Вне протокола

      Он узнал. Ты едва заметно, одними уголками губ, довольно улыбнулся. Тебе чертовски нравилась эта затянувшаяся прелюдия — иначе ты бы не стал ввязываться в эпистолярный жанр, — но пришло время менять правила игры. Пора переходить к действиям.       Ты понял, что Рид наконец-то сложил два и два, когда он всю лекцию сверлил тебя немигающим взглядом. Сначала его глаза были испуганными, расширенными — словно у оленёнка, застывшего в свете фар несущегося на него грузовика. В этот момент тебе стоило огромных усилий оставаться за кафедрой и продолжать монотонно читать лекцию. Хотелось сотворить с ним что-нибудь запредельное, выходящее за рамки педагогической этики.       Например, засунуть ему в рот пару пальцев, заставляя вылизывать их до блеска под твоим тяжелым взглядом. Или притянуть его за загривок к своему паху. Или усадить к себе на колени, по-хозяйски сминая его задницу сквозь форменные брюки.       «Смотри на меня, Гэвин. Не смей спускать с меня глаз».       Ох, милый малыш, как же ты меня боишься. Ты кожей должен чувствовать мою силу, мою абсолютную власть над собой. Но бояться не стоит — я не обижаю без причины.       Впрочем, его взгляд быстро изменился. Испуг сменился напряженной, почти звериной сосредоточенностью — он пытался прочесть твои мысли.       Ну-ну. Он бы очень удивился, узнай он, как много места в твоей голове теперь занимает Гэвин Рид. На коленях, с твоим членом во рту. Или на спине — связанный, лишенный зрения и голоса, полностью во власти твоих рук. Или на четвереньках с твоим членом в заднице и дилдо во рту… Или наоборот. Ты не мог решить — оба образа были одинаково привлекательны.       Чтобы сбросить напряжение, ты несколько раз писал Стефану. И Марку. Даже поддался на умоляющий, щенячий взгляд Райса. Ты заставлял их часами ждать тебя с пробкой внутри, позволял себе грубые опоздания и ледяной тон — а они жадно ловили крохи твоего внимания, готовые на любое унижение ради твоего одобрения. Они были слишком легкой добычей. Слишком… послушными. Каждый из них.       С ними было неинтересно играть, но их можно было трахнуть. И ты трахал их, уткнув лицом в подушку. Почти не разговаривал — просто брал своё. Драл, ебал, метил собой, но не поцелуями или укусами — не заслужили — только потом и спермой. Им этого было достаточно. А вот тебе почему-то нет.       Внутри оставалась какая-то саднящая пустота, которую не заполняли ни стоны Стефана, ни покорность Райса. Они были как фастфуд — утоляли голод, но оставляли тошнотворное послевкусие дешевизны. Тебе не хватало сопротивления. Не хватало той искры, которая вспыхивала в глазах Рида каждый раз, когда он спорил с тобой на лекциях.       После ты сразу их выгонял — холодным жестом указывал на дверь, не удостаивая даже взглядом. Позволял себе выкурить одну единственную сигарету, глядя в окно на ночной город, и только тогда доставал бумагу.       Писать Гэвину стало твоим личным сортом очищения. Это была забавная игра, которую он неожиданно для тебя поддержал. Ты словно препарировал его душу этим почерком, касаясь словами тех мест, до которых пока не мог дотянуться руками. И каждый раз, заклеивая конверт, ты чувствовал гораздо большее возбуждение, чем когда кончал в очередного послушного мальчика.       За ним было интересно наблюдать. Он не боялся, не шарахался от каждой тени, а наоборот — пытался выяснить, кому именно он не дает покоя. И наконец-то смог понять, что это ты.       И что ты сделаешь дальше, Гэвин?       В целом, ты был доволен — он неплохо справился. Сам не смог вычислить доброжелателя, но увидел твою первую «подсказку», и пазл сошелся. Что ж, игра стоила свеч: тебе было чертовски приятно видеть это ошарашенное выражение на его лице.       Если бы он не заметил ту зацепку, пришлось бы оставить конверт прямо на столе. Но это могло повлечь ненужные вопросы от других студентов. Хорошо, что твой мальчик оказался сообразительным.       В первый день он ушел одним из первых, хотя обычно задерживался, чтобы задать тебе несколько интересных вопросов. А сегодня, на второй день, он уже откровенно на тебя пялился. Ты сохранял бесстрастно-профессиональное выражение лица, но внутри наслаждался этим жадным вниманием.       Что, Гэвин, вспоминаешь все те «милые глупости», что я тебе писал? Наверняка вспоминаешь. Ты мальчик не особо искушенный, по тебе это сразу видно. А такие, как ты, особенно любят поиграть в альфа-самцов.       Но в этом и твоя прелесть — я могу быть твоим учителем не только в стенах академии. Ох, сколько тебя ждёт прекрасных открытий вместе со мной!       И всё-таки он забавный. Столько противоречивых эмоций на этой мордашке, но при этом он не побежал выяснять отношения сразу же. Выжидает. Интересно, чего? То, что он не пойдет жаловаться руководству — очевидно как белый день. Ты слишком азартен для этого, Рид. Так чего же ты ждёшь?       Время вышло. Ты закончил пару и отпустил студентов. В аудитории мгновенно поднялся многоголосый шум, все торопились по своим делам, а ты спокойно, методично собирал записи.       Гэвин дождался момента, когда разойдутся все его сокурсники. Тянул время, что-то непривычно долго укладывая в свой тощий рюкзак. Ты сдерживал улыбку, так и лезущую на губы — конспиратор из него пока никакой.       Ты закончил собирать свои немногочисленные вещи, еще раз обвел взглядом пустеющую аудиторию и решил, что пора заканчивать это затянувшееся ожидание. Может, мальчик еще не дозрел?       — До свидания, мистер Рид, — бросил ты, покидая кафедру.       Гэвин словно очнулся от транса и тут же тебя окликнул:       — Мистер Стерн! У меня есть пара вопросов.       Он стремительно приближался, буквально трепеща от ярости и негодования. Ох, боюсь-боюсь. Ты такой страстный, Гэвин. Уверен, в постели ты будешь вести себя так же: шипеть, скалиться, царапаться… и подмахивать.       Ты позволил себе легкую, почти светскую улыбку и заинтересованно склонил голову набок:       — Слушаю.       Гэвин глубоко вздохнул и вскинул на тебя свои болотистые глаза. В них наверняка скрывались демоны — а если нет, ты с радостью поделишься своими, для такого милашки не жалко.       — Мистер Стерн, примерно месяц назад я стал получать письма, — он с глухим стуком выложил на стол перевязанную бечевкой стопку хорошо знакомых тебе конвертов. — И точно такой же конверт я увидел вчера у вас в сумке. Потрудитесь объяснить, что всё это значит.       Он замолчал и набычился, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Ты же, сохраняя абсолютное спокойствие, расслабленно оперся поясницей о преподавательский стол, чуть заметно улыбнулся — тебе нравилось, что сейчас происходило. Нравилась эта возможность поиграть в кошки-мышки и отказываться от нее ты был не намерен.       — А на что это похоже, мистер Рид?       — Вы… вы пишете мне любовные письма! — шёпотом завопил Гэвин, испуганно оглядываясь по сторонам.       В его голосе сквозила такая смесь ужаса и предвкушения, что ты едва не сощурился от удовольствия. Гэвин озирался на дверь, словно ожидал, что сейчас в аудиторию ворвется весь курс и застанет его за чем-то постыдным. Не ворвутся. Ты знал это наверняка: твой предмет внушал слишком много благоговейного трепета, чтобы кто-то рискнул подслушивать у дверей твоего кабинета после пар. Здесь была твоя территория, и Гэвин только что сам, по собственной воле, переступил её границы.       — И вы уверены, что это я? — проникновенно спросил ты, понижая голос до того самого опасного регистра, от которого твои любовники обычно теряли волю и безбожно текли, едва ты успевал шепнуть им на ухо первую пошлость.       Ты намеренно добавил в голос хриплых, вкрадчивых ноток. Гэвин среагировал мгновенно — инстинктивно, телом. Ты видел, как по его шее пополз этот душный, тяжелый румянец, пятная кожу и исчезая под воротником форменной рубашки.       Интересно, если сжать его горло прямо сейчас, он покраснеет ещё сильнее? Глаза и так уже подозрительно блестели. Станут ли они совсем влажными, если надавить на него еще немного, лишая пространства для маневра?       — Да! — уверенно выдохнул Рид.       Но ты, со своим чутьем опытного хищника, чувствовал: он сомневается. Он тонул в собственных догадках. Гэвин явно зацепился за тот конверт в твоей сумке, как утопающий за соломинку, но теперь, стоя здесь, перед тобой, он терял почву под ногами. Ты видел, как мелко подрагивают его пальцы, сжимающие край стола, как он судорожно пытается сохранить лицо, строя из себя храбреца. Это было прелестно. Настоящая драма одного актера, и ты был единственным зрителем в первом ряду.       Помогать ему ты не собирался. Зачем портить такой момент? Пусть барахтается, пусть ищет слова, пытаясь облечь свой страх и свой интерес в какую-то легальную форму. Домогательства? Одержимость? Простая похоть? Тебе было чертовски любопытно, какое именно обвинение он решится бросить тебе в лицо.       Ты медленно сократил дистанцию, любуясь тем, как он пытается не отшатнуться. Усилия, которые Гэвин тратил на то, чтобы не показать свою слабость, были почти осязаемы. Ты подавил улыбку, которая так и рвалась наружу. Можно ведь немного подыграть, верно? Втянуть его в эту игру ещё глубже, пока он окончательно не запутался.       — Хорошо, допустим, ты прав, Гэвин. Это я пишу тебе послания, — ты сделал паузу, наслаждаясь тем, как он затаил дыхание. — Пусть я и не совсем в курсе, что там написано, но… допустим. И что с того? Какое продолжение ты придумал для этой истории, приходя сюда?       Ты замер, наблюдая, как его зрачки расширяются, поглощая радужку. Воздух в аудитории казался наэлектризованным, тяжелым. Ты ждал, какой ход он сделает теперь, когда ты фактически признал его правоту, но оставил за собой право издеваться над ситуацией.       — Но это же… это неправильно! — Гэвин обескураженно захлопал своими длинными ресницами.       Ты засмотрелся на них дольше, чем позволяли приличия. Удивительная, почти женственная деталь на этом резком, вытесанном из камня лице. Ты вожделел их с самой первой лекции, и сейчас, в полумраке пустой аудитории, они казались тебе особенно манящими. Казалось бы, такая мелочь, но именно из таких мелочей ты и собирал его образ в своей голове, смакуя каждую деталь.       — И что же в этом неправильного? — терпеливо переспросил ты. Твой голос звучал мягко, почти участливо, но внутри ты буквально вибрировал от предвкушения. Тебе доставляло почти физическое наслаждение видеть, как он мечется, как его открытые, честные эмоции сменяют друг друга, не оставляя ему ни шанса на ложь. Ты был как гурман перед редким блюдом, наслаждаясь каждым оттенком его замешательства.       — Вы… вы не понимаете, что ли?! — он почти задохнулся от возмущения, его грудь под форменной рубашкой вздымалась так часто, будто он только что пробежал марш-бросок.       Вместо ответа ты медленно, по-хозяйски осмотрел его с ног до головы. Ты делал это не спеша, смакуя каждый сантиметр. Задержался на шальных глазах, скользнул по плотно сжатым, подрагивающим губам, коснулся взглядом напряженной груди и, наконец, замер на паху. Ты сделал это демонстративно, цинично, заставляя его кожей почувствовать твой интерес. И только когда тишина между вами стала почти невыносимой, ты вернул взгляд к его лицу.       Ты прекрасно знал, как этот прием дезориентирует — Гэвин выглядел так, словно его ударили под дых.       — Ты уже совершеннолетний, Гэвин. Я тоже. Почему я не могу оказывать знаки внимания понравившемуся мне молодому человеку? — Ты произнес это так буднично, будто обсуждал прогноз погоды, а не академическое преступление.       Гэвин вспыхнул еще сильнее. Оу, замечательно. Этот удушливый, багровый румянец был твоей лучшей наградой. Тебе безумно нравилась такая реакция: она была слишком искренней для этого циничного места.       — Вы же мой учитель! — шёпотом завопил он, округляя в ужасе глаза.       В его мире всё было просто: черное и белое, устав и нарушение. Прямо говорить о своих желаниях, особенно о таких… предосудительных, здесь было не принято. Ты видел, как его моральные установки трещали по швам, сталкиваясь с твоим спокойным бесстыдством.       — И что с того? — ты равнодушно пожал плечами, продолжая изучать этот фонтан эмоций.       Всё-таки ты сделал верный выбор. Этот мальчишка был чистым воплощением огня — стихийным, неуправляемым и невероятно горячим. Тебе хотелось греть руки об это пламя, даже если был риск обжечься.       — Это… это… это… — он забавно открывал и закрывал рот, пытаясь подобрать правильные слова. Его хваленая уличная хватка исчезла, оставив лишь растерянного парня, который не находил аргументов против твоей ледяной логики.       — К тому же, я не так долго буду твоим преподавателем, — ты еще сильнее понизил голос, заставляя его буквально вибрировать у Гэвина под кожей. — На следующем курсе моего предмета у тебя уже не будет. Так что технически…       Ты медленно протянул руку. Твои пальцы были прохладными, когда ты накрыл своей ладонью его горячий, сжатый до белизны кулак. Ты почувствовал, как его ударило током от этого контакта, как напряглись все мышцы его тела.       — … наша связь не будет такой уж запретной. Напротив, она станет вполне… допустимой.       — Что вы такое говорите?! — Гэвин отшатнулся, вырывая руку, будто коснулся раскаленной плиты. Он смотрел на тебя огромными, шальными глазами, в которых страх боролся с чем-то, что он всё еще боялся признать даже самому себе. — Вы с ума сошли! Это… это против всех правил!       Ты замер, глядя на него в упор. Но он не ударил. Не кинулся на тебя с кулаками, как сделал бы любой другой перекаченный тестостероном мальчишка, которому внезапно прищемили его хваленую гетеросексуальность. Гэвин не стал орать на всю академию, что ты гребаный мудак и извращенец. Он просто замер, парализованный твоим спокойствием и близостью, не в силах разорвать этот контакт. Это ли не хороший знак? Ты чувствовал, как от него исходит жар, как его собственная уверенность плавится под твоей ладонью.       Ты уже заинтересован во мне, Гэвин. Ты уже заглотил мой крючок, и теперь осталось дело за малым — вовремя подсечь такую вкусную, строптивую добычу.       — Подумай об этом, Гэвин, — ты легко направился к выходу. — Просто хорошенько подумай о том, что ты только что узнал. И прими решение. Самостоятельно.       Ты знал, что мог его спугнуть. Знал, что рискуешь всем своим положением в этой академии, и всё равно решил действовать так, как хотелось именно тебе. Тебе претило врать, когда можно было быть почти честным. Ведь ложь, в которой больше половины правды — это уже не ложь, верно?       После вашего разговора мальчишка затаился. Ты наблюдал за ним издалека, фиксируя каждое изменение. Гэвин стал избегать тебя с таким рвением, словно ты занимался растлением малолетних прямо на плацу. Он прятал глаза, утыкался в конспекты, когда ты проходил мимо, и стремительно исчезал из коридоров, едва завидев твой силуэт. Такой забавный в своем отчаянном отрицании очевидного.       Его борьба с самим собой была видна невооруженным глазом: эта резкость движений, эта внезапная молчаливость и то, как он яростно вгрызался в тренировки, пытаясь выбить из себя мысли о твоем шепоте.       Что ж, ты вполне мог помочь ему. Мог подстегнуть его мыслительную деятельность в нужном направлении парой нехитрых приемов: случайным взглядом на лекции, затянувшейся паузой возле его парты, едва уловимым запахом твоего парфюма, который ты оставлял за собой, проходя мимо. Ты расставлял силки методично, зная, что добыча уже напугана, но всё еще голодна.       И вот, спустя ещё неделю, он снова пришел к тебе.