Увидеть свободу через галлюцинации.

Мирослав не вспомнит день, когда они все оказались в одной комнате. Не вспомнит число, когда кто-то впервые решил заговорить. Не вспомнит цвет глаз того человека, который предложил. Но день, когда солнце впервые с последних осенних дней взошло над горами и все золотистые, светящиеся лучами поля пшеницы и кукурузы загорелись от бликов, он помнит идеально. Когда летом интернат отдавал своих подростков на подработки он тянул руку первый. Не потому что хотел, а потому что отчаялся. В нём, семнадцатилетнем мальчишке, которого родная, до плачущего сердца любящая мать отдала сюда, просто потому что не смогла справится со своими же демонами в голове, не было и надежды на то, что он когда-то обретет свободу. Свободу, нормальную настоящую семью, любовь, опору на всю жизнь или плечо, в которое можно будет тихо рыдать. Без осуждения. Мирослав не знает своего отца. Не знает, любил ли он его вообще когда-то. Но красные влажные мамины глаза на пороге здания он запомнил навсегда. Прошло двенадцать лет. Двенадцать лет анализов, строгого воспитания, закрытия вообще всех дверей перед доверием к кому-либо и буквально кипящей, разъедающей изнутри ярости, что поднималась с самого дна. Мирославу хотелось жить. Жить своей жизнью. Рядом с ним в зале сидел Даня. Даня, который не смог доверить ни одному воспитателю или психологу то, почему он здесь оказался. Почему на щеке шрам и почему никто из встречавших семилетнего мальчишку на пороге не запомнил лица родителей. В интернате ходили слухи. Огромное их количество. Что он сам сбежал, что не выдержал, вырос настолько рано, насколько это возможно и пришел на порог сам, что длинный шрам на левой щеке — это единственное, что он помнит о родителях. Один был глупее другого. Но Даня молчал. С ним молчало и всё здание. Мальчик был упрямым. Очень худым, запуганным, со слабым иммунитетом, животными, но редкими галлюцинациями в медицинской карточке, абсолютно физически не подготовленный к любым, даже слабым нагрузкам, но упрямым. Он хотел обойти всех по каждому показателю и неважно — умственному или репутационному. Крышковец выдавал самые высокие баллы на учебе, заявлялся на каждую проверку первым и когда снова видел свое имя в самом верху списка по результатам — только тихо улыбался. Он всегда был «тихо». Потому что за «громко», тут приходилось расплачиваться. Однажды, когда его четырнадцатилетнее эго не справилось с давлением, а старшие так и летали вокруг него, как черные вороны над добычей — он не выдержал. Это был холодный март. Так идеально контрастирующий с разодранным криком горлом. Он ругался с Андреем. Явной причины не было. Но была усталость, тяжесть разговоров со специалистами, ухудшение состояния здоровья и очень, ну уж очень душащие принципы. Андрей с Мирославом не дрался. Просто толкнул в грудь чуть сильнее нормального, когда они вновь спорили о чем-то глупом. Но в Дане огоньком зажигалки разгорелся целый пожар. Он кричал так сильно, словно хотел разбить окна только звуком, сбежать, спрятаться, пусть и с третьего этажа, но спрыгнуть. Он вопил не разбирая слов, не слушая людей вокруг и не реагируя даже на оклики Плахоти. Он пылал. За всю причиненную боль, за все унижение, за весь страх, голод, панику и с каждым днем все больше и больше расползающееся по легким слизью отчаяние. То самое, которое болванчиком качалось в глазах каждого ребенка. Андрей помнит его глаза, помнит звон в ушах после и помнит, как пытался закрыть ему рот. Татаринович был не зол, он бы и вовсе потом с Мирославом все обговорил один на один и забыл навсегда, но Данил оказался перед ним, как лужа керосина, в которой тонет солнце. Андрей испугался. Самым живым и настоящим страхом человека, который знает, что бывает за дверью «011». Который знает, что слово «ремень» там значит нечто большее. Тогда Даню увели туда первый раз. Просто вытащили за руки. Потому что Мирослав держал. Держал так крепко, стараясь закрыть ему рот ладонью, что, наверное, случайно оставил отпечатки пальцев на щеке ещё на дня два. У младшего текли по щекам горячие слезы отчаяния, самого настоящего осознания, что отсюда нет выхода. Нет жизни. Нет «справедливо» и «по-твоему». Есть режим, дисциплина и безумная ответственность за малейшее ее несоблюдение. Подвальная дверь тогда хлопнула громче обычного. Больше Даня не кричал. Вообще никогда. Его завели обратно только через два часа. Мирослав считал по секундам. Почти швырнули в комнату обессиленное тело и тот голос, который угрожал им всем, тогда прозвучал, как металл. Самое настоящее железо. Крышковец потом не разговаривал ещё неделю — настолько сильно он сорвал голос в тот вечер. Собственный крик от боли навсегда остался в голове. Плоский шрам на правых ребрах тоже останется там. Навсегда. Как напоминание, что между тишиной и насилием всего один шаг. Плахотя не помнит сколько оборотов бинтов тогда насчитал на тонком туловище. Не помнит насколько сильно они были пропитаны и насколько сильно Даня трясся. Было страшно. Страшно всей комнате. В голове отпечаталась ночь. Ночь, когда младший дрожал в его руках, беззвучно, абсолютно разбито рыдал и просто растворялся где-то между чужих рук. Мир прижимал его к себе всем телом, позволяя спрятать лицо где-то в сгибе шеи и дышатьдышатьдышать. Он обнимал его настолько нежно, насколько это вообще было возможно, чтобы не задеть разодранную ремнем в руках воспитателей кожу. Ночь, когда Андрей сидел у края кровати, головой лежа на собственной руке и тихо пытаясь разглядеть жизнь в глазах цвета древесной коры. Он сжимал в руке Данину лодыжку, обхватывая ее пальцами полностью, и приглушено гулом дождя извинялся. Извинялся мантрой, молитвой, покаянием. Дима на кровати напротив рассыпался от страха. От боли за друга. От Андрея, так явно разбившегося после этого. Андрей винил себя. Винил и проклинал, как самого последнего черта. Никто ведь и не заметил насколько сильно его глаза тогда светились изумлением. Они все в тот день впервые услышали, как Даня кричит. С Мирославом они тогда переглядывались долго. Дольше чем когда-либо в принципе. Плахотя видел в Дане свет каждый день из проведенных в этом аде. Но тогда он потух. Потух не так, словно его задули, как свечку, а по-настоящему животно затоптали и выдрали сердце через горло. Реабилитироваться младшему после «011» помогали все трое. Каждый был рядом. Каждый оставался семьей друг для друга. Потому что выхода — нет. Тогда галлюцинации вернулись к нему насколько быстро и сильно после всплеска кортизола, что он не мог нормально спать недели две точно. Мирослав был рядом. Сидел у его кровати, чувствовал даже во сне, когда Даня снова бредил, и просыпался каждые полчаса, просто чтобы поправить два одеяла на тонком теле. Это было страшно. Они все вчетвером мечтают забыть то время. Крышковец вцепился пальцами в рукав Мирославовой льняной рубашки, сжимая ткань почти до хруста и своей пушистой головой цвета каштана лежал на широком плече, раскачивая самого себя. Мир гладил его указательным пальцем по бедру — незаметно для остальных, но слишком важно для них. Мирослав доверял Дане душу. Даня в ответ всего себя. С остатком. В его глазах тонуло солнце. А ещё надежда. Вообще любая. — Даже если весь мир не верит, — Мирослав вел рукой по звездному небу, чуть шире раскрывая окно в комнате. — Это не значит, что мы должны не верить тоже. — Но есть ли во что верить? — младший прижался к чужому плечу ближе, губами почти касаясь острого подбородка. — Не знаю, — Мир пожал плечами. — Может, в любовь? Даня хмыкнул, пощурившись в ответ на чужую ползущую вверх бровь. — И кого любовь спасала? — Весь мир, Дань. — шепот. — Даже если мир состоит из одного человека. Тогда в Мириных глазах падали звезды. Даня запомнил это перманентно. В день распределения вся восьмая комната подняла руки. Они вчетвером хотели жить. Хотели дышать воздухом на глоток свободнее. Пшеничное поле встретило запахом раздолья. Домик, в который их заселили был до невозможного простым. На первом этаже кухня с гигантскими деревянными окнами, через которое по вечерам оранжевое солнце светило лучше любого светильника. Гостиная с мягкими и прогнувшимися временем диванами и креслами вокруг камина, широким деревянным столом чуть ближе снова к длинным окнам, закрытыми плотными коричневыми шторами с бахромой на концах. Светильники торчали из стен даже как-то не уместно для такого солнечного места. Но так казалось до первой ночи. До первой холодной и страшной своей необъятностью ночи. В углу дома была комната для воспитателей, которые и распределяли работу среди парней. Они были в доме не одни — вместе с ещё одной комнатой, на этот раз с двадцатой — старшие. Точно такие же запуганные и убитые отчаянием подростки, которых после восемнадцати держат в интернате уже как потенциальных рабочих. Это либо самые буйные, которых не пугает даже «011», либо те, кто не смог отыскать родственников даже спустя долгие, тянущиеся резиной годы. Их всех разместили на втором этаже в комнатах точно также — по привычным четверкам. Дане больше всего не понравилась скрипящая лестница и та стылость, ходящая по дому даже в самые освещенные солнечные дни. Потому что на медосмотрах отметка на весах никогда не перегибала границу «нормально» или «здоров», каждый такой медицинский прием заканчивался расстроенной и злой врачихой, которая только качала головой и молила, чтобы мальчик ел больше. Она, наверное, была единственной в этом здании, кому было на детей не плевать. Мирослав тащил сумки с вещами за двоих, только встревоженно оглядываясь назад на друзей, стараясь хотя бы самому себе внушить, что здесь им станет полегче. Может, не полностью и не окончательно, но легче. Он не знает вторую комнату, не знает кто из них «буйный», а кто так и не обрел родительской заботы даже после восемнадцати. Но знает перманентно то, что вражда за результат будет. Будет, даже если расписанием будут пугать, как смертью. В их комнате пахло пылью и древесиной, потолок шел наискосок из-за изгиба крыши, четыре кровати стояли по стенам, к каждой приходилась маленькая тумба для личных вещей и один большой шкаф в углу. На нём висел старый, проверенный временем календарь с десятилетней давностью годом, а на верху лежал видимо ковер, отложенный до лучших лет. Два широких окна завешенных плотными шторами и пропускают свет только тонкой линией, заставляя кислороду забиваться в легких, сбивая дыхание. — Так выглядит надежда, — улыбнулся в мыслях Андрей. — Пусть. — Тут мило, — Данин шепот был первым живым звуком в этой комнате. — Ну да. — Дима бросил свою сумку к кровати, заваливаясь на нее прям так, в уличной кофте. — Хотя бы снял, — поморщился Крышковец. — Тебе ещё спать здесь. — Лишь бы не с Андреем рядом. — Эй! — Шучу! — Мне не тяжело сдвинуть кровати ночью! Или вовсе выпросить оставить тебя без матраса! — Да я пошутил, говорю же! — Ты так когда-нибудь дошутишься, Дим, — Мир зашел в комнату очень аккуратно, словно ждал подвоха в каждом углу. Он всегда был таким, всегда ожидал худшего даже в самой хорошей ситуации. Всегда был на чеку, всегда все контролировал, всегда держал мир в своих руках. И даже сейчас он придерживал сумки на плече, медленно крутя головой — что-то на потолке слишком привлекло его внимание. — Вау, Мирослав, заговорил впервые за день, — фыркнул Соколов, параллельно все ещё отбиваясь от нападок Андрея. — Не первый. — Конечно, Дань. Тебе-то он каждый день желает доброго утра и целует в лоб, чтобы день стал краше. — Андрей! — А что? Будто не правда? — Не правда! — продолжил возмущаться младший. — Вы сами вон друг от друга отлипнуть не можете! Хотя бы на минуту не требушите друг дружке нервы. — Так…! Андрея перебил Мирослав. Перебил тем словом, после которого правда замолкали все. — Тишь, — шикнул Мир, хмурясь на весь этот пассивный балаган. — Вон. — он аккуратно положил обе сумки — и свою и Данину у кровати младшего, пальцем указывая в угол потолка. — Что? Мирослав оперся коленом о подоконник, и вытащил из-за широкой деревянной балки пучок каких-то сильно пахучих трав, морщась. — Что это… — Андрей нахмурился почти зло. Не так, когда его что-то не устраивает или раздражает, а когда что-то кажется ему потенциально опасным. Он подошел ближе, дотрагиваясь до руки младшего. — Травы, — выдохнул Мир. — Душица, мята… Что-то успокоительное. Ничего серьезного. — А зачем это так спрятано? — Дима отшатнулся на кровати ещё дальше. — Не знаю. — он отошел к окну, раскрывая шторы и выкидывая в щелку пахучий травяной пучок, отряхивая руки одна об одну. — Чтоб вы не орали. — Да-да-да, конечно, — закатил глаза Соколов. — Опять всё для нас, опять всё про нас. Шутка не удалась, Мир. — Нет, а правда. — Даня на кровати сжался в два раза сильнее, словно и вовсе стараясь испариться где-то в атмосфере. Его широкий серый свитер повис за последнее время на острых плечах ещё сильнее, а тонкая весенняя куртка давно покоилась на вешалке у двери в комнату, совсем оголяя его хрупкие контуры. — Зачем такое вешать в комнате? Нигде же, например на первом этаже так не пахло. — Данек, — на лице Мирослава тут же распрямились все мышцы, обретая абсолютно спокойное выражение. Он дошел до младшего через всю комнату, кажется, за два шага, просто словно левитируя в пространстве. Приземлился на свою кровать, сжав в руке чужую ледяную ладошку. У Крышковца в глазах плескалась тревога и вот-вот была готова вытечь на берег. Каждый в комнате чувствовал это нутром. — Всё в порядке, хорошо? — Мир обернулся через плечо, ища немую поддержку в глазах Андрея. — Наверно, просто чтобы мы поспокойнее были, — парировал старший. — Там вроде не было чего-то страшного. А мята не думаю, что может нанести какой-то тотальный вред. — Видишь? — улыбнулся Мирослав. — Даже Андрею не страшно. — Эй! И снова стало так приятно громко от общего смеха, что у Дани по груди растеклось лучами тепло. Задело сердце и ребра, позволяя расслабиться впервые за день. А чужая рука, все ещё держащая контроль над его собственной ладонью, позволила улыбнуться. Улыбнуться живее всех в этой комнате. Потому что Даня — всё ещё свет. — Вот и славно, — Мир потрепал его по голове, вставая. — У нас осталось десять минут на разбор вещей, а мы с букетами разбираемся. Давайте бегом. На сбор опаздывать… — его лицо расплылось в полураздоаженной полунапуганной эмоции. — Плохо. — Именно плохо, — хмыкнул Соколов. — Дима! — Да всё, отстань! Разбираю я сумку, успокойся. Сбор на первом этаже прошел тихо, точно так же, как и любое построение в интернате. Им раздали указания и места, рассказали где брать оборудование, что можно трогать в амбаре, а что нет, как не заблудиться в полях и что делать, если по полю решит прогуляться пара лосей. Мирослав вечно кончиками пальцев придерживал Даню под локоть, явно всё ещё не доверительно относясь к «Не, Мир, нормально себя чувствую». Даня лишь улыбался, хитрыми глазами изредка бегая по чужому напряженному профилю и пряча нос глубже в высоком вороте куртки. — На этом всё, — выдохнул воспитатель, снимая ветровку с плеч. — Расходитесь по своим комнатам, через час ужин, через два отбой. Можете разговаривать, знаю, что не успокоитесь. — Он устало провел рукой по лицу. — Но чтобы после одиннадцати была «тишина». Понятно? У Дани мурашки пробегались целой ордой по шее от упоминания «тишины». Той самой, которая наступала после отбоя. Это было не просто слово — целый термин. Термин «011». — Всё. Вперед к себе. Вся восьмерка оказалась на втором этаже только со скрипом ступеней. Никто так и не разговаривал, после упоминания «тишины», даже перешептываний не было, словно каждого это задело где-то глубоко. Мир чуть отстал, с предлогом о том, что хочет обсудить с воспитателем второе одеяло и Крышковец побрел по деревянным, таким темным, словно его глаза ступенькам на вверх. Он единственный придерживался рукой за стенку. Просто… развал. У входа в комнату на плечо падает тяжелая рука, сжимающая кожу до скрипа. Даня корчится. — Эй, — он оборачивается назад, стараясь убрать чужую ладонь. Перед ним стоит парень лет девятнадцати, может, больше, в любом случае старше шестнадцатилетнего Крышковца. Светлые волосы «шторки» прикрывают прищур, а губы всё равно расплавлены в усмешке. Даня морщится сильнее. Страх начинает душить изнутри медленно, но сильно. — Ну же, кис, разве не страшно ходить одному без охраны? — парень сильнее сжимает плечо, невольно заставляя мальчика сильнее вывернуться. — А то создается ощущение, что ты без опоры ходить-то и не можешь. — Нахуй идешь. — это вылетает почти ядом. Даня сам не контролирует, что несет. Боль и страх завладевают телом в секунды. — Ну, почему так грубо? — Саш, — Мирослав вырастает за спиной младшего в мгновение, тут же стягивая ладонь с тонкого плеча. Он безумно устало ведет бровью в его сторону, выглядывая через плечо Дани. — Вон дверь — вон нахуй. К себе. Парень смотрит на него как-то слишком чуждо. Словно куда-то сквозь. Но всё равно та мерзкая ухмылка пропадет с лица. — Еще раз повторить? — Мирослав непроизвольно шире распрямляет плечи. — Обойдусь. Они расходятся. А Андрей в дверном проеме остается таким же настороженным.