Вне протокола

      Гэвин никогда не был параноиком. У него всегда была стабильная менталка, он неплохо справлялся со всеми жизненными трудностями и двигался вперёд к светлому будущему. Отслужил в армии и решил, что хочет спасать и помогать. Тупицей он не был, лизоблюдом тоже, характер закалили улица и та же армия, так что он был готов двигаться вперёд на всех парах.       Но в последнее время он постоянно ловил себя на ощущении, что за ним кто-то следит. Не пялится, нет, но наблюдает.       Это нельзя было списать на разыгравшееся воображение — у Гэвина с ним не сказать, что сильно плохо, нормально, но без перегибов.       Он никак не мог отделаться от ощущения взгляда в спину и совершенно не понимал, кому он нахрен сдался? Обычный кадет полицейской академии. Ни денег, ни связей, ни смазливой мордашки. Таких, как он, на курсе больше сотни. Вся разница, что у Гэвина имелся в наличии скверный характер и чудовищная живучесть.       И всё равно что-то было не так. Он это копчиком чувствовал. Чужой интерес, не липкий и неприятный, совершенно не такой, как у педофила рассматривающего детскую площадку. Был у Гэвин такой опыт, когда он присматривал за соседским мальчишкой, будучи старшеклассником и зарабатывая себе карманные деньги. Тогда они вместе с ещё одним одноклассником выследили извращенца и как следует ему наваляли.       Не было прожигающего, полного ненависти взгляда в спину — Гэвин неоднократно проверял, но на него никто не пялился, ну, или умел хорошо шифроваться. Но после того, как он возвращался домой, оставалось чьё-то почти незаметное, но навязчивое внимание. Непонятное. Ненужное. Странное. В такие моменты легко можно было ощутить себя жертвой, которую преследует маньяк или сталкер. Гэвин всегда веселился с таких фильмов, не понимая, как можно не увидеть того, что у тебя прямо перед носом. Гэвин ненавидел ощущать себя жертвой. Целью. Слабым. Вот уж нет! Слабым он не был и прекрасно научился защищать себя. Вопрос только: от кого?!       Но сколько бы ни оглядывался по сторонам, не заметил ничего подозрительного — всем было на него глубоко плевать. А может, они успешно делали вид, подпитывая его подозрительность.       Одно хорошо — в академии ему нравилось. Там действительно было интересно, а еще там было много интересных преподавателей, которых Гэвин слушал едва не открыв рот. Черт побери, он хотел так же! Нет, еще лучше! Он знал, что у него получится       А спустя пару дней он стал получать письма. Самые настоящие — бумажные.       По почте!       Кто вообще в двадцать первом веке пользуется почтой?!       Нужно было видеть лицо Гэвина, когда он, кроме счетов за коммуналку, получил плотный конверт без отправителя, только витиевато написанный адрес. Его, Гэвина.        Прям как в фильмах о маньяках, которые он постоянно высмеивал. Только Гэвин всегда представлял себя на стороне правосудия, а не в роли потенциальной жертвы. Да и не было у него ни блондинистой шевелюры до пояса, ни сисек третьего размера. Да и будем откровенны Гэвин слабо тянул на трепетную девушку, которая будет носиться с криками по подъезду и звать на помощь. Скорее он был тем, кто объявит охоту на своего сталкера.       Гэвин поморщился и растер шрам на переносице — доказательство его беспечности и легкомыслия. Что ж, он учел свои ошибки.       И всё же, никто в здравом уме не стал бы писать ему письма. Наверняка это чей-то тупой розыгрыш! Гэвин огляделся, но рядом в подъезде никого не было, чтобы поржать с его реакции. Значит, оставался ещё более вероятный вариант — этот конверт просто предназначался не ему. Но он проживал один в крошечной квартирке… Рид вернулся в свои квадратные метры и, словно часовую бомбу, вскрыл конверт. Ожидал чего угодно: угроз, компромата, требования долга. Но внутри оказалось… послание. Почти любовное, написанное тем же аккуратным каллиграфическим почерком, что и на конверте.       И адресовано оно было точно ему — сложно не узнать собственное имя в первой же строчке.

«Гэвин. Меня цепляет твой ум — ты чертовски сообразительный парень. Да и внешне, скажем прямо, очень эффектный. Уверен, ты и сам знаешь, какие у тебя выразительные глаза, но я просто не могу об этом молчать. Твой взгляд из-под густых ресниц буквально не дает мне покоя. Каждый вечер, засыпая, я снова и снова прокручиваю твой образ в голове. Ты производишь слишком сильное впечатление, чтобы я мог просто пройти мимо».

      — Хм.       — Хм-м-м…       Гэвин нахмурился. Интересно, с какими именно целями о нем вспоминают перед сном? Мысли настойчиво скатывались к тому, что какой-то неизвестный (вряд ли это была женщина, нутром чуял) активно дрочит на его не такой уж и светлый образ.       Он перечитал записку еще пару раз, пытаясь угадать автора по почерку или манере речи, но в голове было пусто. Он вообще первый раз с таким в реале сталкивался, а не на просторах интернета.       — Это что же, у меня воздыхатель объявился? — вслух произнес он и сам рассмеялся от нелепости этого предположения. Ну да, конечно. Это только в любовных романах так бывает. А в обычной жизни людям даже черкануть пару сообщений в мессенджере влом, не то чтобы заморачиваться с письмом. И всё равно… интересно. Гэвин понюхал лист, надеясь уловить чужой запах. Не стоило так делать, конечно: лист мог быть отравлен, или в нём могла быть наркота — были случаи, когда так «выключали», а потом похищали людей. Но Гэвин в закрытой квартире, рядом нет посторонних, и это всё ещё могла быть чья-то тупая шутка. От бумаги удивительно приятно пахло терпким мужским парфюмом.       После этого Гэвин ходил сам не свой, борясь с желанием перенюхать каждого в своем окружении. Он прекрасно знал статистику: такие приколы обычно устраивают те, кому это хоть как-то выгодно. Если он кого-то всерьез заинтересовал, значит, они как минимум видятся, и, скорее всего, часто. Гэвин начал пристальнее присматриваться к парням из своей группы, с которыми успел наладить хоть какие-то мосты.       Но те ржали как кони и не пытались смотреть на него томным взглядом. Гэвин понимал: если бы он высказал свои подозрения вслух, то в лучшем случае его бы подняли на смех, а в худшем — он обзавелся бы еще одним выразительным шрамом в драке.       Пару дней он переваривал произошедшее, не понимая, стоит ли вообще что-то предпринимать. В итоге посмеялся и решил забить: мало ли чудиков на земле, прикололись и ждут, что он будет шарахаться от каждого столба. Не дождутся.       Гэвин вел себя как обычно: подкалывал Скотта и Гэрика, ставших ему близкими, писал лекции, потел на нормативах и до хрипоты спорил с преподавателями, если чувствовал свою правоту. Он ловил кайф от разбора реальных кейсов, словно они уже были полноценными копами, но при этом не забывал поглядывать по сторонам.       Спустя неделю пришло второе письмо. Тот же подчеркнуто аккуратный, витиеватый почерк.       И снова — сплошной мёд, но Гэвин, как настоящий эстет, чувствовал легкую горчинку. Автор восхищался его улыбкой, смехом и почему-то опять ресницами. Даже свежий шрам на переносице, по мнению отправителя, его только украшал.       Гэвин хмыкнул: он заработал эту отметину в уличной драке еще до академии и, пока шрам заживал, напоминал скорее злобную панду, чем объект для симпатии. Он перечитал послание и ухмыльнулся. За свою жизнь он пару раз бровей лишался, а тут кто-то расписывает его ресницы. Слишком уж он был беспокойным и везде совал свой нос. И снова легкое упоминание, что про него вспоминают перед сном.              Гэвин теперь был уверен, что на него дрочат и он являлся влажной мечтой какого-то извращенца. Забавно.       Снова принюхался к бумаге — запах был тот же. Узнавались яркие ноты парфюма.       Но на всякий случай полез в коробку, чтобы сравнить. Да, он сохранил первое письмо. Убеждал себя, что это «улика», хотя признавать правду было сложнее: ему охренеть как нравилось быть объектом чужого интереса. Пусть даже такого вычурного. Его сталкера легко можно назвать озабоченным, но почему-то это было куда круче обычных серых будней. К тому же, этот неизвестный очень сильно запарился, подкидывая Риду задачки подобного рода. А задачки Гэвин любил — не просто так он пошёл в полицейские. А у него не было ещё ни одной зацепки. И на проведение полноценного исследования бумаги у него нет ни средств, ни возможностей. Гэвин покусал губу, пообещав себе утроить внимательность и бдительность.       Но всё было стабильно-одинаково, разве только его стал активно выделять звезда их альма-матер криминалист мистер Стерн — потрясающе красивый мужик, на которого хотелось смотреть не отрывая взгляд. Помимо своей интересной внешности ледяного принца он был очень умный и требовал с них не только знания, но и понимания своего предмета. Порой на его занятиях извилины у Гэвина скрипели и гудели от напряжения. Но было классно услышать его похвалу. Может потому, что он не хвалил всех направо и налево, это воспринималось еще более ценно.        Но больше не было ничего интересного, даже на дружеские попойки Гэвин пока не ходил, отговариваясь занятостью и усталостью.        А письма продолжали приходить.       Его сталкер писал немного, но замысловато. Восхищался. Поглаживал Гэвину чувство собственной важности. Нужности. Привлекательности.       И как бы это ни было дико, в той же степени это было и приятно.       В среднем раз в несколько дней Гэвин Рид находил новое послание: то в своем шкафчике в раздевалке академии, то зажатым под дворником старого мотоцикла.       Гэвин никогда бы не признался — даже самому себе под дулом табельного, — что стал ждать их. Он никому не говорил, что получает эти письма. Пусть это останется его грязным маленьким секретом, спрятанным в ящике стола под стопкой конспектов по уголовному праву.       К тому же, Риду редко перепадали комплименты. В академии его чаще «песочили» за дерзость и сломанные носы сокурсников. А тут этот анонимный поклонник — если это слово вообще применимо к тому, кто следит за каждым твоим шагом, — выбрал максимально странный способ связи.       Но это было чертовски приятно. И самую малость жутковато, но Гэвин не был трепетной барышней. Он вырос на улицах, умел бить первым и за себя постоять, так что страх быстро мутировал в азартное любопытство.       Гэвин и сам не заметил, как его «сталкер» стал плавно и ненавязчиво вплетать в письма свои желания. О том, как хочет коснуться губами его шрама на переносице, погладить кончики ресниц, разгладить морщинку на лбу, когда Гэвин слишком усердно пытается вникнуть в лекцию; обласкать его губы, шею, ключицы. Автор не опускался до пошлостей, но от его слов веяло такой тяжелой, собственнической уверенностью, что у Гэвина порой перехватывало дыхание.       Рид понимал: ему должно быть как минимум противно. Вдруг отправитель — какой-нибудь престарелый извращенец, выслеживающий молодых курсантов?              Но на «нежного мальчика» Гэвин не тянул даже в полумраке. Да и насчёт «престарелого» он был уверен — это не так. От стариков пахло лекарствами или пылью, а бумага писем всегда впитывала аромат дорогого парфюма и чего-то неумолимого, но безумно притягательного.       Спустя месяц у Гэвина накопилась приличная стопка листов, а в груди — и, чего уж греха таить, в паху — поселилось тягучее, беспокойное томление. Его тянуло к этому невидимому охотнику, который, казалось, знал о нем больше, чем он сам.              Гэвин стал одержим. Весь этот месяц он превратился в ищейку: сканировал взглядом каждого придурка в столовой академии, присматривался к парням в барах у кампуса, даже вглядывался в лица случайных прохожих. Его бесило, что кто-то залез ему под кожу, изучил изгиб его ресниц и малейшие привычки, пока сам Гэвин оставался в дураках. Это был азарт, чистый адреналин — он мечтал поймать этого «охотника» за руку и вытрясти из него всю душу.       И вот сейчас, стоя у кафедры перед лекцией, Рид планировал всего лишь уточнить пару деталей по баллистике — дурацкий повод, чтобы лишний раз мелькнуть перед глазами холодного, как айсберг, преподавателя. Но когда Ричард на секунду отвернулся к доске, как его мир схлопнулся до размеров приоткрытой кожаной сумки.       Прямо поверх папки лежал край того самого конверта. Плотная, вызывающе дорогая бумага цвета слоновой кости. Гэвин видел только пару идеально выведенных букв, но в голове они мгновенно сложились в короткую строчку, которая снилась ему по ночам. Тот самый каллиграфический, властный почерк и всего два слова: «Гэвин Рид».       Гэвин был в этом уверен так же сильно, как в том, что у него сейчас выскочит из груди сердце. Кровь в жилах превратилась в жидкий азот, а через секунду вспыхнула напалмом.       Его «сталкер», его таинственный воздыхатель, который писал, как хочет «разгладить морщинку на его лбу»… это его гребаный препод по криминалистике? Тот самый Ричард, который на десять лет старше, умнее и смотрит на студентов как на пыль под подошвой своих идеальных туфель?       Гэвин замер, чувствуя, как внутри всё обрывается, а по спине пробегает ледяной и одновременно обжигающе жаркий ток. Дыхание перехватило, как от удара под дых.       Что. Блядь. Вообще. Происходит?!