отзывался в его груди физической болью. Ему хотелось кричать, но он лишь сильнее сжал зубы, сдерживая рвущийся наружу стон. — К нему можно? — глухо перебил Минхо, плевав на все правила. Врач посмотрел на его испачканные в крови руки, на дикий, непреклонный взгляд и понял, что этого копа не остановит даже конвой. — Его как раз переводят в отдельную палату в конце крыла. Я разрешаю вам войти. Побудьте с ним. Дальше... дальше будет то, что будет. Ему сейчас нужно знать, что он в безопасности. С этого момента жизнь для Минхо остановилась. Он буквально поселился в больничных стенах, наотрез отказавшись покидать палату. Джисона перевезли в небольшую, уединенную палату с тусклым ночным освещением. Хан лежал на высокой кушетке под белой казенной простыней, опутанный трубками капельниц и датчиков. Его лицо казалось восковым в полумраке, а дыхание было едва заметным, рваным. Минхо пододвинул жесткий стул вплотную к кровати и сел рядом. Он аккуратно, едва касаясь, протянул руку и положил свою ладонь рядом с бледными пальцами Хана, готовый в любую секунду перехватить их, если парню станет страшно во сне. Проходили часы, сменяясь сутками, но детектив Ли не отходил от него ни на один шаг. Феликс заходил несколько раз, пытался приносить еду в пластиковых контейнерах, молча оставляя их на тумбочке, и просил Минхо хотя бы на пару часов съездить домой переодеться и поспать. Но Минхо даже не смотрел в сторону еды. Он наотрез отказывался нормально есть — тошнота и глухая ярость намертво забили горло. Изредка он делал лишь несколько глотков теплой воды из пластикового стаканчика, просто чтобы не потерять сознание. Спать нормально он тоже не мог. Стоило Минхо на секунду прикрыть глаза, сидя на этом неудобном стуле, как перед ним вспыхивало залитое кровью лицо Джисона в темном тупике. Он вздрагивал, резко открывал глаза и тут же проверял пульс Хана, судорожно вглядываясь в мониторы. Минхо превратился в бледную, измотанную тень самого себя. Под его глазами залегли глубокие черные круги, щеки впали, а одежда пахла больничным антисептиком. Но его взгляд, устремленный на спящего Джисона, оставался ледяным и яростно-защищающим. Он караулил покой Хана как верный, израненный пес, мысленно повторяя одну и ту же клятву: «Я больше не отойду от тебя. Ни на шаг». Две недели. Четырнадцать бесконечных, удушающих дней и ночей, которые слились для Минхо в один сплошной, серый кошмар. Время в больничных стенах словно засахарилось и остановилось. Джисон до сих пор находился в коме. Он лежал всё так же неподвижно, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, а монотонный, пищащий звук кардиомонитора стал для Минхо единственным доказательством того, что сердце Хана ещё бьётся. Сам детектив за эти две недели превратился в живой труп. Он почти не выходил на улицу, отказывался от любой помощи Феликса, а его «холодный разум», которым он всегда так гордился, окончательно дал трещину. Внутри выгорело всё. Осталась только звенящая, невыносимая боль и чувство вины, которое с каждым днём жрало его изнутри. В один из вечеров, когда за окном палаты сгустились тяжёлые грозовые тучи, Минхо не выдержал. Защитная броня, которую он ковал годами, просто рухнула, погребая его под обломками. Он резко подался вперёд, дрожащими руками взял холодную, исхудавшую ладонь Джисона и крепко прижал её к своему лбу. Минхо склонился над постелью, пряча лицо в его пальцах, и... начал плакать. Сначала плечи детектива просто судорожно заходили ходуном, а затем из груди вырвался глухой, разрывающий горло всхлип. Он плакал впервые за много лет — отчаянно, горько, не в силах остановиться и проглотить эти жгучие слезы. — Хан… Хан-и… прошу… не оставляй меня, — давясь слезами, лихорадочно зашептал Минхо, и его голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал жалко и разбито. — Я без тебя ничто, пожалуйста, открой глаза… я умоляю тебя, очнись… Прости меня… прости за то, что не ценил наше время с тобой. За то, что отталкивал, злился, строил из себя циника… Я… я ведь не успел тебе сказать… что люблю тебя, слышишь? Люблю больше жизни, дурак… Я отдам всё, черт возьми, абсолютно всё на этом свете, чтобы ты хоть на секунду услышал, как сильно я люблю тебя! Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста, вернись ко мне… Минхо хрипел, утыкаясь носом в его ладонь, слезы крупными каплями катились по его впалым щекам, смачивая простынь. Он шептал эти слова как безумную молитву, теряя остатки самообладания. Ему казалось, что он кричит в пустоту, которая никогда ему не ответит. Но вдруг… Среди этого удушающего плача Минхо почувствовал заветное, едва заметное, слабое шевеление пальцев. Джисон чуть-чуть сжал его руку в ответ. Минхо мгновенно замер. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Он резко выпрямился, утирая слезы рукавом, и уставился на Хана взглядом, в котором горела безумная, дикая надежда. Ресницы Джисона дрогнули. Медленно, словно преодолевая страшную тяжесть, он приоткрыл глаза. Сначала его помутневший, пустой взгляд уставился в белый больничный потолок, словно парень пытался осознать, где находится. Минхо затаил дыхание, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо. Затем Хан очень медленно, слабо перевернул голову на подушке вбок. И увидел его. Перед ним сидел Минхо. Тот самый гордый, язвительный детектив Ли, которого Джисон впервые в жизни видел… заплаканным. Лицо копа страшно осунулось за эти две недели, под глазами залегли глубокие темные круги, кожа стала мертвенно-бледной, а одежда висела мешком. Но сейчас его глаза, полные слез, смотрели на Хана с такой безграничной, сумасшедшей любовью и облегчением, что у Джисона защемило в груди. Хан не испугался его вида. Напротив, его разбитые, бледные губы дрогнули, и он просто слабо, едва заметно улыбнулся. Ему было невыносимо тяжело, тело всё ещё болело, но внутри разлилось тепло: проснувшись после этого кошмара, первым делом он увидел любимого человека. Пускай так сильно изменившегося, но своего. Родного. Джисон сделал слабый вдох, и из его груди вырвался едва слышный, сиплый шепот: — Минхо… я все слышал… Минхо прерывисто выдохнул, готовый снова разрыдаться, но уже от счастья. Джисон еще раз слабо сжал его пальцы, силы мгновенно покинули его хрупкое тело. Он снова медленно прикрыл глаза и погрузился в глубокий, но теперь уже спокойный, исцеляющий сон. Минхо бережно поднес его руку к своим губам, оставляя на ней нежный поцелуй, и впервые за две недели тихо, облегченно улыбнулся. Главный кошмар остался позади. Хан вернулся.