Cold Case, Hot Blood.

      Спустя несколько недель физические раны Джисона начали постепенно затягиваться. Молодой организм брал свое: гематомы на теле сошли, сменившись бледными желтоватыми пятнами, сломанные ребра срослись, и Хан уже мог самостоятельно, без резкой боли, подниматься с постели и ходить по больничной палате. Но внешнее выздоровление было лишь ширмой, за которой скрывались руины его искалеченной психики.       Всё это время с ним неотлучно работали лучшие медицинские терапевты и клинический психолог, которых Минхо и Феликс нашли через свои каналы. Первые полторы недели Джисон вообще не шел на контакт. Он часами сидел на кровати, обхватив колени руками и уставившись в одну точку на стене. На любые вопросы врача он либо молчал, либо едва заметно качал головой. В его глазах застыл такой глубокий, экзистенциальный ужас, что к нему было страшно прикоснуться даже словом. Он вздрагивал от каждого резкого звука, от скрипа двери или шагов медсестер в коридоре. Разговоры с психологом были мучительно долгими и тяжелыми. Женщина-врач проявила колоссальное терпение: она не давила, не заставляла его вспоминать детали того кошмара, а просто сидела рядом, создавая ощущение безопасности. Постепенно, шаг за шагом, Хан начал раскрываться. Сначала это были короткие, рубленые фразы, затем — тихие, глухие признания. Он говорил о том, как сильно презирает свое тело, как ему кажется, что эта грязь въелась под кожу навсегда и ее невозможно смыть. Он выплакивал ту накопившуюся боль, которую так долго держал в себе, срываясь на глухие, удушающие рыдания прямо на плече у доктора.       Минхо переживал этот период так, как не переживал ни одно дело в своей жизни. Каждую свою свободную минуту, каждую пересменку он проводил в больнице. Он буквально разрывался между службой и палатой Хана. Когда Минхо заходил к нему, его жесткая полицейская маска мгновенно спадала. Он приносил Джисону домашнюю еду, его любимые сладости, пытался отвлечь его глупыми историями из участка или разговорами ни о чем. Минхо поддерживал его всеми силами: аккуратно садился на край кровати, брал его холодные, дрожащие ладони в свои теплые руки и тихо, но уверенно повторял:       — Ты со всем справишься, слышишь? Я рядом. Я никуда не уйду, пока ты сам меня не прогонишь.Ты не один, Джисон.       Каждый из команды пытался внести свой вклад. Феликс, несмотря на завал в прокуратуре, приезжал под вечер, привозя книги и пытаясь подбадрить Хана своим присутствием. Даже старший брат Джисона, Хён У, не вылезал из больницы, коря себя за то, что уснул в ту роковую ночь. Но, несмотря на всю эту колоссальную поддержку, любовь близких и видимый прогресс в терапии, внутреннее состояние подавленности и тяжелейшая клиническая депрессия не уходили. Это была вязкая, черная топь, которая держала Хана мертвой хваткой. За улыбкой, которую он из последних сил выдавливал ради Минхо, скрывалась абсолютная душевная пустота. Джисон чувствовал себя неполноценным. Ему казалось, что тот веселый, беззаботный парень, который работал в участке и подшучивал над суровым копом, навсегда остался в том темном, грязном переулке. По ночам его по-прежнему душили реалистичные кошмары, от которых он просыпался в холодном поту, сдерживая крик. Депрессия лишала его сил: бывали дни, когда у него не было энергии даже на то, чтобы почистить зубы или сделать глоток воды. Он смотрел в окно на залитый солнцем Лос-Анджелес и понимал, что мир вокруг продолжает жить своей жизнью, в то время как его личный мир был безвозвратно разрушен, и впереди виднелась лишь долгая, изнурительная борьба с собственными демонами.

***

      Пока в стенах госпиталя Джисон медленно собирал себя по кусочкам, на другом конце города, в тишине скрытого штаба, разворачивалась своя, не менее болезненная драма. Атмосфера между Чаном и Чонином за эти недели превратилась в натянутую до звона струну. С тех пор как в больничном коридоре прозвучали те страшные, несправедливые слова, они почти не разговаривали. Чонин появлялся в штабе только по крайней необходимости — сдать расшифрованные логи или обновить базы данных. Он заходил, не поднимая глаз, сухо чеканил информацию и уходил, оставляя Чана наедине с его глухой, пожирающей виной. Но бесконечно бегать друг от друга в замкнутом пространстве было невозможно.       Это случилось поздним вечером. В штабе остались только они вдвоем. Чонин, ссутулившись, сидел за своим рабочим столом, и яростно, с остервенением стучал по клавишам, пытаясь заглушить грохот собственных мыслей. Чан стоял у панорамного окна, глядя на ночные огни города. Его огромная фигура казалась сдувшейся, плечи были опущены. Не выдержав этой удушающей тишины, Чан тяжело вздохнул, развернулся и медленно подошел к столу.       — Чонин, — негромко, с хрипотой в голосе позвал он. — Пожалуйста. Давай поговорим. Мы не можем так больше.       Клавиатура мгновенно смолкла. Чонин замер, его пальцы зависли над клавишами. Несколько секунд он сидел неподвижно, а затем медленно, с вызовом поднял голову. В его глазах, обычно мягких, сейчас горел холодный, колючий огонь.       — О чем нам говорить, капитан? — с ядовитым акцентом на последнем слове спросил младший. — О том, как продвигается расследование? Или о том, как сильно ты занят спасением мира, пока твоя команда идет на дно? У меня много работы, Чан. Не отвлекай.       Эти слова ударили Чана прямо в поддых. Он зажмурился на секунду, сглатывая горький ком, а затем опустился на край соседнего стола, подаваясь ближе к парню.       — Хватит, прошу тебя, — в голосе Чана проступила неподдельная, глубокая боль. — Я знаю, что я наговорил тогда в больнице. Я был в кромешном аду, у меня крышу срывало от страха за Хана и от осознания того, что я, как старший, не уберег его. Я ляпнул глупость, несправедливую, мерзкую глупость! Но ты же знаешь, что я так не думаю. Я не виню ни его, ни тем более тебя. Прости меня, Чонин... Я облажался, как человек...и.... как твой парень.       Чонин резко поднялся с кресла, отчего оно с грохотом отъехало назад. Его грудь тяжело вздымалась. Вся та обида, которая копилась в нем неделями, весь тот страх и разочарование сейчас хлынули наружу, сметая любые барьеры.       — Прости?! — выплюнул Чонин, шаг за шагом приближаясь к Чану. — Ты думаешь, мне от твоего «прости» легче станет?! Знаешь, что самое паршивое, Чан? Не то, что ты наорал. А то, что в тот момент, когда нам всем нужна была опора, когда мне, блять, было страшно до дрожи в коленях, ты просто сломался. Ты, великий и несокрушимый Бан Чан, который всегда знает, что делать, взял и ткнул меня носом в то, что я не уследил за датчиками! Ты сделал меня виноватым в том, что Джисона... что с ним это сделали!       Слезы, которые Чонин так долго сдерживал, наконец обожгли его щеки, но он не трусливо вытирал их, а смотрел прямо в душу Чану, продолжая кричать:       — Я ведь верил тебе! Я шел за тобой в этот ад с «Орденом», потому что думал, что с тобой мне ничего не грозит! А ты просто взял и растоптал это. Ты оставил меня там одного справляться с этим блядским чувством вины! Ты просто сбежал в свою пустую квартиру!       Чан слушал это, и каждое слово ломало его изнутри. Он бледнел, губы его дрожали. Он не пытался защищаться, не пытался оправдываться, потому что понимал — Чонин прав. Его гиперответственность сыграла с ним злую шутку: вместо того чтобы обнять и защитить, он в панике закрылся броней из агрессии. Чан резко поднялся, шагнул навстречу и, не выдержав, мертвой хваткой вцепился в плечи Чонина, слегка встряхивая его. В его глазах тоже стояли слезы.       — Да, я сбежал! Сбежал, потому что ненавидел себя в ту секунду так сильно, что готов был пустить пулю в лоб! — сорвался на крик Чан, и его голос эхом разнесся по пустому штабу. — Ты думаешь, мне легко?! Я каждый день вижу Минхо, который почернел от горя, вижу Хана, который похож на тень! И я знаю, что это моя вина! Моя! Но когда ты сказал, что я трус и полный ноль... Чонин, блять, это меня добило. От кого угодно, но услышать это от тебя... от человека, ради которого я вообще еще держусь на плаву в этом дерьме... это было выше моих сил.       Они стояли вплотную друг к другу, тяжело, рвано дыша, практически соприкасаясь лбами. Чонин крепко сжимал кулаки, его трясло от пережитого напряжения, а пальцы Чана продолжали судорожно удерживать его за плечи. Ярость Чонина начала медленно угасать, сменяясь глухой, изматывающей тоской. Он посмотрел в заплаканные, полные раскаяния глаза Чана, и вся его напускная жесткость рассыпалась. Он вдруг показался таким маленьким, измученным подростком, который просто безумно устал бояться.       — Зачем ты так со мной, Чан?.. — тихо, почти со всхлипом спросил Чонин, опустив голову и утыкаясь лбом в грудь Чана. — Зачем ты наговорил это? Мне было так хреново...       Чан издал глухой, похожий на стон вздох. Он мгновенно прижал Чонина к себе, обнимая его с такой силой, словно пытался спрятать от всего мира, вжать в себя, чтобы больше никогда не отпускать. Его большие ладони гладили спину, зарывались в его волосы.       — Прости меня... прости, — шептал Чан, целуя его в макушку и чувствуя, как его собственные слезы катятся по щекам. — Я дурак, я конченый эгоист. Я больше никогда, слышишь, никогда не оставлю тебя одного. Я буду рядом. Мы со всем разберемся. Только не закрывайся от меня больше, я умоляю тебя... Без тебя я действительно ни черта не стою.       Чонин не ответил словами. Он лишь крепче обхватил Чана за талию, до боли впиваясь пальцами в его куртку, и тихо плакал в его грудь, позволяя старшему наконец-то забрать часть той неподъемной боли, которую они оба несли в одиночку все эти долгие недели. Напряжение в штабе наконец-то спало, оставляя место долгожданному, выстраданному перемирию.

***

             Прошло еще три недели. Жизнь команды вроде бы вошла в привычную, хоть и глубоко надломленную колею. Хан продолжал восстанавливаться под бдительным присмотром Минхо, Чан и Чонин потихоньку склеивали свои отношения, а Феликс... Феликс полностью зарылся в бумажную работу в прокуратуре, пытаясь заглушить внутреннее чувство вины тоннами официальных отчетов. Одним из душных июльских вечеров, сидя в своем кабинете и лениво пролистывая рабочую ленту новостей в телефоне, Феликс случайно наткнулся на яркий рекламный баннер. Баннер пестрил неоновыми огнями и пафосными заголовками: «Грандиозное открытие элитного казино "Magic City" в самом сердце Лос-Анджелеса! Только для истинных ценителей азарта». Феликс лишь мазнул взглядом по экрану и раздраженно заблокировал телефон. В городе каждую неделю открывалось какое-нибудь пафосное заведение для богачей. Прокурору было, мягко говоря, пофиг на очередную кормушку для золотой молодежи и лудоманов — у него и без этого хватало головной боли с Хёнджином и Чанбином, которые затаились после портовой перестрелки.       Однако ровно через неделю это «пофиг» обернулось для Феликса леденящей душу тревогой.       С самого утра в прокуратуру и в полицейский участок, где дежурили Чан с Минхо, начал твориться настоящий ад. Телефонные линии разрывались, а в приемной выстроилась очередь из заплаканных, испуганных женщин. Поползли страшные слухи: в городе один за другим начали бесследно пропадать мужчины. Феликс спустился в детективный отдел к Чану, удерживая в руках толстую папку с первыми заявлениями. Вид у прокурора был хмурый и сосредоточенный. Он бросил документы на стол перед капитаном, который как раз принимал очередную заплаканную женщину.       — Чан, что у вас происходит? — с ходу спросил Феликс, когда женщина вышла из кабинета. — У меня на столе уже пять заявлений за сегодняшнее утро. И все как под копирку.       Чан устало потер переносицу, его лицо осунулось. Он открыл свою базу данных на компьютере и повернул монитор к Феликсу.       — Не пять, Ликс. Уже четырнадцать за последние четыре дня, — хмуро ответил Чан, в его голосе звенело напряжение. — И самое странное — пропадают только мужики. В основном взрослые, семейные: чьи-то мужья, отцы, успешные бизнесмены или просто работяги среднего достатка. Заявления пишут их жены и дочери. «Помогите найти, ушел вечером и не вернулся, телефон отключен». Никаких требований о выкупе, никаких зацепок. Люди просто испаряются среди ночи.       В этот момент в кабинет зашел Минхо, держа в руках стакан крепкого кофе. Вид у него был зловещий, глаза недобро блестели.       — Я проверил биллинги телефонов последних трех пропавших, — холодно произнес Минхо, прислонившись к косяку. — И знаете что? Их мобильники отключались примерно в одно и то же время, в районе двух часов ночи. И все они в свой последний вечер направлялись в одну и ту же точку города.       Феликс нахмурился, чувствуя, как внутри разгорается профессиональное чутье.       — Куда именно?       Минхо сделал глоток кофе и прищурился:       — В то самое новое казино «Magic City», рекламой которого сейчас весь город засран. Там в основном мужики и зависают, крутят карты, спускают кэш. Они заходят туда на своих двоих, а вот обратно их машины с парковки никто не забирает.       Феликс замер, и в его голове мгновенно всплыл тот самый неоновый баннер, который он неделю назад так бездумно пролистнул. Пазл начал складываться, и от этого по спине пробежал неприятный холодок. Казино, огромные деньги, и бесследное исчезновение людей прямо из-под носа охраны.       — Вы понимаете, что это значит? — тихо, но твердо произнес Феликс, глядя на напарников. — Обычный притон для игроков не стал бы так нагло похищать людей десятками. Здесь замешано что-то куда более крупное и грязное. И мне очень не нравится, что это началось как раз тогда, когда Гадюка и Хван залягли на дно.       — Думаешь, это «Орден»? — Чан посерьезнел, его кулаки на столе сжались.       — Я уверен в этом, — Феликс мрачно пролистал заявления. — Мужья, отцы... люди, у которых есть долги, связи или бизнес. Нам нужно копать под это казино, и как можно быстрее, пока этот список из четырнадцати человек не вырос до сотни.       Пока в кабинете нависла тяжелая, гнетущая тишина и все трое задумались над картой города и списком пропавших, Феликс вдруг отвлекся от бумаг и пристально посмотрел на Минхо. В его глазах промелькнула мысль, совершенно не связанная с работой.       — Минхо, Хана ведь выписывают сегодня? — негромко спросил Феликс. Минхо коротко кивнул, бросив взгляд на наручные часы.       — Да. Через пару часов. Я его забе...       — Нет, Минхо, — мягко, но настойчиво перебил его Феликс, делая шаг вперед. — Давай я. Мне нужно с ним поговорить. Я чертовски давно его не видел нормально, без врачей и этих больничных стен. Пожалуйста. Позволь мне забрать его и отвезти домой.       Минхо на секунду нахмурился, в его глазах боролись привычное желание лично контролировать безопасность Хана и понимание того, что Феликсу тоже нужно это искупление. Детектив тяжело вздохнул, крутя в руках пустой стакан из-под кофе.       — Ладно, — наконец сдался Минхо. — Но если он хоть немного переутомится или ему станет хуже — я тебе башку оторву, Ликс. И вези его сразу к нему, Хён У уже ждет там.       Спустя час Феликс уже шел по знакомому больничному коридору. На этот раз лампа над операционной не горела, а из палат доносились обычные дневные звуки. Он аккуратно приоткрыл дверь палаты Джисона и заглянул внутрь. Хан стоял спиной к двери у тумбочки и медленно, немного заторможенно собирал свои вещи в спортивную сумку: складывал книги, толстовки, зарядные устройства. На нем были свободные серые спортивные штаны и черная футболка, под которой уже не угадывались бинты.       — Привет, — тихо произнес Феликс, проходя внутрь и мягко, тепло улыбаясь другу.       Джисон слегка вздрогнул от звука голоса, обернулся и, увидев Феликса, коротко хмыкнул, уголки его губ дернулись в слабой попытке ответить на улыбку.       — Привет. А где Минхо? Я думал, этот надзиратель сам приедет меня конвоировать.       — Я выпросил у него это право, — Феликс подошел ближе и забрал из рук Джисона тяжелую книгу, аккуратно укладывая ее в сумку. — Как ты себя чувствуешь? Физически.       — Физически — нормально, Ликс, — Джисон сел на край заправленной кровати, упираясь ладонями в матрас. Голос его звучал глухо, без прежней живой энергии, но в нем уже не было того леденящего ступора, что в первые дни. — Ребра почти не ноют, дышать могу спокойно. А вот в башке... в башке до сих пор филиал ада. Эти мозгоправы заставляли меня говорить столько, сколько я за всю жизнь не болтал.       Феликс присел рядом, на соседний стул, внимательно вглядываясь в осунувшееся лицо друга. Внутри него снова заворочалась вина, и он опустил голову.       — Ханн-и... Прости меня. Если бы я тогда не сорвался на тебя в штабе, если бы не заставил взять пушку, если бы...       — Так, стоп, блять, — Джисон резко, хоть и тихо, оборвал его. Он посмотрел на Феликса серьезным, повзрослевшим взглядом. — Избавь меня от этой прокурорской драмы. Мы это с психологом уже сто раз проехали. Ты не виноват, Ликс. Напали на меня ублюдки из подворотни, а не ты. Ты дал мне шанс выжить в порту. Так что завязывай с этим лицом мученика, ладно? Мне и так тошно.       Феликс удивленно поднял глаза, а затем облегченно выдохнул, чувствуя, как с души спадает огромный камень. Джисон, даже будучи в депрессии, оставался Джисоном.       — Ладно, — согласился Феликс. — Не буду. Рад, что ты держишься.       — Ну, как сказать, держусь... — Хан горько усмехнулся, глядя в окно. — Просто пытаюсь не сдохнуть от скуки и этой гнетущей пустоты внутри. Кстати, у тебя на лице написано, что в штабе опять какая-то херня творится. Давай, выкладывай, я же вижу, что ты пришел не просто мои шмотки паковать.       Феликс помялся, не зная, стоит ли грузить Хана работой в день выписки, но, заметив, как в глазах парня впервые за долгое время появился слабый огонек интереса, решил рассказать.       — В городе чертовщина, Джисон. За последнюю неделю бесследно пропали четырнадцать мужчин. Все семейные, работящие или бизнесмены. Жены обрывают телефоны участка. И все ниточки ведут в одно место — неделю назад открылось новое элитное казино «Magic City ». Минхо проверил: телефоны всех пропавших отключались именно там, около двух ночи.       Джисон нахмурился, его мозг, спавший несколько недель, инстинктивно начал обрабатывать информацию.       — Казино? И только мужики? Хм... звучит как отлаженная схема. Либо их вербуют, либо шантажируют долгами, либо... пускают на органы или в оборот «Ордена». Хван может быть связан?       — Напрямую доказательств нет, они залегли на дно после порта, — Феликс скрестил руки на груди. — Но интуиция мне подсказывает, что это их рук дело. Новая кормушка или способ фильтрации людей. Мы с Чаном думаем, как туда подступиться, но лезть с официальным обыском без улик — это сразу слить дело.       Джисон молчал с минуту, задумчиво покусывая изнутри разбитую губу. Затем он резко поднял глаза на Феликса, и в них блеснула прежняя, азартная искра.       — Знаешь что, Ликс? У меня есть идея, — произнес Хан, подаваясь вперед. — Нам нужно посетить это казино. Изучить атмосферу изнутри. Посмотреть, кто заправляет столами, куда выводят проигравшихся, как устроена охрана.       Феликс опешил и мотнул головой:       — Исключено, Джисон. Ты только из больницы. Минхо меня убьет, если я втяну тебя в оперативную игру прямо сейчас.       — Да плевать мне! — Джисон даже прикрикнул, и в его голосе впервые появилась сила. — Ликс, пойми ты: я больше не могу сидеть в четырех стенах и жрать таблетки от депрессии. Мне нужно переключить мозги, иначе я реально свихнусь от мыслей о том, что со мной сделали. Мы пойдем вдвоем. Ты и я. Два богатеньких придурка решили спустить кэш. Ты прокурор — тебя там никто в лицо из шестерок не знает, а я просто побуду твоим компаньоном. Мы просто осмотримся. Что скажешь?       — Джисон, блять, ты с ума сошел? — Феликс резко поднялся со стула, начиная мерить шагами тесную палату. — Ты едва на ногах стоишь, у тебя психолог три раза в неделю! Какое, нахуй, казино? Если Минхо узнает, что я потащил тебя в логово к потенциальным работорговцам или мафиози, он мне не просто башку оторвет, он меня в бетон закатает!       — Да при чем тут Минхо?! — Джисон тоже вскочил с кровати, но от резкого движения в глазах на секунду потемнело, и он покачнулся, ухватившись за край тумбочки.       Феликс тут же дернулся к нему, хватая за локоть:       — Вот видишь! Ты еще слаб. Никаких казино, Хан. Я отвезу тебя домой к брату, и точка.       — Ликс, послушай меня, сука, внимательно, — Джисон перехватил руку прокурора, и его пальцы сжались с неожиданной, отчаянной силой. Взгляд Хана был прикован к лицу Феликса. — Я дома сдохну. Понимаешь ты это своим прокурорским мозгом или нет? Я буду сидеть в четырех стенах, смотреть в потолок и крутить в голове тот блядский переулок. Каждую секунду. Каждую ночь. Мне нужно дело. Мне нужно занять руки, глаза, мозги. Я хочу помочь найти этих мужиков, потому что... потому что я знаю, каково это, когда тебя ломают, а рядом никого нет.       Феликс замер. Слова Джисона били наотмашь. Он смотрел на бледное, осунувшееся лицо друга, на залегшие под глазами тени и понимал: Хан прав. Депрессия сожрет его в изоляции быстрее, чем любая пуля. Ему нужно было вернуть контроль над собственной жизнью.       — Мы просто осмотримся, — Джисон сбавил тон, видя, что Феликс колеблется. — Зайдем, примерим шкуры богатеньких лудоманов, осмотрим входы-выходы, охрану. Никаких глупостей. Если запахнет жареным — сразу на выход. Пожалуйста, Ликс.       Феликс тяжело, шумно выдохнул, запуская пальцы в свои светлые волосы, и с досадой выругался про себя. Он шел на огромный, неоправданный риск.       — Ладно, блять, — процедил Феликс, сдаваясь. — Твоя взяла. Но с тремя условиями. Первое: мы идем туда не сегодня, а через пару дней, когда ты хоть немного побудешь дома и нормально поешь. Второе: ты напялишь на себя самый дорогой шмот, чтобы выглядеть как капризный мажор, а не как жертва депрессии. И третье: если я скажу «уходим» — ты не споришь, не выпендриваешься, а просто молча переставляешь ноги к выходу. Понял меня?       Джисон впервые за несколько недель искренне, хоть и слабо, улыбнулся. Напряжение в его плечах заметно спало.       — Понял, шеф. Договорились.       — И упаси тебя бог проболтаться Минхо, — Феликс с угрюмым видом закинул последнюю книгу Хана в сумку и застегнул молнию. — Потому что если он узнает, мы будем лежать в соседних палатах. Пошли, «мажор», пора выписывать тебя из этого стерильного ада.