Вне протокола

      После разговора со Стерном вопросов стало только больше. Просто охренеть как «информативно». Гэвину потребовалось время, чтобы банально переварить мысль: его таинственный сталкер — это его же чертов преподаватель. Ричард Стерн. Мужик, который в академии считался чуть ли не божеством криминалистики.       Холодный, породистый, с таким багажом знаний и влияния, что Гэвин рядом с ним чувствовал себя беспородным щенком, который еще даже не научился не гадить на ковер.              И этот человек… всерьез им заинтересовался? Гэвин и в страшном сне не мог представить, что Стерн вообще запомнил его фамилию, не то что изгиб его ресниц или то, как он шнурует берцы. Сама мысль об этом казалась безумием, бредом, вызванным недосыпом и вечным стрессом перед экзаменами.       После той находки в сумке Стерна Гэвин едва дождался конца дня. Он не слышал лекций, не замечал сокурсников, просто сидел, вцепившись пальцами в край парты, и чувствовал, как внутри него тикает часовая бомба. Как только прозвенел звонок, он рванул домой, едва не сбив с ног Брайна в дверях.       В комнате он первым же делом вывалил на кровать всё содержимое тумбочки. Руки не слушались, пальцы казались чужими и неловкими. В горле пересохло так, что было больно глотать. Он вытащил свои старые работы по баллистике — помятые листы, где Стерн лениво чиркал исправления своей неизменной красной ручкой, — и разложил их рядом с последним письмом, тем самым, что пахло чем-то дорогим и едва уловимо знакомым.       Он просто сидел и смотрел на бумагу минут десять. Тупо, не мигая, игнорируя шум в коридоре и крики соседей за стеной. Для Гэвина мир сжался до этих нескольких строчек.       Один в один.       Тот же наклон, те же острые, почти агрессивные хвостики у букв «д» и «р». Почерк человека, который привык, что его приказы выполняются без обсуждений, моментально и беспрекословно. Те же буквы, что в ночных записках обещали касаться его шрамов и изучать его тело, теперь стояли рядом с сухой, равнодушной оценкой «хорошо». Гэвин провел подушечкой пальца по бумаге, словно надеялся почувствовать чужое прикосновение.       — Твою мать… — хрипло выдохнул он в пустоту комнаты.       Его накрыло запоздалое, липкое чувство стыда. Как он, будущий детектив, не заметил этого сразу? Это же, мать его, было очевидно. Стерн на лекциях смотрел на него дольше, чем на остальных — его взгляд задерживался на Гэвине лишнюю секунду, заставляя кожу под формой зудеть. Вызывал отвечать чаще, заставлял аргументировать каждое слово. Но Рид, в своей святой простоте, списывал это на то, что он просто бесит препода своей дерзостью и неуправляемостью. А оказалось, что под этой маской аристократичной отстраненности Стерн буквально препарировал его взглядом, слой за слоем снимая защиту.       И что теперь делать с этой правдой? Внутри всё скрутило в такой тугой узел, что стало трудно дышать. Гэвин не умел долго рефлексировать — самокопание всегда его бесило, заставляя чувствовать себя слабым. Он привык решать проблемы кулаками или прямым наездом.       Он решил пойти за ответом прямо к Стерну, надеясь на что угодно: что тот просто посмеется, скажет, что это глупый розыгрыш, или просто выставит его за дверь из-за бреда. Но в результате запутался еще сильнее.              Спокойствие Стерна, его вкрадчивый голос и это небрежное «допустим» выбили у Гэвина почву из-под ног.       Этот мужчина будил в нем слишком много лишних, опасных эмоций. Слишком. Гэвин чувствовал себя так, будто добровольно залез в клетку к голодному тигру, просто чтобы проверить, насколько острые у того клыки. И, судя по тому, как Стерн смотрел на него в аудитории, тигр не просто был голоден — он уже выбрал свою жертву и не собирался ее отпускать.       Гэвин рухнул на кровать прямо в одежде, даже не сняв кроссовки, и устало прикрыл глаза. В висках стучало тяжелым, неритмичным молотом, а собственное тело предательски вибрировало, отзываясь на каждое слово, сказанное профессором там, в аудитории. Его низкий, вибрирующий голос всё еще стоял в ушах, мешая сделать нормальный, полноценный вдох. Гэвину казалось, что чужой запах пропитал саму его одежду, кожу, волосы — от него было не отмыться.       То, что он понравился взрослому мужику, — если совсем честно, без вранья самому себе, без этого привычного панциря из грубости — чертовски льстило. Тем более такому, как Стерн: безупречному, опасному, добившемуся всего, о чем девятнадцатилетний курсант из сомнительного района пока только мечтал в редких перерывах между изматывающей зубрежкой устава. Это было похоже на признание его, Гэвина, какой-то особой исключительности.       То, какими глазами Ричард смотрел на него сегодня… Это не был взгляд влюбленного придурка из дешевых ромкомов. Это был взгляд хищника, который точно знает, что добыча уже в капкане, и теперь просто решает, с какого куска начать трапезу. Его хотели. Гэвин чувствовал это каждой клеткой. Не просто «трахнуть по-быстрому» в темном углу, а именно взять, подчинить, выпотрошить и присвоить целиком, не оставив ни капли личного пространства. И Рида бросало в холодный, липкий пот от осознания: как он раньше не замечал этой голодной жажды в чужом взгляде?       Куда он, блядь, вообще смотрел всё это время? На доску? В конспекты? Идиот, слепой кретин. Стерн всё это время изучал его прямо на лекциях, а он и не чесался.       А ведь Гэвин шел к нему, накручивая себя, готовый устроить грандиозную, безобразную истерику с угрозами. Он представлял, как будет орать на всю академию, выбивая из Стерна это его гребаное самообладание: «Как вы смеете домогаться студента?! Да я вас в порошок сотру! Засужу нахрен!». Но стоило Ричарду заговорить, стоило ему сократить дистанцию до опасного минимума, до запаха дорогого парфюма и кожи — и все эти правильные, логичные мысли вымело из головы начисто, как пыль ураганом.       Потому что Стерн технически не сделал ничего плохого. Он не лез к нему в трусы, не хватал за член и не пытался пропихнуть свой язык ему в глотку против воли. Нет, он поступил гораздо тоньше и подлее — он просто аккуратно, шаг за шагом, разжег в Гэвине этот долбаный пожар интереса к своей персоне. Он заставил Гэвина самому захотеть этого чертового продолжения, заставил его ждать каждого нового письма, как дозы наркотика.       Рид глухо застонал, до боли обхватив голову руками и вжимаясь лицом в подушку, пахнущую дешевым стиральным порошком.       Сложно. Пиздец как сложно. Всё его нутро, привыкшее к простым дракам «стенка на стенку», сейчас просто не справлялось с нагрузкой.       И ведь хрен бы с ним, с вниманием препода — если бы они познакомились где-то в баре, в полумраке, под попсовый рок, или в какой-нибудь зачуханной забегаловке у кампуса, Гэвин бы даже не раздумывал. Он бы уже давно проверил, так ли хорош этот мужик в деле, как он о себе думает. Ему было одинаково в кайф и с парнями, и с девчонками, он никогда не строил из себя святошу и не бегал в исповедальню. Так почему он сейчас заартачился? Из-за субординации? Плевать он хотел на устав, если честно. Или из-за того, что Стерн пугал его своей силой гораздо больше, чем все уличные драки вместе взятые?       Но если вдруг… просто, мать его, предположить на одну гребаную секунду… что Гэвин дает «зеленый свет»? Одно осознание этой возможности заставляло внутренности сжиматься в тугой, пульсирующий узел.       Расклад сил был очевиден: снизу явно будет он, Гэвин. Рид попытался на миг представить Стерна в позиции пассива и чуть не заржал в голос от абсурдности картинки. А вот в роли доминатора тот смотрелся бы пугающе органично. Наверняка такой же требовательный, как на парах, только в сто раз жестче и резче в движениях. Приказывал бы короткими, рублеными фразами, не терпящими возражений. И хвалил бы… хвалил бы так, что у Гэвина подгибались бы колени и разум превращался в кисель.       Рид до дрожи в пальцах помнил его скупую, почти незаметную полуулыбку — редкий трофей, который удавалось добыть, если правильно ответишь на какой-нибудь зубодробительный вопрос по криминалистике. И это бархатистое, низкое: «Прекрасно, мистер Рид, Вы молодец». Боже, Гэвин тогда готов был прямо там, за партой, под сотней чужих взглядов, расплыться позорной лужицей от тупого, детского восторга.       Он сидел, пламенея щеками и ушами до самых корней волос, и надеялся, что никто не заметит, как бешено колотится его сердце. Это было как наркотик — хотелось, чтобы этот мужик смотрел только на него и хвалил его еще и еще, выделяя из этой серой массы будущих законников.       А что Ричард сделает, если Гэвин действительно наберется наглости и коснется его губ? Оттолкнет с брезгливым «Вы свободны, Рид», уничтожая одним холодным взглядом? Или притянет вплотную, до боли сминая воротник формы и вжимая в ближайшую стену?       Интересно, как он, блядь, целуется…       Гэвин закусил губу, чувствуя, как во рту пересохло, а язык стал неповоротливым. Наверняка сильно, порывисто, без всяких там конфетно-букетных нежностей — сразу проталкивая язык до самой глотки и заявляя права на территорию. Подчиняя своим ритмом, выбивая из легких остатки воздуха и заставляя капитулировать. Заставляя признать: «Да, ты здесь главный. Делай со мной что хочешь». Гэвин представил эти длинные, холеные пальцы Стерна на своей шее — прохладные, уверенные, знающие все точки нажатия — и по телу пробежала волна такого жара, что захотелось сорвать с себя одежду.       Гэвин зажмурился до искр под веками, вжимаясь лицом в жесткий край подушки и окончательно проваливаясь в собственную лихорадочную фантазию. Он бы, кажется, отдал всё, чтобы просто коснуться этих тонких, всегда плотно сжатых ироничных губ. Узнать их вкус — будет ли там горький кофе, дорогой табак или что-то холодное, как металл ножа?       Что бы сделал Стерн, будь Гэвин хоть каплю смелее? Позволил бы поцеловать себя прямо там, в пустой аудитории, прижав к полированной поверхности кафедры? Гэвину, судя по тому, что он видел сегодня в его глазах, казалось — да. Стерн бы не просто позволил. Там такие демоны плясали под маской профессора, что Гэвина прошибал холодный пот.       Ричард бы перехватил инициативу в ту же секунду, переламывая Гэвина через колено, заставляя гнуться, плавиться и трепетать, как пойманная в силки птица. Стерн бы не спрашивал разрешения — он бы забирал свое по праву сильного.       Целовал бы жадно, яростно, прижимая к себе до хруста ребер, лишая всякой надежды на сопротивление. В фантазии Гэвина Ричард действовал как стихийное бедствие — неотвратимо и мощно. Он забрался бы ладонью под форменную рубашку, обжигая кожу холодом длинных пальцев, беглым вниманием обласкал бы ребра и живот, а потом жестко прихватил бы соски, растирая их до той грани, где удовольствие превращается в острую, слепящую боль.       Да, он не стал бы нежничать. Не в его это породе.       Стерн ласкал бы сильно, интенсивно, на грани фола, и шептал бы на ухо всякие пошлости и глупости — те самые слова, которые никогда не запоминаются в процессе, но от которых сводит низ живота так, что хочется лезть на стену. Позволил бы потереться напряженным членом о свое крепкое бедро, чувствуя через слои ткани, как Гэвина колотит лихорадка. А потом запустил бы руку ему в штаны, игнорируя пуговицы, и обхватил пальцами сочащийся смазкой член…       — Ты так рад моему вниманию, Гэвин, — проговорил бы он этим своим новым, низким, вибрирующим тоном, который Рид услышал сегодня впервые и который теперь отчаянно хотел слышать до конца своих дней.       — Замечательно. Хороший мальчик, — низким рокотом прямо в самое ухо, обжигая мочку горячим дыханием.       И Гэвин бы застонал, услышав это, а может, и вовсе позорно заскулил, доверчиво толкаясь в требовательную, властную ладонь. Он бы отдал всё за это право — быть «хорошим» для такого человека. А потом Ричард бы выдохнул ему в самые губы короткую, хлесткую команду: «Кончай!».       И Гэвин бы послушно кончил, глуша хриплые стоны о его плечо, чувствуя, как мир вокруг взрывается миллионами искр. А когда дыхание чуть выровнялось бы, Стерн, глядя ему прямо в душу своими пронзительными глазами, еще раз похвалил бы: «Мой хороший мальчик».       Где-то на этом моменте Гэвин «закончился».       Он вынырнул в реальность, сотрясаясь в мощном, выламывающем кости оргазме. Он всё еще видел под закрытыми веками довольную, хищную улыбку Ричарда Стерна и слышал фантомные отголоски его хриплой похвалы. Тело еще пару секунд билось в конвульсиях, выбивая из легких остатки воздуха, а потом навалилась тишина.       Чёрт. Гэвин — грёбаный извращенец!       Он только что кончил на фантазию о своем преподе, лежа на неразобранной кровати. И не просто кончил — он буквально сдался ему в своей голове, признал его право распоряжаться собой.       Липкое чувство стыда накрыло мгновенно, смешиваясь с остатками посторгазменной неги. Как теперь смотреть ему в глаза на лекциях? Как заходить в ту же аудиторию и не выдать себя первой же вспышкой удушливого румянца? Стерн ведь увидит. Этот мужик видит людей насквозь, он учует запах его возбуждения за милю.       Гэвин яростно взъерошил волосы, до боли прикусил губу и пару минут глухо орал в подушку, выплескивая весь этот гребаный коктейль из ярости и унижения, чтобы не перепугать соседей по блоку. Факт оставался фактом: он на крючке. Кровь медленно отливала от паха, оставляя после себя лишь саднящее, острое желание повторить всё это в реальности.       Чёрт. Он банально не знал, что делать дальше. Каждое правило, по которому он жил раньше, было растоптано за один этот вечер. Гэвин Рид, будущий детектив и гроза улиц, просто поплыл от пары писем и одного разговора.       И самое страшное было в том, что ему это чертовски нравилось