space dementia.

Работать в одиночестве, понял Юнхо за последние пару недель, — занятие крайне приятное, медитативное. Никто не лезет под руку и не жужжит над ухом со своими никчёмными советами. Можно просто погрузиться в рутину, ни о чём толком не думая. Или наоборот, думая слишком много — как Юнхо сегодня. Но это всё ещё медитативно, потому что мысли не спешат, не ускользают из его головы, едва появившись. Они плывут по спокойному течению чистой реки, каких Юнхо никогда не видел на Земле. Планета уже пару веков загрязнена настолько, что вода проходит двадцать, а то и тридцать степеней очистки, чтобы просто стать пригодной для питья. Об остальном и вспоминать не хочется. Весь мир — одна сплошная экологическая катастрофа разграбленной планеты, некогда великой, а ныне — выжженной, покалеченной и почти убитой. Юнхо рад, что больше никогда не увидит те крупицы природы, хоть и родной. И он уверен, что с колонизированными планетами земляне поступят ровно так же. Люди, как известно, не учатся на своих ошибках. Люди, как принято, сначала строят, а потом методично, по кирпичикам, всё разрушают до основания и не останавливаются — уходят глубже, до атомов. — Ты до конца смены тут возиться будешь? Насмешливый, но не злобный голос вынуждает фыркнуть и опустить взгляд. В конце концов Юнхо строит на стремянке и уже, должно быть, час разбирается с тем, почему автоматическая дверь в одну из кают сектора С заклинила на середине. Как ещё десяток дверей, и это только в одном из пяти секторов. Юнхо без понятия, кто проектировал корабль, но всё ещё уверен: те, кто этот проект исполнял, либо работали крайне наплевательски, либо слишком спешили, подгоняемые сроками. Может, если подход был бы ответственный, то те полторы тысячи колонизаторов проснулись и сейчас тоже ходили по этому кораблю? — Да подожди ты, — отмахивается Юнхо, переходя на корейский. Чон Уён — один из немногих здесь, кто этот язык хоть и не сильно, но вполне понимает. А то, что их часто ставят в пару, греет Юнхо душу. На таких сменах он будто дома, препирается с одним из младших братьев и чует с кухни запах вкусного ужина. — Полчаса уже жду! Что у тебя сегодня, мозги не включились? Давай тресну — проснёшься только так. — Не бубни под руку, — шикает Юнхо на него почти серьёзно и возвращается к электрощиту, встроенному в стену прямо над дверью. На самом деле он уже понял, в чём неисправность. Вопрос оставался в том, как исправить её, чтобы с одной стороны не вырубить электричество во всём жилом секторе, а с другой — не получить удар током. Первое чревато серьёзными последствиями, потому что всё на этом корабле работает от электричества — и именно по этой причине такой специалист, как Юнхо, всегда занят работой, — так что случайное отключение даже небольшого участка будет нести за собой серьёзные последствия. Как минимум на то, чтобы обратно запустить вентиляцию, требуется от пяти минут, и всё это время кислород не будет поступать в целый жилой сектор. Как максимум — скачок электричества при включении может сжечь всю заряжающуюся электронику. Да, против этого есть предохранители, но скачок может случиться такой сильный, что они сгорят первыми. И, может, эти два пункта надо поменять местами, но Юнхо больше бы расстроился, если бы его наушники вышли из строя, нежели если бы каюты не проветривались несколько минут. За этими размышлениями он и не замечает, как перестаёт вспоминать Землю. И пропускает момент, когда приходит озарение — сначала отключить этот провод, потом запустить, потом заменить… — Всё, валяй, — Юнхо слезает со стремянки, хлопает Уёна по плечу. — Сразу бы так! Задержусь сегодня из-за тебя хоть на минуту — мало не покажется! Теперь дверь в каюту открыта до конца, и приятель может попасть внутрь, чтобы проверить исправность датчика у двери. Это уже по его, Уёна, профилю — он техник-программист, занимается электронными и, что логично, запрограммированными устройствами. Юнхо в этом мало что понимает, а узнал только, что каждый датчик реагирует только на один ручной коммуникатор — владельца комнаты. Поэтому переночевать в чужой, увы, не получится. Хотя очень хочется. Комнаты в секторе С просторнее, чем у Юнхо в секторе D, да и расположение самого сектора более удачное. До смотровой площадки всего пять минут: две лестницы и лифт, а Юнхо любит проводить там свободное время в том числе там. Просто созерцать, безо всякого смысла и даже без страха быть съеденным собственными мыслями. Юнхо понял, что любит забываться. Настолько, что мысли вычёркивают остальное из памяти. Он уже подходит к восьмой каюте, делает всё машинально, будто и не человек вовсе, а хорошо запрограммированный робот. С другой стороны — разве должно быть иначе? Он — специалист своего дела, и сегодняшний процесс уже отлажен. Так Юнхо считал, а сейчас — замирает на середине, озадаченный тем, откуда взялись искры. Много. Нет, всё не так, другая проблема. Юнхо по привычке поправляет защитные очки: крепче сажает их на переносицу, уверенный, что коже останется след. Привычка раньше была паранойей, ещё раньше — её вовсе не было. Как не было и очков, ведь Юнхо не зарабатывал столько, чтобы позволить себе хорошие. В дешёвых работать с мелкими деталями было сложно, и он выбрал быть вовсе без них. Всё было в порядке, но в один обычный день щиток заискрился сильно, неожиданно — Юнхо ощутил, будто в левый глаз вонзили нож, закричал и попытался тут же промыть. Вернулся на оставшуюся часть смены, уверенный, что там просто небольшой ожог, и нескольких дней хватит на лечение. Через эти самые несколько дней Юнхо лихорадило до бреда, и он не помнил, как подписал согласие на удаление. Кроме ожога, оказалось, было заражение, и оно уже доходило до мозга. Выбор без выбора — умереть или остаться без глаза. Первый гонорар за заказное убийство Юнхо эгоистично потратил на хороший протез. Судили Юнхо, впрочем, как и всех пойманных членов банды, за другое дело. Для него оно стало третьим и единственным, о котором он жалеет. Именно по той причине, что попался так легко и невольно потянул за собой остальных. Юнхо до сих удивляется, как с ним не расправились прямо в камере временного содержания, где они все вместе пробыли первые два дня. — Чувак, всё нормально? Уён, конечно, на своей волне — расслабленный, будто под лёгкой седацией и на досуге, а не на рабочем месте. Но Юнхо ему благодарен. Будто знает, когда вовремя позвать, чтобы отвлечь от мыслей — те то начинают выходить из берегов мирной речки, то намереваются превратиться в быстрый горный поток. — Да тут не нормально вообще. Странная штука. — В каком смысле? — Ну, это не починить, если локально не вырубить электричество. Весь коридор, короче. А это сначала разрешение запрашивать, потом, после включения, все каюты перепроверять. Короче, не на один день задача. — А ты чего такой умник? Будто делал уже такое. — Ага, когда мы в разных сменах были. И в нашем секторе это было, кстати. Хорошо, что коридор поделён на маленькие участки, и проверять пришлось кают, ну, штук тридцать? Немного, в общем. — Тридцать? Немного? Да я бы на месте уволился! — И в бессрочный отпуск навстречу к звёздам, да-да. Короче, подаю запрос, и завтра мы тут весь день. — Может, тебя просто током чуть-чуть ударит, и мы больше сюда не вернёмся? — Уён делает самое невинное лицо, на которое только способен. Юнхо, спускаясь, на этот раз даёт ему дружескую затрещину. *** — Экипаж, время восемнадцать ноль-ноль по атомным часам. Регулярный рабочий день окончен. Юнхо, голодный и уставший, облегчённо выдыхает. Он как раз разложил по местам оборудование и уже закрывает дверь комнаты для персонала. Повезло ему всё же с графиком. Большая часть сотрудников работает по регулярному рабочему дню, но есть те, кто по долгу своей специальности работают посменно, чтобы хоть кто-то был на месте в любое время суток. Например, врачи — и благодаря их стараниям Сон Минги смог очнуться. Ещё члены экипажа класса В, с чёрными нашивками. Они — не бывшие заключённые, наоборот — на Земле они были полицейскими или военными. А здесь охраняют порядок и надзирают за чужой работой. Иногда могут прийти без предупреждения и просто минут пятнадцать наблюдать, как человек работает. Юнхо с таким сталкивался дважды и оба раза едва не начинал совершать глупейшие ошибки. Было ощущение, будто недовольный взгляд сверлит ему спину и ищет малейший подвох в движениях. В целом Юнхо старается их избегать. Это что-то, что он не может толком объяснить, но при виде чёрных нашивок к горлу подступает ком, а живот крутит. Может, тут играют роль воспоминания о бесконечно тянущихся днях заключения на Земле. Из членов банды пытались выбить признательные показания и по другим делам, в числе прочих по тем, о которых Юнхо до этого даже никогда не слышал. Так и не сознался, хотя очень хотел — его посчитали за слабую мишень, новичка, с которым будет просто договориться. Договоры включали в себя ведро ледяной воды прямо на голову, три дня без еды и угрозы, что вырвут протез — он несъёмный и к тому же вживлёнными проводами связан прямо с корой головного мозга. Юнхо не знает, почему не сдался. Просто мозг его отказывался идти против принципов, а внутри теплилась надежда, что это всё скоро закончится. Так и случилось. Не все стражи порядка, конечно, такие, какими были те люди. Но образ человека по ту сторону закона, имеющего над ним полную власть, закрепился в голове Юнхо слишком плотно. Он тупит взгляд в пол, пропуская двоих с чёрными нашивками. Почти успевает прочитать, что на них, на одной из — Чхве… И имя ускользает ото взора Юнхо, как и лицо — он смотрит этому человеку в широкую спину, мечась в сомнениях, имеет ли вообще право подойти и заговорить. Не решается. Отыскать в столовой Минги оказывается просто — он сидит ровно в том же месте, где и утром. — Что-то случилось? — интересуется тот беспокойно. И только в этот момент Юнхо понимает, что, должно быть, выглядит так, будто он не здесь вовсе, не рядом с Минги. Река мыслей окончательно вышла из берегов и заливает всё океаном, глубоким и тёмным, утонуть в котором — закономерность, а не возможность. — Нет, просто устал. День какой-то бесконечный. — Всегда они такие? — Не знаю. По-разному. У тебя разве не так? — Ну, — Минги вдруг хихикает, — не хочу хвастаться, но сегодня я ещё без работы. Дали пару дней на восстановление после криосна. Сегодня почти весь день провёл в медицинском отсеке, обследовался. — И как оно? Минги хмурится то ли от вопроса, то ли от того, что напиток, глоток которого делает, ему не нравится. И медлит с ответом, будто из подобранных слов пытается составить правильное предложение. — Есть пара проблем, но так — ничего серьёзного. Стандартные побочные эффекты после длительного криосна. Они включают в себя небольшую спутанность сознания и ослабленную работу лёгких, ведь для введения в криосон лёгкие заполняются специальной плазмой на основе ДНК человека. Это делается для того, чтобы при выходе, когда человек начинает дышать, не произошло коллапса лёгких. Долгие годы, как слышал Юнхо, это было одной из главных проблем наряду с обморожением конечностей, хотя от этого эффекта избавились ещё полвека назад. Точнее, за полвека до начала их колонизаторской миссии. Он понимающе кивает. — Ты, кстати, знаешь ведь корейский? Мы могли бы говорить на нём… — Это не приветствуется, ты же в курсе? — скептически перебивает Юнхо и нервно по сторонам озирается. В объединённом Мировом Государстве ценилась унификация. Все люди — земляне, все люди — одной культуры, зачем показывать свои различия? Быть частью одной огромной системы — именно это приветствовалось, а не отделение, приближение к своему историческому этносу. И, хоть Юнхо был воспитан ценить своё происхождение, он банально боится оказаться неудобным и враждебным для общества. Но только тогда, когда вокруг есть посторонние — отсюда и реакция такая, наигранная. — Может, я хочу поговорить с тобой о вещах, о которых никто другой не должен слышать? Минги продолжает на корейском, и Юнхо от этого сжимает губы в тонкую линию. Океан мыслей начинает успокаиваться, ведомый родным звучанием. Хочется вторить ему, Минги, но в горле будто и правда собирается ком, мешающий сказать даже одно слово. — Всё в порядке, Юнхо, если ты не хочешь. По крайней мере я рад, что ты услышал, с каким забавным акцентом говорю я. — Нет, нисколько! — вырывается у того вдруг на родном языке. Наверное, слишком громко, хотя никому до Юнхо нет дела: он проверил, посмотрев по сторонам. — Я имею ввиду, это не забавный акцент, это… мне приятно слышать. Давай продолжим, да. Юнхо банально слаб перед ним, и отчего же — сам не ведает. *** Оказалось, простого «кажется, у меня что-то с дверью в каюте. Посмотришь?» было вполне достаточно для того, чтобы Юнхо оказался наедине с Минги. Момент, когда дверь — полностью исправная — закрывается за ними двумя, ощущается так интимно, что у Юнхо подкашиваются ноги. Не в каком-то извращённом смысле, нет. Просто он так давно не имел близких контактов с людьми, что… разучился? Разучился быть настоящим и не строить из себя того сильного, бойкого парня, которому всё ни по чём. Разучился не думать, какую эмоцию показать, а просто их показывать, какие они есть, настоящие. Разучился быть собой, обычным на вид человеком, но в то же время — личностью, а не безликим винтиком системы. Минги другой, и от того Юнхо безвольно к нему, искреннему, тянется. Садится напротив, слушает внимательно всякую бессмыслицу — её Минги говорит просто для того, чтобы занять время и чтобы приблизиться ещё совсем немного, коснуться чужой руки своей — настоящей. Она тёплая, не противная силиконовая, она ощущается как нечто спасительное, до конца усмиряющее океан в голове Юнхо. Он закрывает глаза, представляя, что не здесь вовсе. На Земле. Рядом — Минги. Они, может, школьные друзья или приятели-соседи. Они на выходных немного выпивают, обсуждают новости и пересматривают старые фильмы — новых давно не выходит. Они далеки от космоса, от созвездия Лебедя и корабля с колонизаторами. И ещё дальше они от тюремной решётки. Просто люди. Жаль, что всё иначе. Не жаль, что это самое иначе сделало их встречу возможной. Юнхо берёт вторую его руку, ощупывает. Оболочка протеза всё ещё кажется неприятной на ощупь, хоть выглядит как человеческая. Минги не сопротивляется, и Юнхо закатывает рукав его куртки, обнаруживая, что механикой заменено всё предплечье. Касается то тут, то там, поддаваясь внутреннему порыву — океан почему-то бушует вновь, но иначе. Юнхо не думает, что может в нём таком захлебнуться. — Как так произошло? — шепчет он, не надеясь на ответ. — Долгая история, — Минги хихикает, на этот раз совсем не весело. — Если коротко: попал в аварию на дороге. Вместо врачей меня забрали полицейские. Может, попади я в больницу, то остался бы целым, а не вот таким. — Каким? Юнхо, на самом деле, предвосхищает ответ. Однако то, что говорит Минги — намного хуже и без того почти отсутствующих ожиданий. — Неполноценным уродом. — По-твоему, и я — урод? Безо злобы, просто интерес. Юнхо и сам знает, кто он — да, неполноценный и никогда не вернёт то, что утратил. Но постоянно думать об этом — непременно лишиться тех остатков здравого ума, какие он пока крепко держит внутри. — Скорее нет, чем да. Но однозначного ответа не будет. Искренность Минги подкупает сильнее любых фальшивых комплиментов. — Почему? — Не присматриваться — не заметишь, что с тобой что-то не так. Это верно. Юнхо иногда и сам, смотря в зеркало, забывает, что глаз его — стекляшка с электроникой и титановым корпусом. — То, что у тебя видно — не плохо. Нас таких, знаешь ли, много. И лучше так, чем без руки вовсе или одноглазым. — Может, — Минги будто отмахивается. И руку отдёргивает, за спиной пряча. — Не хочу об этом. Я ещё, наверное, не принял свою новую реальность. — Всё в порядке, Минги, если ты не хочешь, — вторит ему Юнхо. Он начинает тонуть в океане, когда сильные руки обхватывают его поперёк тела и вытаскивают на поверхность, давая наконец вдохнуть полной грудью. Минги обнимает осторожно, будто боится быть отвергнутым, но смелеет тут же, как Юнхо отвечает ему: окольцовывает и голову кладёт на плечо, носом утыкаясь в сгиб шеи. От Минги пахнет больницей и чем-то неуловимо успокаивающем. Океан обволакивает их обоих, слушая размеренный ритм сердца Минги и, благо, игнорируя беспокойного Юнхо. Так длится невесть сколько, и Юнхо не понимает, в какой момент в голове остаётся только пустая водная гладь. Без мыслей. — Экипаж, до ночного времени остаётся пятнадцать минут. Пройдите в свои каюты. И никакого всплеска волн, однако, не происходит. Только неслышная надежда, что этот вечер ещё повторится. Юнхо, уходя, ощущает, будто всю душу — и, может, целое сердце, — оставил в каюте Сон Минги.