space dementia.

Слишком тихо. Кажется, будто он умер и теперь в каком-то ином месте, где нет ни звуков, ни ощущений, ни картинки. Главное, что нет боли, нет тех противно искажённых людских лиц, которые на людские не очень и похожи. Лишь пустота, бесконечная, неосязаемая. Ощущения, однако, приходят. И первое, что в полной мере чувствует Юнхо — то, как затекли его руки и ноги. Видимо, он долго пробыл в каком-то неудобном положении. Видимо, его кинули сюда, не заботясь, что лицом вниз и что обе его ноги свисают с… койки? Да, жёсткая, прикреплённая к стене. И, как Юнхо может понять, открыв глаза, здесь больше ничего и никого нет. От яркого света приходится щуриться. Немного подташнивает, но это от транквилизатора, дозу которого Юнхо получил. Точно. Он проверяет бок — место, куда вошла пуля с капсулой. В майке и в куртке по дырке, но сама рана заклеена специальным заживляющим пластырем, да и не то, чтобы причиняет сильный дискомфорт. Значит, о нём хоть как-то, но позаботились — хотя очень возможно, что это просто входило в обязанности тех, кто поместил его сюда. Куда? Сколько он вообще пробыл без сознания? Коммуникатор показывает, что уже суббота, почти пять утра. Значит, прошло около часов пятнадцати часов. Неудивительно, что Юнхо чувствует себя так отвратительно. Ещё хуже становится от осознания, что он абсолютно не знает, как остальные, кто участвовал в плане. И, главное, что с Минги? Он беспокоится? Он, должно быть, не находит себе места. Он сейчас в своей каюте? Или тоже задержан и сидит в изоляторе. Или что-то ещё, что хуже… Нет, нужно не думать. Сначала — действовать. На двери есть маленькое окошко прямо на уровне лица. И, хоть ноги Юнхо плохо слушаются, он преодолевает это небольшое расстояние. Пытается посмотреть наружу — напротив такая же дверь, по сторонам в коридоре никого нет. Он замирает, прислушиваясь. Ждёт, наверное, не меньше нескольких минут, прежде чем слышит шаги. Где-то недалеко есть человек, и он наверняка дежурный из класса В. Впрочем, не выбирать. Юнхо стучит в дверь изо всех сил и не прекращает, пока по ту сторону действительно не появляется человек. Усталый, недовольный, он грузно вздыхает и вопросительно поднимает бровь. — Чего? — из-за стекла голос звучит приглушённо. Юнхо читает имя и должность на его нашивке — Чхве Чонхо, надзиратель. Но это, впрочем, мало что даёт. Только смутное предположение, что он может быть знаком с Чхве Саном, хотя одна фамилия совсем не означает, что они родственники. Но они из одного класса, причём немногочисленного, поэтому есть все шансы. Хотя спросить сейчас о Сане — по сути, сдать его. Этого Юнхо делать точно не станет. — Плохо себя чувствую. Будет завтрак? — Не в пять утра, придурок, — фыркает Чонхо. — Иди поспи. В семь уколешься, потом, может, принесут завтрак. Мне всё равно, у меня смена через два часа закончится. И он, пожав плечами, уже начинает уходить, но Юнхо снова стучит, чтобы привлечь внимание. — Да чего тебе?! — А после меня кого-то ещё здесь запирали? Ну, за последний день. — Тебе какая разница? В изоляторе только одиночные каюты. — Это не каюта, это огрызок какой-то! Наигранное возмущение работает: Чонхо, смеясь, явно веселеет и немного расслабляется. — Ой, не жалуйся. Сам натворил не пойми чего. Что ещё хочешь за такие выходки? — Только я натворил? — Других здесь в последние дни не было, — Чонхо жмёт плечами. — Ты вообще, парень, мне работы подбросил. Почти неделю никого не отправляли в изолятор, и я отдыхал, сидел во время смен спокойно. Как тебя привели — всё, мне ходить теперь и следить, чтобы к тебе незванные гости не пришли. — Не думаю, что кто-то придёт. По крайней мере никто не был в курсе того, что я сделал. Пока Юнхо врёт, в душе он уже торжествует. По крайней мере, никого больше не поймали. Значит, Минги спит в своей каюте. Значит, Сонхва и другие, кто должен был принести препарат на замену, смогли успешно скрыться. Значит, они все обошлись малой кровью в виде Юнхо, того, кого добавили в свой план в последнюю очередь и кто этот план испортил. Он поймёт, если теперь от него все вдруг решат отвернуться, однако точно не поймёт, если в числе этих всех окажется Минги. Потому что Минги — другой уровень коммуникации, тот, где чувства разительно выше прагматики. — Понятно. Юнхо провожает надзирателя взглядом. И больше ничего не остаётся, как лечь обратно на койку и попытаться заснуть. В итоге вплоть до семичасового объявления он просто ворочается, пытаясь найти удобное положение, в котором не болела бы голова. Покорно встаёт; игла протыкает кожу и, потому как Юнхо теперь всё знает, ему просто отвратно. Нормально ли, что на их сознание кто-то влияет, причём скрывает этот факт? Нормально ли, что в их головы вторгаются картинки и вместе с ними — страх, боязнь, невидимая боль непонимания происходящего. Кто решил, что поступать так с людьми — приемлемо? Только Юнхо подходит к двери, чтобы снова постучать — замечает чей-то силуэт совсем рядом. И решает, что лучше вернуться на койку. Не зря, потому что кто-то по ту сторону вводит пин-код от двери, и она открывается. Заходят двое с чёрными нашивками, их лица не кажутся знакомыми. Их лица не кажутся и дружелюбными, наоборот — что-то исходит от них такое угрожающее, что-то есть настораживающее в их молчании. Один кивает второму, и тот бесцеремонно сдёргивает Юнхо с койки прямо на пол. И они возвышаются над ним, внешне недоумевающим, внутренне — испуганным. Он был в тюрьме. Он знает, что может произойти с человеком, запертом в одиночной камере. — Что вам надо от меня? — решает он спросить прямо. Пытается звучать уверенно, но в положении, когда он сидит, прижавшись к стене, а они — стоят, явно довольные , от уверенности мало что остаётся. — На кого работаешь? — спрашивает первый. — Диссиденты? У вас организованная группа? Какая численность? Где собираетесь? Кто лидер? Вопросы идут один за одним непрерывным потоком. Да, Юнхо не поверили, что он просто смотрел, и не поверили, что он работал один. Он может их понять, но дело в том, что он действительно знает не так много. — Какие у вас планы? Вчерашняя твоя выходка — что это? Отвечай, сволочь, — мужчина пинает его в бок, привлекая внимание. Потому что Юнхо решает смотреть в пол и просто молчать. Ещё один толчок — он всё ещё не реагирует, только морщится, ведь удар приходится как раз по месту, куда попала пуля-капсула. — Оглох что ли? — он чувствует рывок за волосы: мужчина, схватив их, насильно поднимает подбородок Юнхо и вынуждает посмотреть на себя. — Отвечай, говорю. Мы не уйдём, пока ты всё не скажешь. — Могли бы для начала нормально спросить, а не так, — цедит Юнхо сквозь зубы и едва удерживает себя от того, чтобы плюнуть этому мужчине в лицо. Просто понимает: будет хуже. А он не сильный, не волевой. Он обычный человек, который не был готов к положению, в которое попал, должно быть, по собственной глупости. — С такими, как ты, нормально не разговаривают. — С какими? — фыркает Юнхо с ухмылкой. Зря, потому что тут же получается ладонью по щеке. Хватка с волос пропадает, а мужчина, единственный из двух, кто говорит, наклоняется и произносит тихо: — Последний шанс всё рассказать. И пойдёшь в свою каюту. Для тебя всё будет как и до этого, понимаешь? — Мне нечего рассказывать, — жмёт Юнхо плечами. — Ладно, — мужчина будто так спокойно принимает его ответ, но его улыбка настораживает. — Сэм, ты же взял? Второй коротко кивает и передаёт первому предмет, который Юнхо узнаёт сразу же. Но признавать не хочет вплоть до момента, когда мужчина нажимает на кнопку — электроды замыкаются, искрятся, и шокер издаёт громкий треск. Юнхо неосознанно жмётся ближе к стене, будто хочет с ней слиться. Электричество — то, что он любит всей душой, хоть и нездоро́во, и в при этом ненавидит. То, что стало причиной выбора профессии, но что лишило глаза. И наконец то, что принесло много боли, но вместе с тем — облегчение, ощущение, что он всё ещё живой, он может чувствовать. Всегда это боль была инициирована самим Юнхо. Никогда — насильно. — Нравится, да? Он не отвечает, потому что любой ответ будет неправильным. — Ладно, может, моя любимая игрушка заставит тебя говорить. Правда ведь? Шокер прислоняют к изгибу шеи — там кожа не закрыта одеждой, — но сначала ничего не происходит. И эти мгновения тянутся безумно долго, в ожидании неизбежного. Юнхо толком не пытается отстраниться — понимает, что если они так решили, то сделают не смотря ни на что. Это не про смирение, это про принятие и готовность справиться с тем, от чего сердце уже бешено колотится. Но Юнхо, наверное, оказывается совсем не готов. Он вскрикивает так громко, что в ушах начинает звенеть. Ощущение знакомое, но иное — такой силы, что в глазах темнеет. Шею жжёт неимоверно, мышцы напрягаются сталью, через пару мгновений расслабляются. Как бы Юнхо не хотел — он не контролирует своё тело и просто растягивается на полу, прямо под ногами двоих мужчин. Перед глазами белые пятна, всё тело подрагивает, и Юнхо не в силах даже пошевелить пальцами. Тошнит. Он старается сглотнуть и тихо, протяжно стонет, когда на его живот наступает нога. — Как тебе? Боль щиплет по всему телу, добираясь даже до тех мышц, о которых Юнхо и не подозревал. Он снова пытается пошевелиться, хочет скинуть с себя ногу, но получается только махнуть ладонью в воздухе — так неловко, что мужчины смеются в один голос. Ботинок надавливает только сильнее. — Говорить будешь, ублюдок? Юнхо хватает только на то, чтобы покачать головой. — Ладно, тогда мы продолжим. Тихое «не надо» с трудом вырывается из его груди, но оно, должно быть, такое неслышное, что остаётся без внимания. Или это происходит намеренно, потому что эти двое просто хотят над кем-то поиздеваться. Люди на многое способны, когда у них есть власть. Второй разряд ощущается так же. Юнхо знает, что кричит, хотя пытался сдержаться — он не может это контролировать. Тело пронзает судорогой, он стукается затылком о пол. Дышать тяжело, каждый вдох даётся будто через силу. И думать у Юнхо получается только о том, что ему невероятно повезло с производителем протеза — эта вещь достаточно защищена, чтобы не пропускать такие электрические сигналы. Они совсем не похожи на те, из-за которых у Юнхо шрамы. Те были слабыми, шли по рукам, но сильно жгли кожу, а эти — будто через всё тело насквозь туда и обратно. Будто не остаётся ни миллиметра Юнхо, который бы не ощутил настоящую страшную мощь электричества. — Кажется, тебе даже нравится? Может, немного добавить мощности, не думаешь? Он даже не пробует больше качать головой. А когда чувствует прикосновение к груди — пугается не на шутку. Там рядом сердце, и кто знает… Он видит над собой довольные лица, мешающиеся в круговороте, он слышит себя — не верит, что может быть настолько громким. И чувствует… ничего. Пропадает — в никуда. Становится спокойно, потому что больше не больно и не страшно. Больше ничего… Пощёчины и громкие голоса выдёргивают обратно в реальность. Его продолжают хлопать по щекам, даже когда он, промогравшись, пытается сфокусировать хоть на чём-либо взгляд. Пока это удаётся сделать только глазу-протезу. — Сука, не отключайся, кто тебе разрешал?! Юнхо чувствует, что вот-вот, и его просто стошнит, но не в силах сказать об этом, сдержать позыв — тоже. Пытается отвернуться, но его держат крепко, будто не веря, что он пришёл в себя. Кто-то снаружи набирает пин-код — панель издаёт писк. Хочется надеяться, что это тот надзиратель Чонхо не ушёл со смены, а возымел совесть. Он всё же показался хорошим парнем. — Что у вас тут? Знакомый голос, строгий, но чей? Юнхо совсем не соображает. Его шаги громкие — или так кажется? В любом случае он подходит, хотя пока остаётся вне поля зрения. — Какого хера вы устроили? — голос полон возмущения, злого и беспрекословного. — Убить его решили? — Никак нет! — Тогда проваливайте оба, — рявкает голос. — Я сам с ним разберусь. И чтоб больше не видел ни одного, ни второго. Не умеете — не беритесь. — Так точно! Они покидают камеру, а Юнхо наконец находит в себе силы приподняться на локтях и сфокусироваться настоящим глазом. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Сан беспокойно. — Нормально, — врёт Юнхо и криво улыбается. Только сейчас он замечает, что в дверях стоит Чонхо. *** — А этот парень, Чонхо, тоже с нами? Они идут по коридору, не быстро, но Юнхо всё равно тяжело стоять — он то и дело опирается ладонью о стены и несколько раз путается в ногах. — Это единственное, что тебя волнует? — хмыкает Сан и перекидывает руку Юнхо через свои плечи. — Он мой брат. — Просто пытаюсь, э-э, отвлечься? Чонхо где-то сзади показательно кашляет, а потом обгоняет их, чтобы ввести пин-код от другой двери. Это не камера временного содержания, а что-то вроде небольшого офиса. В углу стынет сильно пахнущий завтрак, и у Юнхо сводит живот. Очень хочется есть, но он понимает, что сейчас не сможет запихнуть в себе ни кусочка. — Я уже почти выбил тебе амнистию, — тихо начинает Сан, когда помогает Юнхо сесть. — Но за тобой будут следить в ближайшее время, поэтому не делай глупостей, договорились? Не приходи туда, где мы познакомились. Не общайся ни с кем оттуда, кроме Сон Минги — вы общались и раньше, поэтому ничего страшного. Ночевать будешь у себя, я больше не смогу дать тебе разрешение оставаться в другой каюте. Просто живёшь как раньше, работаешь, не выглядишь подозрительным. Мы сами со всем разберёмся. — Хорошо, — тупо кивает Юнхо. Незаметно пытается шевелить пальцами, и те будто не слушаются так, как должны. Может, ему просто кажется. Он хочет посмотреть на свои руки, но боится, что вместо обыденного увидит что-то иное, искажённое настолько, что останется только снова провалиться в небытие. — А как ты так… такое влияние, и ты не с ними. Как так? — Не то, чтобы мы тут по своей воле, — отзывается Чонхо из дальнего угла и тут же кашляет, подавившись едой. — Из-за отца. А он не проснулся, козёл. Сан смотрит на него и молча кивает. — Ладно, — отмахивается следом, — пойдём. Провожу тебя до каюты. Как узнаёт Юнхо несколькими часами позже, ему ограничили передвижение по кораблю — теперь он может покидать каюту только трижды в день, чтобы поесть в столовой. И к тому же временно отстранили от должностных обязанностей с дальнейшей отработкой без выходных. В целом, звучит как незапланированный отпуск с элементами отшельничества, поэтому Юнхо старается не жаловаться. В конце концов он мог быть сейчас лежать на полу маленькой камеры, абсолютно дезориентированный из-за электрошокера и избитый. А то и чего хуже. Он скучающе ждёт вечера, прихода Минги. Но тот не появляется ни в шесть, ни в семь, ни даже в восемь. *** Он стучится в дверь, когда до отбоя остаётся около часа. Юнхо предусмотрительно спрашивает, кто там, и нажимает на кнопку открытия молниеносно. Цепляется за плечи Минги, обнимает за шею, спешно заводит его в каюту. Даже моргнуть лишний раз боится — вдруг Минги пропадёт? Минги, непривычно хмурый и усталый, с синяками под глазами, но даже так — отвечает тёплой улыбкой и проводит ладонью по щеке Юнхо, мягко, совсем трепетно. Ладонь дрожит, и тогда Юнхо накрывает её своей. Глаза в глаза смотрит — показывает, что всё правда хорошо. — Прости, я не уберёг тебя… — Тш-ш, — перебивает Юнхо, прислоняя палец к его губам. И следом в поцелуй утягивает, медленный, влажный и такой долгожданный, что никак оторваться от его губ не решается. Минги напряжён сильно, будто скован. Приходится отстраниться, чтобы вновь в его глаза заглянуть в поисках ответа. — Завтра вечером всё закончится, — шепчет Минги едва уловимо. Каждое слово даётся тяжело, будто нет в них нужной уверенности для чего-то такого крайне важного. — Хорошо. Вы сами справитесь? — Да, всё подговорили. Будем менять, как изначально планировалось. Прости, что впутал тебя… — Хватит, — останавливает Юнхо, головой покачивая. — Я сам согласился. Минги, кажется, ещё раз хочет попробовать извиниться — приходится снова целовать его. Как в доказательство, что всё и правда в порядке. Это не ложь. Просто Юнхо считает, что если он убедит себя в этом, то это «в порядке» станет реальностью. — А что было утром? Сан сказал, что он помог тебе дойти сюда. — Ничего, просто слабость после транквилизатора. А вот это уже ложь, и у Юнхо внутри по сердцу когтями что-то дерёт от стыда. Он даже удивляется, что может врать так открыто, смотря прямо в глаза. Не кому-то, а Минги, уже невероятно близкому человеку. Он обещает, что позже расскажет правду. Если сделать это сейчас, то Минги может разозлиться на них и наделать глупостей — так Юнхо оправдывается и глушит собственную совесть. Минги такого отношения к себе не заслужил, но Юнхо чувствует, что не может иначе. — Как скажешь, — и Минги, наверное, не верит. Ведь следы от электрошокера на шее Юнхо наверняка видны, как бы он не пытался прикрыть их воротником куртки. А Минги тем временем достаёт из внутреннего кармана пистолет — такой же, как Юнхо видел вчера. Не для того, чтобы направить на него, ни в коем случае. Наоборот, Минги держит за дуло, чтобы безопасно передать оружие. — Возьми, — просит настойчиво, когда замечает сомнения на лице Юнхо. — Зачем? Я ведь даже не… — Никто не знает, что может пойти не так. Бери, — Минги практически злится, зубы сжимает. Юнхо выбирает согласиться. Он держал оружие раньше, даже больше — он из подобного оружия человека убил. Но здесь и сейчас, на корабле, где насилию не должно быть места — парадоксально, но оно находится, — быть вооружённым кажется чем-то противоестественным. Пускай это не привычный огнестрел. Пистолет ощущается иначе, легче и будто центр тяжести немного в другом месте. — Там не транквилизатор, — сообщает Минги и следом достаёт два магазина, тоже отдаёт. — Здесь тоже. Это нервно-паралитическое вещество. Поражает нервную систему за пять секунд, приводит к смерти за пятнадцать. Антидота нет. — Стой, откуда… — У меня всё ещё есть связи. — Нет, я имею ввиду. Зачем они вообще это взяли на корабль? — Всякое могло случиться. От эпидемии на новой планете до массовой истерии. При таких раскладах лучше перебить людей быстро и относительно безболезненно, чем страдать неизвестно сколько. Экспериментальная, чёрт возьми, миссия. — Да, верно, — хотя Юнхо не уверен, что полностью согласен. Он спешит увести тему: — А ты? У тебя есть оружие? — Не переживай. Минги приподнимает край майки, показывая заткнутый сбоку в штаны пистолет. Юнхо на это лишь кивает и собственное оружие спешит отложить подальше, чтобы хотя бы сейчас не видеть его, не думать о нём и о том, как много всего ещё может случиться, прежде чем получится вдохнуть спокойно, полной грудью. Никто не говорил, что будет легко, что будет честно, что настанет свобода. Кажется, его тюремный срок стал не только пожизненным, но и посмертным. Ведь, скончавшись однажды, Юнхо не будет прахом стоять в урне в родительском доме. Минги тоже откладывает оружие — его не нужно просить, он понимает и так. Понимает, что нужно побыть с Юнхо, задумавшимся о чём-то своём, нужно огладить его плечи, крепко обнять и губами коснуться виска, задержаться тягуче. Не думать о времени. Юнхо не отпускает его, край майки дёргает, призывая снять. От своей не избавляет — Минги рывком подворачивает её, оголяя торс и грудь, и этого оказывается достаточно, чтобы дыхание участилось. Чтобы Юнхо почувствовал себя не просто нужным — по-настоящему желанным. Ведь Минги смотрит на него и правда как на самого ценного, обожаемого и любимого; касается так осторожно, будто повредить страшится. Даже когда Юнхо сам утаскивает на кровать и сам подставляется под прикосновения — Минги предельно нежен. Только правую руку убирает. За спину, чтоб наверняка. — Нет-нет, — Юнхо стонет почти отчаянно. — Что? — Минги останавливается тут же, подумав, должно быть, будто сделал что-то не так. — Верни, — просьба капризная, и Юнхо тянет его за плечо, скользит по руке пальцами, ощущая предельно ясно, в каком месте начинается протез. Минги пытается закрыться, и в нём играет стыд вперемешку со смущением. — Пожалуйста, — шепчет Юнхо, губу закусывает, трётся о его бедро. И добавляет с призывом: — Прикоснись ко мне. Там, где больше всего хочешь, Минги. — Мне нужно сосредоточиться, — отвечает тот согласно и просит почти приказно: — Закрой глаза. Юнхо утыкается лицом в изгиб его плеча и крепче обнимает, между ними двумя оставляя совсем немного расстояния. Потому что, когда Минги так близко, дышится легче, а сердце хоть и бьётся быстро, но не от беспокойства — от неимоверного желания. Юнхо потирается о его бедро, но тут его талию сжимает ладонь, вынуждая замереть. — Ты такой нетерпеливый. Хриплый шёпот и крепкая хватка доводят Юнхо до того, что он тихо скулит. И следом — неожиданно громко стонет, когда его члена касаются, сжимают не сильно, но достаточно сдавливая. Это так необходимо. И это ощущается иначе. Не тёплая и мягкая ладонь, немного влажная — нет, эта ладонь прохладная и будто упругая, а пальцы двигаются неспешно, но выверенно точно. Сжимают сильнее, и Юнхо стонет, совсем не сдерживаясь, голову запрокидывает. Когда опускает взгляд на Минги, то видит, насколько он сосредоточен для того, чтобы доставить ему удовольствие. И от такого Минги, предельно сексуального, живот сводит сильнее прежнего. Юнхо сам толкается в его руку в погоне за разрядкой — она будто тоже иначе ощущается. Правильно хорошо, как, кажется, всегда должно быть. И только теперь Юнхо понимает, что оставил без внимания Минги и что его член всё ещё твёрдый, головка влажная, и это выглядит так притягательно, что Юнхо хочется… — Могу я отсосать тебе? Минги хватает только на то, чтобы кивнуть. И Юнхо уже садится перед ним на колени, но сначала делает то, что считает необходимым — губами касается его ладони, широко облизывает её, один за другим берёт в рот пальцы, не оставляя ни капли спермы. В этот момент правая рука Минги кажется самой что ни на есть его, совсем не думается о силиконе, покрывающем металлический протез. Член Минги большой, едва вмещается на половину, хотя Юнхо старается. Он на самом деле не умеет, но двигает головой так, как, кажется, Минги будет приятнее всего. Слышит сверху приглушённые стоны — Минги прикусывает губу. Но смотрит на Юнхо неотрывно, подбородок, что весь в слюне, придерживает и волосы мягко гладит. Сдерживается, чтобы не сорваться, но Юнхо просто пошире открывает рот и жестом показывает Минги двигаться самому. Выходит быстро, рвано и немного глубоко, и у Юнхо слезятся глаза. Но он не шевелится, только глубже старается взять, когда чувствует на языке горьковатую сперму. Отдышаться выходит с трудом, а мышцы ломит — наверное, после утренних приключений в том числе. Но Юнхо не жалеет. Он совсем не уверен, что в ближайшее время у них будет возможность остаться наедине. Ведь Минги не уверен, что завтра всё пройдёт гладко — иначе не отдал бы оружие. — Экипаж, до ночного времени остаётся пятнадцать минут. Пройдите в свои каюты. И Минги, получается, уже пора. Отпускать — последнее, что хочет Юнхо, но у них нет выбора. Минги жмётся к нему близко-близко, тоже отпускать не желает. — Завтра в полдень всё сделаем. А в час встретимся с тобой в нашем месте. Посмотрим на звёзды. — Посмотрим на звёзды. Юнхо вторит ему. Юнхо провожает его с этими словами на устах. И позже — засыпает беспокойным сном с тёплой надеждой, что так и случится. Они посмотрят на звёзды, на бескрайний космос. Счастливо, спокойно. Так будет правильно.