space dementia.

Мышечное напряжение, привычно сковывающее после сна, отступает через пару минут после введения препарата. Внутри становится легко. Юнхо приглаживает беспорядочно лежащие волосы, умывается — хорошо, что в каждой каюте по своей ванной комнате, пускай и совсем крохотной. Это намного лучше того, что было в земной тюрьме и, должно быть, таков был расчёт. Подкупить, убедив, что они все попали в условия в разы благоприятнее. В место, где могут спокойно передвигаться, где их руки не станут сковывать наручниками, где нет решёток на окнах. Правда в том, что на Земле конкретно Юнхо оставалось отсидеть пятнадцать лет, а здесь он вынужден отбывать пожизненное. Он правда пытается искать плюсы в своём текущем положении и банально мириться с обстоятельствами, но воспоминания о родном городе, доме, семье — всё это вызывает такую тоску, что Юнхо кажется, было бы лучше, если б он оказался в числе не переживших криосон. Замораживать людей, погружая в анабиоз — идея, появившаяся ещё в двадцатом веке, и Юнхо своим умом человека века двадцать второго не может понять, при каких обстоятельствах люди прошлого до этого додумались. И почему это вообще работает? То есть, можно просто поставить человека на паузу, а потом он очнётся как после непродолжительного наркоза: с той же мышечной массой, с той же памятью и желаниями, с воспоминаниями о том, как погружался в сон. И, главное, с ощущением, будто прошло всего несколько часов, а не шесть с лишним десятилетий. Юнхо считает себя счастливчиком и в то же время — неудачником, не зная наверняка, как было бы лучше. Проснуться, осознав, что все твои близкие давно состарились, или не проснуться вовсе. Наверное, хватит ему каждый день об этом думать. И так дни его предельно похожи друг на друга, пусть хоть мысли будут разными. Желательно, не такими пространными. В конце концов, Юнхо — не философ, а человек технического склада ума, ему эти все размазывания мыслей только мешают думать простыми фактами. Вообще, ему не до таких глупостей должно быть. Работы много и, если он хочет вечером отдохнуть, то должен приступать поскорее. Он натягивает единственную одежду — комбинезон и дутую куртку. На корабле поддерживается температура примерно +18 по Цельсию, самая оптимальная для среднестатического человека. Но подача тёплого воздуха происходит неравномерно, к тому же есть отсеки, где для работы техники нужны совсем другие температуры. В куртке не жарко и не холодно в любом месте, хотя при желании её можно снять, оставшись в футболке. Этого Юнхо предпочитает не делать. На его руках есть то, что никому лучше не видеть. Одежда белая, с цветными нашивками. На одной из них, на груди, — имя и должность, написанные на английском, международном на всей Земле языке. Остальные нашивки — просто горизонтальные цветные полосы. У Юнхо они синего цвета. Это значит, что он — работник «класса D», то есть обладающий средней квалификацией и практическими навыками. В общем, умеет работать руками. Он открывает панель на коммуникаторе, тяжело вздыхает от увиденного. ТЕКУЩИЕ ЗАДАЧИ: • Устранить неисправности, сектор С: каюты №12, 18, 19… итого 10 кают. • Провести диагностику кабелей высокопроводящей сети, сектор С. • Составить отчёт о проделанной работе. Да, думает Юнхо, этот космический корабль делали явно не на совесть. Чтобы было столько неисправностей, а их стабильно каждый день по пять-десять на него одного, далеко не единственного механика, — это нужно было строить всё с закрытыми глазами. Вряд ли кто-нибудь подозревает неладное, но Юнхо всё ближе и ближе к тому, чтобы начать молиться, как бы они нормально долетели. А он ведь, как и 90% населения Земли, атеист. *** После того, как раздвижная дверь каюты закрывается за Юнхо, он прикладывает коммуникатор к внешней панели. Это отметка о том, что он ушёл — почти везде нужно отмечаться подобным образом, а потом кто-нибудь, кто имеет доступ к этой информации, может посмотреть весь список передвижений с точностью до секунды. Нет, пребывание здесь мало отличается от тюрьмы. Бело-серые, почти стерильные коридоры, эхо собственных и чужих шагов — Юнхо всё сильно убеждается, что человек может привыкнуть к любым обстоятельствам, ведь ещё несколько дней назад такая обстановка ещё вызывала внутренний дискомфорт. А теперь это ощущается так привычно, будто Юнхо провёл на корабле, бодорствуя, ни двадцать дней, а пару лет. Может, ещё немного, и он привыкнет к здешней резиновой, пускай и очень питательной, еде. Столовая большая, двухуровневая. Она рассчитана на весь экипаж, потому сейчас, даже если все разом придут завтракать, она останется полупустой. Некомфортно, будто что-то не так, будто должно быть совершенно иначе. В то же время меньшее количество людей позволяет рассмотреть их получше. Юнхо занимается этим постоянно, по два-три раза на день, ведь столовая — единственное место, где он может встретить любого члена экипажа кроме, разве что, высшего командования. А у Юнхо ещё две недели назад появилась маленькая цель. Возможно, немного глупая, простодушная и даже бессмысленная. Но это для него так важно, что он готов на постоянной основе жертвовать своим комфортном и размеренным приёмом пищи, быстро запихивая в себя куски еды, лишь бы осталось больше времени на другое. Несмотря на то, что на момент их отлёта страны уже полвека как объединились в Мировое Правительство, и границы между государствами, по сути, стёрлись, а народы принудительно унифицировались, Юнхо продолжал ценить свою культуру. Он не хотел забывать язык, а те крохи от былых традиций всеми силами старался сохранить вместе с семьёй и общиной. Найти на корабле кого-то с корейским происхождением и вместе не забывать свои корни — то, ради чего Юнхо был готов тихонько нарушить пару правил этого места. Одно из них гласило, что все люди, как и на Земле, равны и должны взаимодействовать друг с другом без предрассудков об этническом происхождении, половой принадлежности или возрасте. В том числе подразумевалось, что говорить на своём родном языке в присутствии тех, кто этот язык не знает, — крайняя степень неуважения. Второе правило запрещало объединяться в группы по интересам, не связанным с миссией Блаженства. Ведь задача пребывающих здесь едина — колонизация. Отвлекаться на иные задачи — бессмысленно и даже опасно. Юнхо оказался достаточно осторожным, чтобы пока никому не попасться. А ведь он нашёл уже четверых этнических корейцев, двое из которых даже знали свой родной язык. Со сколькими людьми азиатской внешности Юнхо при этом говорил и скольких убеждал, что он ничего такого от них не хотел — разговор отдельный. Тем не менее, он продолжал искать, хотя уже, казалось бы, нашёл всех. Просто на всякий случай. Мало ли, пропустил. Как видит, да, пропустил. Красные нашивки, расстёгнутая куртка. Высокий рост, широкие плечи, подстриженные почти под ноль волосы, торчащие во все стороны. Этот парень только что закончил накладывать еду и теперь идёт выбирать место, причём направляется прямо к лестнице на второй уровень. Юнхо и подумать не успевает, как хватает первое попавшееся блюдо и напиток и, проскользнув среди толпящихся у еды людей, следует прямо за парнем. Ненавязчиво, будто им просто по пути, и ещё выжидает полминуты, делая вид, будто сам ищет место, прежде чем оказаться напротив. — Привет, у тебя тут свободно? — на лице Юнхо расцветает не самая искренняя, но дружелюбная улыбка. По правде говоря, он взволнован, но пытается выглядеть непринуждённо. И, не дожидаясь ответа, ставит поднос, на что получает неодобрительный взгляд. — Других мест нет что ли? — его голос хрипловатый, тихий, а глаза немного туманные, будто этот парень совсем не спал ночью. — Нет, просто… — ладно, Юнхо не был готов к такой реакции. — Я тебя раньше не видел, а я люблю новые знакомства, да и мы… Он только сейчас умудряется разглядеть нашивку на груди, до этого случайно прикрытую рукой. Улыбается по-настоящему. СОН МИНГИ №0487 Генный инженер Красные нашивки — «класс С», учёные и медицинские сотрудники. Вообще, они выше статусом, чем Юнхо, но ведь в правилах сказано прямо: все люди равны. — …Мы похожи, я думаю. Происхождением, понимаешь? — Юнхо показывает пальцем на свою нашивку, на имя. И этот парень, Минги, хмурится задумчиво, прежде чем вдруг встряхнуть плечами и откинуться на не очень-то удобном стуле. — Садись уже, чего стоишь? — теперь он звучит не так отстранённо, но всё ещё тихо, будто говорить тяжеловато. Зато даже подвигает свой поднос, чтобы у нового знакомого было достаточно места расположиться. — Спасибо, — Юнхо кивает. — А я тебя, кажется, раньше не видел. — Неудивительно, я очнулся вчера поздно вечером, — хмыкает Минги, будто ничего в этом такого нет. Но нет, в вечерних новостях передавали, что три члена экипажа были вчера выведены из криосна, поэтому в этом определённо что-то есть. Совокупностью большой удачи, воли организма к жизни и, что самое важное, грамотной работе ужасно загруженных медицинских сотрудников. — А, ты из этих, ну… У Юнхо едва не вырывается то, как называют таких людей, но он вовремя закусывает губу. Больновато. — Ага, из живчиков, — отмахивается Минги. — Расслабься, мне всё равно, как меня называют за глаза. Мне не всё равно, что я, оказывается, живой. Врачи сказали, что могу праздновать — я, считай заново родился. Он откусывает сразу половину сэндвича и, пока пережёвывает, свободной рукой берёт стакан кофе. Юнхо не может не заметить, тем более со своим глазом, как не по-человечески двигаются пальцы и как Минги старается сосредоточиться, чтобы его движения выглядели плавно. — Не совсем, — бормочет Юнхо себе под нос. — Что — не совсем? Его, однако, слышат. И он думает, нет смысла отпираться. — Не совсем живой. Рука… у тебя протез, да? — Как видишь, — усмешка. Не то, чтобы протезы как таковые не были чем-то редким. Но вот настолько приближённый по виду к настоящей конечности Юнхо ещё не встречал. — Видишь же? — повторяет Минги с кривой улыбкой и таким явным намёком, что Юнхо в ответ фыркает. Он ведь тоже, получается, не совсем живой. Не совсем человек. — Не переживай, вторым глазом я тоже вижу. И он хочет ещё съязвить, но их прерывают. — Экипаж, до начала рабочего дня осталось десять минут. Пройдите на свои места. С учётом, что Юнхо добираться до нужного сектора не меньше пяти-семи, ему уже пора. — Ладно, встретимся ещё сегодня, — жмёт Минги плечами и протягивает руку, ту самую, ненастоящую: — Был рад знакомству. Юнхо жмёт ладонь, и прикосновение к ней ощущается отвратно, хотя по сути это просто силиконовая оболочка протеза. Он старается не подавать виду, хотя уверен: Минги не занимать проницательности. — Ага, и я. Увидимся. За этот рабочий день Юнхо устаёт ловить себя на мысли, что ждёт ужина — ждёт встречи с Минги.