Увидеть свободу через галлюцинации.

В амбаре было по-странному тихо.  Здесь сухо пахло неровной землей, сыростью промокших досок и сеном. Стога лежали друг на дружке неровно, криво, по-настоящему. В углу была куча сметенных метлой выпавших колосков, там же ведро с водой и старая, изведавшая жизнь тряпка. Высокие деревянный балки в потолок сбоку  фантомно держали стога, чтобы даже продувающий через стены ветер в шторма не мог их свалить. Чуть дальше дверей лежали огромные мешки с зерном. Какие-то пустые, какие-то наполненные настолько, что крупинки зерна еле-еле держались, не выпадая.  Даня шел за метлой. Дима шел за ним.  Сегодня у них не было смены, поля оставались непоколебимыми, а колосья словно выдыхали, осознавая, что за ними никто не придет. Солнце изредка пряталось за тучи, с гор шли тяжелые и темные облака, предвещая грозу в ночь, а Сенди — безумно добрый и тактильный пес хозяина, вился у ног, виляя хвостом.  Крышковец улыбался Диме, гладил собаку за уши, смеялся, когда он лез в лицо и норовился облизать от подбородка до лба. Смеялся громко — до открытых окон даже второго этажа смех доносился прекрасно. Воспитатели не обращали внимания, не имели на это права, ибо дел с подсчетами и новыми указаниями от руководства хватало по самое горло. Они лишь один раз из окна кухни шикнули на мальчика, чтобы он не мешал коллективному мысленному процессу, но смеха от этого меньше не стало.  Даня смеялся потому, что мог. А Дима потому, что других вариантов не было.  Это было странной, но настоящей аксиомой. Той, которая не давила не плечи, но за грудки держала как можно крепче.  Соколов иногда скупо отводил глаза в пол, затихал. Даня замечал, видел, чувствовал, но молчал. Молчал, потому что это не требовало обоснования.  Мирослав в комнате перебирал таблетки. Раскладывал по таблетницам и свои, и Данины, и Димины. Последнего потому, что он крикнул об этом вскользь, уже вываливаясь из комнаты — Даня тащил за локоть вниз слишком настойчиво. Мирослав не отреагировал, не повернулся и ничего не сказал, но сделал. Потому что не все равно. Он долго и муторно вчитывался в кривой размашистый почерк врача, стараясь различать каждую букву, чтобы не перепутать дни, отсеки, баночки. Это было долго и дотошно, но он не мог оставить. Никогда не оставлял. У Димы все было не сложно — магний после обеда, кальций перед завтраком, обе таблетки без вкуса, без побочек, просто, коротко и нужно. У Дани от галлюцинаций, для иммунитета, тот же магний, только в двойной дозировке. Немного. Гораздо меньше, чем должно быть на самом деле. Но когда дело на осмотрах касалось таблеток, даже угрозы в форме «011» становились серыми. Безразличными. Потому что после каждой из перечисленных на языке оставалась едкая горечь, словно после сажи, а магний и вовсе напоминал ему болото по запаху.  Он пихал их в себя. По крайней мере пытался. Потому что Мирослав следил, потому что Андрей всегда наливал каждому стакан воды. Уже по привычке, просто как что-то рутинное, нормальное. Но у Крышковца всегда сердце сжималось. Это… Забота, въедающаяся под кожу. Та забота, которую никто из них не получил от родителей, но каждый старается воссоздать. Воссоздать то, чего не знает. И Даню это било под ребра в разы сильнее видений.  Они шли в амбар по тропинке, руками рассекая высокие колосья по бокам, изображая самолеты. Дима что-то ляпнул про небо, его синеву и необъятность. Даня вспомнил море. Улыбнулся. Расстроился. Опустил глаза. Соколов толкнул его локтем в бок и сказал так четко и легко, что захотелось верить не только словам и обещаниям, а Богу, что пророчит будущее: — Не кисни. Скоро будем мы там. Но даже если не скоро, то когда-нибудь точно.  Он пожал плечами и почти вприпрыжку пошел к амбару дальше. Даня посмотрел ему в спину, спешно догнал, выдохнул слишком громко. Потом только осознание накатило. Не как снежный ком или лавина, а как что-то размеренное и в самом деле настоящее.  — Обещаешь? — Конечно. — он улыбнулся, выше закатывая рукава белесой рубахи. — Я всегда держу обещания.  — Ты обещал, что будешь контролировать Андрея.  — А я разве этого не делаю? — А ты забыл? Дима остановился почти у дверей, нахмурился, посмотрел на Даню вплотную. Захотел что-то сказать, даже открыл рот, но мысль тут же от него убежала. Потом он, словно вспомнил что-то очень нехорошее, сначала закатил глаза, а после и закрыл, тяжело вздыхая.  — Он не успел докурить ту сигарету.  — Но он начал. *** В комнате окна были распахнуты, воспитатели вскользь ругались, что это опасно, но к вечеру даже у них не было сил спорить. Мирослав сидел на подоконнике, подтянув к себе одно колено. Ребята задержались на лекции, что-то расспрашивали у хозяина дома — смех был более чем слышен. Воспитатели вышли на проверку на улицу и ребята пользовались моментом пятиминутной свободы сполна.  Сигарета в его руках тлела. А он все не решался сделать первую затяжку. Не потому что боялся последствий или запаха курева, а потому что в душе что-то тянуло хуже груза. Он метался. Сомневался. Тревога давила на горло, но он научился ее сглатывать.  Первая затяжка не принесла удовольствия, только мышцы спины стали чуточку спокойнее, отошли на два шага от грани судорог. Мирослав выдохнул дым в окно, он — кружевной и тяжелый, осел на губах поцелуем смерти. Парень запомнил. И полнее сигарету к губам второй раз.  Крышковец зашел в комнату первый. Мир сразу посмотрел на него. Не поменялся в лице, не спрятал никотиновую палочку, не испугался. Только затянулся ещё раз, расплываясь где-то между легких от того, как мальчик на него смотрит. Даня не удивился. Возможно, чуть-чуть, но на нём это никак не отразилось. Он заправил волосы за ухо, шмыгнул носом, закрыл глаза. Мирослав понял, что просто не будет.  — Где ты взял эту дрянь… — младший поморщился, садясь к нему на подоконник. Хотел положить голову на плечо, прижаться к руке или просто коснуться своим бедром чужого, но запах сигарет въедался в кожу и мутил зрение, мальчик скупо кашлянул. Он резко выдохнул носом, наклоняя голову.  — У мужика в куртке. — Мирослав затянулся. В движении не было огромной опытности, но Крышковец соврет, если скажет, что не залип на чужие губы, так аккуратно обхватывающие фильтр. Кожа на лице натянулась, тень под скулами выпала ещё сильнее, пальцы легли на губы совсем легко, но так, чтобы у Дани остановилось на миг дыхание. Мирослав моргнул, скользнул взглядом по чужому лицу и выдохнул дым в сторону. У него между бровей нарисовалась маленькая темная складка, а кудрявая челка глупо спадала на лоб. Он был, как тень, но осязаемая. Дане в душе стало тяжелее от этой картины.  — А если заметит? — он отвел глаза в пол, физически чувствуя как уши становятся мягко красными.  — Он? — старший улыбнулся не нежно, но ласково. И Крышковцу на секунду захотелось обнять его сильнее. — Он не замечает, когда мы после смены домой приходим. С грохотом и гоготом. Думаешь, он заметит пропажу пары сигарет? — Пары? — Даня нахмурился сильнее.  — Вторая у Андрея. — Какого хуя? — возмутился младший, скрещивая ноги. Он оторвал взгляд от дощатого пола, хмурясь. Мирослав на удивление выглядел все еще спокойным.  — Ты не знал? — Не знал что? Мир хмыкнул, снова затягиваясь. Даня отвернулся. Расстроился. Захотел уйти. Но остался.  Снова.  — Ну вы совсем бараны, скажи мне? — От одной ничего не будет.  — Но ты все же умеешь курить. Не давишься на каждой затяжке.  — А ты все же залипаешь на меня. — Мирослав снова улыбнулся. Даня не стал отворачиваться от него, только скептически расплылся в усталости.  — Ты очень скромный.  — Спасибо.  — А Андрей че? Решил вместе с коттеджем у моря и рак легких в будущее прокрастинировать? Мирослав подавился дымом, смеясь.  — Не знаю, что он там решил, — он устало посмотрел на тлеющую сигарету в руках. — Но, думаю, Дима там проконтролирует.  — Ага, — он насупился, сложил руки на груди. — Дима именно проконтролирует.  — А что? Даня посмотрел на него почти с претензией.  — Ничего. Выбрось дрянь.  Мирослав сам не заметил, как сигарета начала обжигать пальцы. Он быстро начал искать место, об что ее можно было потушить.  — О окно потуши.  — След останется.  — О язык.  — Язык? — Мирослав, ты сейчас обожжешь себе все пальцы.  Плахотя оставил окурок догорать на внешнем каменном подоконнике, медленно наблюдая за тлеющим тихим огоньком. Он слышал, как снизу стрекочут кузнечики, как ветер трогает колосья и как трещат доски амбара. Он прикрыл глаза. И на одно лишь короткое и тихое мгновение ему стало хорошо.  Эйфория от сигареты, Даня рядом или летний вечер — неизвестно. Но от этого короткого ощущения захотелось дышать.  — Не кури, Мир. — Даня спрыгнул с подоконника, тихонько двинулся к своей кровати, опираясь рукой о изножье Мириной. Он хромал как-то неестественно, разломано, будто трещинами по всему телу, которые отбивали ритм врознь сердцу. У Мирослава что-то защемило в груди. — От тебя будет вонять. И зубы испортятся.  — Не буду. — он насторожился, наклонил голову. — Тебе больно? Даня оглянулся через плечо. Посмотрел почти осуждающе. Сощурился и отвернулся обратно.  — Немного.  — Что случилось? — Мир спрыгнул с подоконника следом, уже направляясь в сторону кровати младшего, но его остановила поднятая рука. Он опешил. Встал, как вкопанный.  — Не надо. Не сейчас. — Даня лег на кровать аккуратно, морщась, но Мирославу этого было не видно. — От тебя воняет табаком.  Мирослав услышал. Понял. Запомнил.  — Извини.  — Извиняю.  — Дань… — Нет. — перебил. — Нет, Мирослав.  — Ты обиделся. — Меня тошнит. — он натянул одеяло повыше, выдыхая. — От запаха. От дыма. От… Пыль в воздухе словно застыла. Мирослав подумал, что не готов услышать последнее слово.  — … Тебя. Не кури. Не воруй сигареты… Вдох.  — … Это пиздец стремно.  *** — Неважно. — отмахнулся Дима. Даня знал куда давить, но самому от воспоминаний стало горько.  — Вообще-то важно.  — Важно двор до грозы подмести. А то, что случилось уже в прошлом.  Крышковец хмыкнул. Дверь амбара поддалась не сразу. Древесина затрещала, загудела где-то у петель и защелкала у ручки. В нос ударил запах зерна и сена, он прищурился из-за холодного потока воздуха, ударившего в лицо, сделал шаг. Всё было на местах: стога, мешки, бардак из колосков и листьев, метла в углу, мокрое пятно под окном от вчерашнего дождя. Все было настолько стабильно и одинаково, что в груди что-то щелкануло. Потом ещё раз.  Даня оглядывался по бокам, боясь увидеть то, что станет точкой невозврата. Не потому что в амбаре правда могло быть что-то страшное, а потому что он искал подвох везде. В каждом движении, слове, взгляде. Будет врать, если скажет, что не искал в Мирославе. В ладошках на спине, в мимолетном прикосновении к пояснице, в горстке таблеток в руке, который он ему протягивал по вечерам, когда младший забывал. В взглядах, которые старший не мог контролировать. Даня всегда искал то, чего нет. То, что в бесконечной вселенной возможно, но в их — нет. Плахотя ругался, настораживался и напрягал плечи каждый раз, когда Даня задерживал на нем взгляд чуть дольше, чем обычно. Он никогда не хотел делать драму из того, что не подтверждено, но перехватывать чужие попытки уйти в себя слишком глубоко у него получалось отлично. Он вытаскивал Крышковца оттуда, где не светит солнце и пыль оседает на носу, оттуда, где нет разницы открыты у тебя глаза или нет — свет ты не увидишь, сколько не пытайся. Оттуда, где был выход, но входа — нет.  Их кредо было единым, строгим и нежным одновременно.  Когда Даня не видел света — Мирослав брал его за руку. Когда Мирослав не знал, что делать дальше — Даня обнимал его крепче.  Когда Даня указывал на что-то пальцем — Мирослав говорил о оставшихся трех, что всё ещё указывали на него. Когда Мирослав задирал нос выше — Даня напоминал ему о подставленном под нож горле. Когда Даня целовал чужие губы — они горчили на языке соленной карамелью. Когда Мирослав забирал себе чужую усталость — осколками черного шоколада она расплывалась на корне языка.  Когда Даня закрывал глаза — Мирослав закрывал уши.  Когда аксиома верна — кредо не существует.  *** Он посмотрел на окно снова. Не как человек, который устал бороться, а как человек, уставший жить борьбой.  — Когда ты перестанешь на меня обижаться из-за мелочей? — Когда мелочи для тебя перестанут быть незначимыми, Мирослав, — он потянулся через весь стол за красным карандашом, длины пальцев совсем чуть-чуть не хватало до него. Плахотя встал с кровати резко, выдохнул грубо, с силой положил этот карандаш в чужой пенал. Руки скрещенными на груди остались как знак, что он не готов открываться. Даня не стал сопротивляться, позволил чужой раздражимости дергать его за нервы тоже. Он отложил пенал на стол, не повернулся на звук открытия двери, хотя взгляд Мирослава дрогнул. Крышковец смотрел. И смотрел ему в глаза.  — Нельзя всю жизнь жить теоремами.  — Поэтому я вывожу доказательства.  — Ты говоришь как задрот.  — Ты смотришь на меня как на скота.  — Я не буду отрицать, что специально.  — А я не буду искать смысл там, где его нет.  — Но смысл есть везде! — Даня взмахнул руками, вставая со стула. Он встал со старшим вровень, все равно носом утыкался ему в кадык, но на лице читалось что-то пуще гордости. Зашедший только что Андрей быстро допрыгал до своей кровати, взял с изголовья повешенный на него рюкзак и также быстро ушел, только подмигивая провожающему его Мирославу глазом. Плахотя закатил глаза. Но от Дани не отошел.  — Значит я вижу его не везде.  — Либо не пытаешься.  — Даня.  Младший улыбнулся краешком губ. Хмыкнул. Упал лбом на чужое плечо.  — Мы друг другу не подходим? — Почему? — Мы не понимаем друг друга.  — Нам по пятнадцать.  — Тебе шестнадцать.  — Это немногое меняет.  — Но меняет.  — Будет по-твоему. Меняет.  Данил улыбнулся шире, сплел пальцы своей руки с чужой. Прикрыл глаза.  — Мелочи все равно важны.  — Ну… — Для меня важны, Мир. Попробуй понять хотя бы ради меня.  Мирослав положил подбородок на чужую макушку, задирая голову. Руками обнял за плечи. В учебном корпусе интерната кто-то закричал, кто-то затих навсегда, кто-то сделал необратимое прямо сейчас. Он знал. Он всегда знал. Знал о мелочах. Но чтобы обратить на них внимание — приходилось учиться. Потому что Даня — не мелочь.  — Хорошо.  ***  Крышковец честно готовился хоть к пришествию Дьявола в этом глухом амбаре. Да хоть целый хоровод из чертов или ягнят.  Но реальность, наверное, была хуже.  Без сделок с Дьяволом не обойтись, если хочешь сворачивать горы по щелчку пальцев. Но продавать душу — грех.  На них выскочили резко, отвратительно неправильно и неуместно. В этой «шутке» не было смысла, не было смеха или чего-то потешного.  Вторая комната. Второй этаж. Два идиота, которым не сидится на месте.  Мирослав не зря проклинал Сашу.  Они выпрыгнули на них изо балок с криками и животным смехом вперемешку. Побежали, размахивая руками, чтобы показаться больше.  Дима дрогнул, знатно приложился головой о косяк — шишка останется точно. Он не закричал и в принципе не издал никакого звука, только тихое шипение под нос, когда в глазах от удара закружилось. Крышковец же дернулся сильнее. Двинул рукой резче, инстинктивно пытаясь закрыть себя от опасности, ободрал кожу об металлическое крепление ручки. Боль была не мгновенной — адреналин в крови смешался в огромной дозировке, но потом, когда чужие почти хрюкающие от смеха рты врезались в уши гоготом, а сердце продолжило биться, болезненно отдавая в горло — он будто проснулся. Дима за спиной что-то заполошно говорил, растирал затылок рукой, чтобы предотвратить шишку, матерился пусть и тихо, но до безумия честно. Даня не заметил, когда первые капли крови упали с ладошки. Но когда в амбаре помимо сырости, зерна и древесины запахло металлом — он опустил взгляд.  На внутренней части ладони был грубый и рваный порез, он тянулся от среднего пальца до запястья, пересекая всю руку пополам. Кровь в мгновение залилась быстрее, смешиваясь с грязью и пылью. Даня моргнул. Потом ещё раз. И ещё. Смех не утих, Дима не поднял голову, воздух не стал чище.  И Крышковец впервые за очень долгое время понял, что злость может быть не только на воспитателей или интернат. Злость — кипящая и жгучая — может расплываться от висков до коленок, заставляя сдерживать даже самое банальное — крик.  Но мальчик оцепенел. И только глаза его — стеклянные, пустые, разбивались вместе с каплями на полу.  Даня помнит кровь. Помнит день, когда ее было слишком много.  *** Уроки сегодня кончились раньше, чем обычно. Причины не озвучены, учителя и воспитатели на взводе, Дане до них дела нет никакого. В столовой после последней физики ему впихали пакет яблок. Бумажный такой, забитый доверху кислыми, но безумно вкусными зелеными яблоками. Воспитатель сказал забрать и не попадаться на глаза, мальчик сделал даже лучше, чем просили.  Он забежал в комнату улыбчиво и очень счастливо, наверное, даже слишком быстро. У самого входа запнулся об порог и упал пусть и не с огромной высоты своего мелкого роста, но плюхнулся на пол с характерным звуком. Яблоки из бумажного пакета высыпались, как горошинки. Одно докатилось до стола у стены, другое под Димину кровать, ещё одно спряталось за ножкой его же стула. Он отбил коленку и чуть не клюнул носом, но детская улыбка не ушла с лица.  — Ой.  — Ну, Дань, — Мирослав сидел на кровати, перебирая камушки браслета в сотый раз. Он улыбнулся, поднял яблоко у ноги, почти засмеялся. — Ноги не держат? — Ты как так умудрился, дурила, — Дима подал руку, бережно отряхнул чужой футболку за одно движение. Снова отошел с шкафу. Кому-то кроме него в этом шкафу делать было нечего, а для него порядок оставался странной, но значимой в этих стенах отдушиной.  — Там порожек. — мальчик начал спешно собирать яблоки обратно в пакет, каждое предварительно обтирая о ткань футболки. Толку от этого не было. Но в голове становилось легче.  — Порожек, — прыснул Мирослав. — Яблоки-то откуда? — Дали! — он загорелся, как огонек спички — в миг и очень ярко. Плахотя не смог спрятать блеск в глазах. — Сказали, чтобы я на глаза не попадался никому. Я и побежал сюда сразу.  — Ты попался на глаза к микробам.  — Переживу.  — Особенно с твоим-то желудком. Молодец, Дань.  — Мирослав! — он хотел кинуть в него яблоко, но стало сразу жалко. Яблоко или Мирослава — непонятно.  — Молчу-молчу, — он поднял руки к голове, отводя глаза обратно в пол. Яблоко оказалось и вправду очень кислым.  — Они кислые.  — Лицо у тебя кислое.  Плахотя цокнул языком.  — Ты ещё их и уронил.  — Я боролся за их жизнь.  — Оно и видно.  В тот день он боролся не только за жизнь яблок. Ему было четырнадцать.  *** — Что… — Мирослав у дверей не застыл, не смутился, но опешил. Картина странная, отвратная. Буквально физически можно было почувствовать, как ярость закипала где-то над желудком. Андрей понял. Но не стал вставать перед ним.  — Что случилось? — Татаринович положил руку Диме на затылок. Не притянул к себе и не прижал, как грелку, наоборот, дал пространство, чтобы не оголить углы. Андрей захотел чисто физиологически не видеть, с каким ядерным коктейлем эмоций Мирослав обходит младшего.  Когда Дане плохо — Мирослав рядом. Но когда он проходит мимо, направляясь к причине — становится страшно.  Страшно до витающих в воздухе частичек металлической стружки. Андрей знает эти эмоции прекрасно. Он взял Даню за плечо, сматерился, когда увидел кровь, закричал в душе, когда Дима начал помогать младшему вместе с ним, все ещё щурясь от боли в затылке. Не выбирал себя. Никогда.  — Дань, эй, слышишь? — голос Соколова оказалась буквально баюкающим, это было невероятно. Невероятно точно и поразительно. Держаться в ситуациях разлома — нужно уметь. — Данек? Посмотри на меня, хорошо? У Крышковца в ушах пищало. Он смотрел на кровь, разорванную ладошку, слышал краем уха голос Мирослава за спиной. В глазах темнело кадрами — каждый раз, когда моргал все темнее и темнее. Ноги стали ватными в мгновение. Он безумно глухо слышал, как Андрей окрикивает Мирослава, видел через пелену зернистой темноты, как Дима от нервов закусывает нижнюю губу.  Они волновались все, потому что крик — это знак. Красная тряпка перед разъяренным быком. Слово «марш» после гудка. Причина, по которой их всех могут очень хорошо пригреть по голове воспитатели.  Крик — это следствие. А у следствия всегда есть причины, с которыми никто не хочет разбираться.   — Скажите ему, чтоб не ругался, — промямлил Даня, уже потихоньку обмякая в руках Андрея.  — Дань… Подожди. Стой, молю.  Но Даня не слышал. Только почувствовал напоследок перед тем, как отключиться теплую руку на лопатке. Руку, заляпанную уже чужой кровью.  *** — Я поражен, что они не вышли. — Андрей сидел на Мирославовой кровати, обхватив предплечьями щиколотки. Он изредка откидывал голову назад, когда становилось слишком тяжело в горле и груди одновременно. Он отрицал щипающий нос и уголки глаз, когда понимал, что может не справиться. Сейчас понимание в голове не помещалось.  — Они заняты.  — Но всё же. Во второй комнате пацан с полусломанным носом, у нас Даня без сознания. Так не должно быть.  — Но так уже есть.  — Мирослав, — Андрей закатил глаза. Вытянул ногу, чтобы ткнуть его в бедро, собрал обратно. Плахотя сидел на полу у Даниной кровати в попытках найти себе место, он держал мальчика за руку, второй устало потирая глаза.  — Что? — Перестань отвечать мне так, будто я стена.  — Я не специально.  — Но намеренно.  — Андрей. — звук вышел тихим, но настойчивым. Дима в десятый раз распутывал узелки на бахроме. Глотку щипало от нервов. Ему было хуже всех. — Не донимай его.  — Нет. — качнул головой Мир. — Он прав.  — Мирослав, мы все как на иголках сидим, в твоем тоне нет ничего… — Есть, Дим. — он перебил. — Я погорячился.  — Братан, — Татаринович усмехнулся. — «Погорячился»? Мирослав опустил голову. Поджал губы. Принял, как должное. Кулак все ещё болел самой тупой болью.  — Я не знаю, что на меня нашло. Просто Даня, рука, этот идиотизм… Я до сих пор не нашел оправдания своим действиям.  — Не ищи оправдания там, где их нет. — Дима отозвался ещё тише. — Иногда это может ломать сильнее.  — Меня ничего не ломает.  — Но драться ты пошел.  — Андрей! — Дима второй раз за пять минут шикнул на него. Нервы правда давили на мозги.  — Пошел.  — Очень романтичная драка за любовь. — Татаринович улыбнулся будто сам себе, хотя понимал, что ничего веселого нет. Просто голова соображала дольше эмоций.  — За Даню, — шмыгнул носом Мир.  — Он твоя любовь.  — Любовь. — согласился.  Грозовые тучи все же пришли к ним ближе к ночи. Солнце не успевало прятаться полностью, светильник на столе гладил лица теплым светом, сглаживая острые углы разговора. Дождь бил громко и сильно, но перебивал те мысли, которые не должны быть озвучены. Это успокаивало. Это ставило на место.  Завтра с них спросят про кривой нос Саши и замотанную Данину руку. Они соврут, коллективно отмахнуться на завтраке, но перекись у хозяина дома возьмут. Сенди будет тыкаться в ноги своим длинным носом, рычать на птиц на подоконнике и гавкать на улетевших. В каше снова будут лежать орехи, воспитатели снова будут тыкать Крышковца носом в тарелку, чтобы тот доедал все до конца.  Но пока Даня лежит с открытыми глазами в страхе повернуться к друзьям — мир стоит на месте. Не уходит из под ног и не крутится без них. Стоит. Вместе с ними. Это не плохо, не хорошо, но есть. Есть как и узелки на покрывале Соколова, как и закатанные глаза Андрея, как и синяки на костяшках у Мира, как и широкий рваный порез у Дани на ладошке.  Хочется сказать, что проблемы нематериальны, но Крышковец уже не представляет как завтра будет собирать колосья. Как жизнь будет идти дальше, когда ярость все ещё кипит в теле.  Это будет завтра, с солнцем, с рассветом, птицами и мягким запахом каши с первого этажа.  А пока Мирослав держит его за руку — ему хочется остаться. В мгновении. Ещё, конечно, хочется верить, что острая боль уйдет, что шрам затянется, что он не подхватит какую-нибудь болезнь. Хочется верить.  Верить в то, что единственная соль на ранах будет морской.