space dementia.

— Экипаж, время семь ноль-ноль по атомным часам. Отметьтесь в системе и проверьте текущие задачи в коммуникаторе. До прибытия осталось тридцать шесть суток. Продуктивного дня, экипаж. Юнхо хочется запустить подушкой в динамик — вопрос в том, что тот скрыт где-то в потолке, и это всё равно не поможет механическому голосу заткнуться. Юнхо жмурится, массирует виски — последние три дня мало того, что были невыносимыми, так у него ещё и началась головная боль. Ещё немного и, должно быть, станет мигренью. Отвлечься на утреннюю рутину не помогает, а укол в руку чувствуется особенно неприятно, будто там не маленькая игла, а целый нож. Внимательно рассматривая запястье, Юнхо не находит ничего примечательного. От спрея ранка зажила моментально, нет и следа, но вот фантомное ощущение боли почему-то осталось. С опустошённостью, правда, ему не конкурировать. Юнхо оставил в каюте Минги частичку себя, ту искреннюю кроху, какие боялся тратить понапрасну. А в ответ получил лишь то, больше он Минги ни разу не видел. Ни за завтраком, ни за ужином, ни в жилом секторе С, хотя Юнхо снова работал именно там. Да, все эти дни. За это время он, конечно, успел прокрутить в голове все возможные варианты. Сошёлся со своими бушующим океаном мыслями на том, что Минги его попросту избегает. С причинами уже сложнее, и Юнхо точно сойдёт с ума, если станет и в эту тему углубляться. Поэтому он просто решил думать, что Минги в нём что-то сильно не понравилось. Может, навязчивость или попытка убедить, что вместо руки иметь протез — это абсолютно нормально. Может, оттолкнуло такое быстрое сближение. Может, может… и вот Юнхо снова тонет, даже не желая приложить усилия, чтобы это предотвратить. На этом корабле у него есть, с кем пообщаться. И он будет гордым. Не станет бегать за человеком, которого знает едва — ох, нет, совсем не едва, хотя они и общались лишь день. Минги — нечто большее, чем очередной приятель корейского происхождения. Он — воплощение искренности, которой Юнхо катастрофически не хватает на корабле. И он появился так быстро и так же быстро вдруг исчез, что Юнхо начинает думать, не привиделось ли ему то знакомство и тот печально-тёплый вечер. Даже специальная настройка масштабирования зрения глаза-протеза не помогает найти Минги в столовой ни утром, ни вечером. Лучше бы на коммуникаторе просто была функция написать любому члену экипажа, а не только коллегам и начальнику. В этом случае Юнхо написал бы Минги, даже если со стопроцентной вероятностью получил ответ, что с ним не хотят иметь никаких дел. Это лучше, чем напрасно надеяться, продолжать искать случайной встречи и мучаться в неведении. Но Юнхо где-то глубоко в душе надеется, что это всё — просто недоразумение. Держится за соломинку, хрупкую и тонкую, этой неопределённости, ведь ему есть что сказать Минги и что сделать — с ним, ему, дня него. Не должно так тихо закончиться, будто ничего не было. *** Взгляд невольно падает на столик их первой встречи. В столовой уже не так много людей — Юнхо опоздал, но именно за этим столиком сидит человек. Да, тот самый. И Юнхо, едва не спотыкаясь, спешит к нему. Вымотанному, будто он не спал вовсе; с синяками под глазами, с заторможенными движениями; пребывающему в прострации. Он будто один здесь, и нет никаких сотен голосов, лишь тишина и фоновый монотонный писк, лишь безвольно расслабленные мышцы, отказывающиеся в полной мере подчиняться, и остывший завтрак. И никого вокруг — только Минги, уставившийся в полупустую тарелку. Он, однако, крупно вздрагивает, когда Юнхо отодвигает стул, чтобы сесть напротив. Глазами бегает по силуэту, останавливается на лице и смотрит виновато, но безучастно, будто сил даже на осознанный взгляд уже мало. — Прости… — только и выдавливает Минги суховато, но по-настоящему виновато. — Что случилось? Проще спросить прямо — так хоть какой-то шанс на такой же прямой ответ. Юнхо старается смотреть мягко, хотя уверен, что со стороны кажется и обеспокоенным, и раздражённым одновременно. Потому что, да, он волновался за Минги. И да, он банально зол на него, ни о чём не предупредившего. Но Юнхо, кажется, тонет уже не в штормящих водах, а в чуть волнующихся и скорее желающих вытолкнуть его на сушу. Ведь вот, Минги здесь и не против поговорить. — Работа. Сверхурочно. Людей не хватало, и меня, как медика, привлекли. Трое суток на изотонике — максимум. Час назад отпустили. Поем, и спать. Существовать препарате, который позволяет практически не есть и не отдыхать, при этом работать на износ — идея крайне сомнительная. У Юнхо были опыты с этим, когда нехватка денег казалась особенно острой, но изотоник привёл только к истощению и такому сильному выгоранию, что целую неделю Юнхо буквально заставлял себя вставать с кровати. И если он тогда был молодой и дурной, то о чём думают здесь, люди знающие — настоящие врачи. — Ты всё это время не спал что ли? — хмыкает он скептически, пусть и без осуждения. — Нет. — Вообще? — Только разок вздремнул. Часа на два-три, потом надо было продолжать. — А ел? — Пару раз, кажется. — Минги… В этом единственном слове так много — и небольшое разочарование, и сильнейшее беспокойство, и тёплый трепет, и желание это его состояние исправить. Нет одного — злой обиды, которая всё время до этого таилась внутри Юнхо. Теперь он просто хочет обнять — как тогда. И следом уложить Минги, заботливо накрыть одеялом и, выключив свет, пожелать хороших снов. А потом сидеть под дверью каюты, охраняя, чтобы Минги снова не забрали на работу, где он может себя попросту угробить. — Там не может быть ничего настолько важного, чтобы так издеваться над людьми, — бубнит Юнхо себе под нос, хмурясь недовольно. Знал бы, кто придумал такой режим — лично перерезал им кабеля и оставил без электричества. Обстоятельства могут быть разными, но по протоколам даже острая необходимость сделать что-то в крайне сжатые сроки не предполагает работы под действием изотоника больше, чем двое суток. А Минги работал трое суток, ещё толком ничего не ел — да, изотоник восполняет калории, но этого точно недостаточно. — Может. Было, — Минги, однако, его прекрасно услышал и потому отвечает. В своём эгоистичном любопытстве Юнхо порывается расспросить его обо всём. Да, может, ему знать не стоит и вообще нельзя, но интересно. И всё же решается. Ведь с каждым словом, кажется, голос Минги становится тише, звучит будто из отдаления. Глаза его сонно закрываются, и видно: он правда приходится прикладывать усилия, чтобы не заснуть прямо здесь и сейчас. — У тебя сколько выходных? — Сегодня. И мы вернулись к обычному графику, так что три дня, получается. Потому что сегодня условная пятница — Юнхо, как и все, надеется, что относительно земного времяисчисления всё же не сбилось, это проблематично подсчитать с точностью до дней, не говоря уже о часах и минутах. — Доедай, и пойдём. Провожу тебя до каюты, тебе надо отоспаться, хорошо? — Опоздаешь на работу, предупреждение… — Плевать. Ты важнее. Предупреждение Юнхо, кстати, получает. Ну, два действующих — не десять, тем более, когда их можно снять. *** В следующий раз Юнхо видит Минги только следующим утром. У того всё ещё синяки под глазами, но, право, выглядит он отдохнувшим, бодрым и болтает с кем-то с синей нашивкой, кого невыспашийся Юнхо не сразу признаёт. Но эта яркая улыбка Минги, адресованная другому человеку, этот взгляд, будто они уже давно хорошие друзья — колет где-то внутри Юнхо, хотя он старательно пытается сбросить с себя эту спесь единственного друга Минги. Подходит, будто ничего такого не происходит, приветствует сначала того, кто уже, да, должно быть, имеет для него определённое значение. И потом… — Привет, Хонджун-а, давно не виделись, — Юнхо хлопает его по спине. — Как ты, как работа? — О, просто отлично! А ты почему не рассказал, что нашёл ещё одного нашего? Он вот, сидит тебя вспоминает, милашка, — Хонджун дует губы будто обидчиво, на что остаётся только закатить глаза. — Не успел, занят был. — А сегодня? У тебя нет дежурных смен? Пойдём как обычно и Минги возьмём, да? Юнхо с радостью вспоминает, что дежурных смен на выходных у него не будет кроме этой ближайшие три недели. Работать с одним выходным тяжело, а ведь бывает, говорят, вообще без них. Хотя чего ему, Юнхо, жаловаться? По мнению некоторых, он вообще должен быть благодарен, что не в наручниках и не под конвоем передвигается по кораблю. В конце концов, он — убийца. А Минги… что сделал Минги такого, чтобы оказаться за решёткой? — Юнхо? Всё в порядке? Он вздрагивает от прикосновения к плечу. — Да, нормально. Да, всё в силе. Прости, не выспался. — Супер! Я тогда пойду, меня ждут. До встречи! Минги провожает его странным взглядом, то ли недоверительным, то ли неодобрительным. Не то, чтобы Юнхо специалист по взглядам, но одно понимает точно: Хонджун ему не понравился. — А куда мы собираемся? — спрашивает, хмыкая, и глаза потирает. Кажется, всё же вчерашнего дня отдыха было недостаточно. — Здесь есть комнаты для досуга, ты ещё не видел, да? Ну вот, пойдём, там много интересного. Хотя людей тоже много, выходной же. Или ты… — Да, не хочу. После того, что было за те три дня — точно не хочу. — А что было… Минги качает головой и смотрит беспокойно, будто от чего-то отчаянно пытается оградить. Юнхо тушуется и неловко чешет затылок. — Последние два раза я уходил из комнаты отдыха пораньше остальных. Я нашёл место, где могу посидеть и подумать о своём. Там красиво, и мы можем пойти туда. — Вдвоём? Юнхо кивает. — Только я сначала заскочу к знакомым. Пообещал ведь. — Хорошо, тогда встретимся, э-э… — Я подойду к твоей каюте. *** Комната отдыха представляет собой, на самом деле, несколько отдельных помещений под разные хобби. Здесь можно поиграть и в настольные игры, и во что-то более активное, имеются несколько музыкальных инструментов, книги, с два десятка компьютеров с видеоиграми и, конечно, любимый для Юнхо настольный теннис. Сегодня, однако, всё здесь кажется… неестественным? Юнхо не может понять свои ощущения правильно, но он сравнил бы их с тем, что он не в реальности, а в театре, проходит прямо сквозь декорации и видит исключительно актёров. Будто все они до единого не обладают ни толикой чего-то настоящего. Будто все предметы — бутафорские, а ненавязчивая мелодия, играющая из динамиков под потолком, слышится внутри головы. Растерянность не покидает, даже когда Юнхо направляется к каюте Минги. И даже когда видит его, улыбающегося, радостного — стоит больших усилий убедить самого себя, что Минги настоящий и совсем не пытается казаться тем, кем не является. — Что с тобой? — спрашивает он беспокойно. — Ничего, — тут же выпаливает Юнхо совсем не убедительно. Но Минги больше не лезет с расспросами, хотя наблюдает за его жестами и словами так внимательно, что это начинает Юнхо напрягать. А ведь они ещё не дошли до его места. Ну, как его. Оказалось, что с планировкой на этом корабле тоже есть проблемы. И одно из мест для хранения оборудования имеет большой иллюминатор. Он был скрыт шкафами, но Юнхо, раз часто работал в этом секторе — учебном С, — сделал перестановку. И предусмотрительно скрыл иллюминатор с помощью жалюзи — здесь уже помог Хонджун, всё же он монтажник, и больших усилий стоило убедить его больше сюда не приходить. Возможно, Юнхо даже пришлось отплатить кое-чем не совсем легальным, но он не жалеет. — Ничего, если я запру дверь? На всякий случай. — Без проблем, — жмёт Минги плечами. И, когда Юнхо поднимает жалюзи, только и выдаёт: — Вау… Видно не просто космос — один из двигателей корабля, беспрерывно выбрасывающий в вакуум отходы экологического топлива. Насколько они действительно экологичны — вопрос иной, чёрный дым разлетается на многие километры и только после рассеивается. Созерцать оказывается приятнее рядом с кем-то. Кем-то важным. Просто сидеть на полу и толком не думать ни о чём. Океан больше не бушует — не может бушевать то, чего попросту нет. Юнхо не помнит, в какой момент положил голову на плечо Минги, а в какой — на его колени. Минги перебирает его волосы аккуратно, мягко, ногтями немного чешет кожу головы, и это расслабляет окончательно. Настолько, что хочется закрыть глаза и представить себя не здесь, а где-то там, на жухлой траве, под лучами тёплого солнца, и чтобы лёгкий ветерок ерошил волосы. Но они с Минги здесь, в бездушной холодной машине на пути к неизвестности. — Ты заметил? — вдруг начинает Минги тихо, будто боясь спугнуть окутывающее их, приятное. — Что? — Юнхо непонимающе уставляется на него снизу вверх. — Я убрал руку с твоей головы и… — Сразу вернул её обратно. — Нет, — и Минги издаёт смешок, то ли разочарованный, то ли радостный. Сам, должно быть, не определился. — Это протез. Ты не почувствовал разницы? — А должен был? — Значит, хорошо они сделали. Так и не отличить, — звучит с горечью. — Скорее, это ты так хорошо с ним управляешься, Минги. Тот жмёт плечами и отмахивается. — Ладно, прости. Что я опыты на тебе ставлю, в конце-то концов? Знаю же, что тебе будет неприятно, если тебя трогать этой рукой. — Что? Нет! — Брось, я помню твою реакцию, когда мы пожали друг другу руки, — и, хоть горечь в голосе Минги сохраняется, он говорит так, будто ничего плохого в этом нет. — Это не… — Не оправдывайся, ладно? Мне и самому не нравится его трогать. Иногда даже хочется содрать этот верхний силиконовый слой. Юнхо вскакивает и приставляет палец к его губам, вынуждая замолчать. — Это необычно, — говорит он наконец, что хотел. — Но это не мерзко и не плохо, потому что протез — часть тебя. И если ты мне нравишься, то исключений быть не может. Он замирает, запоздало понимая, что конкретно сказал. Палец убирает, лицо прячет в ладонях и пытается отвернуться, но Минги не даёт. Оказывается, его механическая рука намного сильнее обычной человеческой. — Нет, нет, стой, подожди! Что ты сказал? Что ты… — Давай не сейчас, ладно? Рано, не сейчас, потом, я не… я не знаю! Мне ещё надо подумать, наверное; да, точно, подумать. Минги, потом, всё потом. Я не хочу… Он отпускает с усталым, виноватым вздохом. — Прости, Юнхо. Потом — значит, потом. Прогуляемся?