Увидеть свободу через галлюцинации.

У счастья нет завтрашнего дня. — Мирослав! — оклик был негромким, но живым. Пропитывающим тело вплоть до клеток теплом и тем самым окрыленным ощущением, когда все держится в руках само по себе. Когда спокойно. Когда сердце не стучит, разбивая ребра. — Мирик! Ты чего стоишь? Даня бежал по горячему песку так легко, словно и вовсе ничего не весил. Песчинки отлетали в стороны и, скорее всего, задевали этим чаек, но что мальчику до чаек, когда перед глазами любовь всей его жизни? В Даниных волосах путался ветер, от влаги каштановые пряди стали пушистыми и совсем чуть-чуть кудрявыми на концах, словно они всеми силами пытались повторить изящные изгибы волн. У него в глазах блестело солнце, в груди — счастье. Счастье, неприкрытое страхом или болью, раскрепощенное, настоящее, самое желанное и дорогое. У него по лодыжкам дорожками стекала соленая вода, оставляя после себя рисунки. Кончики ушей были чуть красными, но уже намазанными кремом, чтобы Данек не мучился от последующего сна на спине. Мирослав втирал этот крем совсем недавно, пальцами заодно массируя голову. Даня почти мурчал, а Дима смеялся в голос, потому что видеть в каждом их взаимодействии эту нежность и привязанность было просто поразительно. Мирославу приходилось неловко улыбаться, опуская голову, потому что Андрей снова шикал на Соколова в такие моменты, ведь послушать лепет Мира о планах ему было очень даже важно. Большая волна разбилась о острые камни в паре метров от них, Дима в воде восторженно вскрикнул, брызги долетели и до них свежестью, словно пыльцой по весне. Даня заулыбался сильнее, прищурил глаз. И волосы его повторили за волной. Крышковец был перед ним, как на ладони. Его можно было прочитать, как книжку. Такое бывает очень редко. Мирослав повернул к нему голову, улыбнулся настолько нежно, что у самого заныло сердце. У него не дрожали в натяжении губы, не ломались от усталости напряженные плечи и взгляд, который раньше мог держать капли дождя в воздухе от вечного контроля, сейчас только расплывался в этом моменте, как нуга. Это было похоже на сказку. На то, что стремится испытать каждый. Мирослав улыбнулся шире. — Пойдем! — Даня добежал до него еле-еле, ногами все также тонул в песке, но улыбался до ушей. Так широко и так тихо одновременно, даря эту улыбку исключительно Мирославу. В его глазах снова заблестело солнце, но в миг, когда блики пропали из-за пышного облака, затмившего лучи, Мир увидел в этих глазах свое отражение. Не серое, не собранное из осколков, а настоящее. Такое, о котором ему рассказывал Андрей в дождливые, накидывающие тоски вечера, когда он клялся и обещал всем, что у него было и есть, что увезет их оттуда. Что они узнают, что такое свобода не просто как слово, а значение. Как отпечаток на ладони. Как жизнь. И Татаринович сдержал свое обещание. Сдержал их всех вместе, собрал каждого по-новому и теперь, когда жизнь перестала убегать от них — он смеется. Держит Диму за руку и параллельно забрызгивает его водой. Его смех бьет по ушам, но теперь не больно. Теперь все на своих местах. И Даня, смотрящий на него так, что где-то под желудком сжимается что-то посерьезнее чувств, тоже на своем месте. За его спиной шумело море. Волны бились друг о друга так рассыпчато и циклично, что звук с каждой минутой только баюкал, выбивая все возможное из головы. Мирослав не мог думать о боли и страхе, когда море пело ему на ухо колыбельные. Мирослав не мог думать о боли и страхе, когда Даня смотрит на него так. Чайки над ними летят медленно, неспешно — они тоже никуда не торопятся. Не торопятся жить, дышать, наслаждаться. Они просто плывут по течению. Только чайкам — ветер, а парням — жизнь. Сейчас каждый звук кажется дополнением к уже идеальному. И Мирослав просто хочет верить, что это не сон. В воздухе запахло гранатом и миндалем одновременно, Мирик прикрыл глаза на мгновение. Потом открыл. И мир никуда не делся. — Я задумался. — врет, но улыбается. Сейчас от этих слов ничего не меняется, только счастье поднимается на одну графу выше. — Врешь! — Даня хватает его за локоть, прижимаясь ближе. Он светится. Светится, хлеще прибрежного солнца, хлеще блестящих бликов в воде. — Чуть-чуть. — Пошли ко всем! Там Андрей сейчас Диму утопит! Ему нужна наша помощь! — Дань… — … А ещё щас закат красивый будет! Андрей же нарисует нас потом! Блин, Мирослав, пошли быстрее! — Да-ань. — он позвал настойчивее, перехватывая чужую ладошку. — Ну что? Мирослав улыбнулся чуть шире. Положил вторую руку ему на щеку. Большой палец слишком аккуратно и словно так и нужно было лег на глубокий шрамик. Данил затушился в мгновение. Убрал руку с локтя и положил сверху чужой ладошки. Пальцы сжались сильнее. — М? — звук вышел каким-то слишком жалобным, но он не испугался. Только наоборот шагнул ближе. Непроизвольно и медленно, но шагнул. — Ты красивый, — Мир ткнулся своим лбом в чужой, оставаясь в этой позе. Даня прикрыл глаза, полной грудью вдыхая соленый запах берега. Легкие почти разорвало от того, насколько ему сейчас было хорошо. — Такой счастливый. Тебе идет улыбка. — Ты так уже говорил. — И что? — Ничего, — он улыбнулся. — Ты тоже красивый. Красивее всего этого вида. Красивее моря. — Прям уж красивее моря? — Конечно, — младший отстранился от чужого лба только на секунду, чтобы посмотреть в глаза. Мирослав не открывал их дольше обычного, словно старался запомнить этот момент всем еще живым подсознанием. Когда он поднял веки, в его глазах засверкали солнечные лучи. — Конечно, Мир. Плахотя наклонился к нему, оставляя поцелуй на краешке губ, рукой все ещё поглаживая щеку. Мягкости в этих жестах было больше, чем во всех пышных облаках над морем вместе взятых. Мирослав сделал это неожиданно трепетно. Даня улыбнулся. Теплый южный бриз прошелся по стопам снова. Мирослав улыбнулся в ответ. — Пошли. — кивнул старший, заправляя пальцами чужие волосы за уши. — Дурак, — Даня мельком коснулся губами его щеки, с характерным звуком целуя снова и снова. Потом посмотрел в глаза ещё раз, улыбнулся нежностью светящемуся янтарю и во взгляде его читалась только одна фраза: — «я всегда рядом». — Пошли. Это было невыносимо. Невыносимо сердечно и глубоко. У Мирослава волосы на затылке все ещё стояли дыбом от осознания. — Ну вы долго!? — запищал Дима, выползая на берег из воды. Он лег на мокрый песок, оставаясь ногами в воде, просто потому что силы иссякли. Одна прядка из его прически выбилась и сейчас слишком элегантно лежала посередине лба, напоминая полумесяц. Даня посмотрел на него безумно улыбчиво. — Еще минута и он меня точно утопил бы! Андрей рядом засмеялся. Он черпнул теплой воды в руки и забрызгал Соколова вновь, только сильнее смеясь на чужие возражения. — Могли целоваться и подольше. — он поднял брови и только ярче заулыбался, метая взгляд от Дани к Мире. — Тогда Дима бы точно с тобой загнулся, — залепетал младший, все же прижимаясь ближе к Мирославу. — Да со мной загнешься… — Вообще-то да! Смех всех четверых уплыл вместе с ветром также тихо и правильно, как и очередная маленькая волна разбилась у Диминых колен. Солнце грело лучами и душевностью момента, в футболках было чуть ли не жарко. Теплая палитра растеклась на широкой спине Андрея слишком хорошо и правильно, не заметить, как Дима залипает на эти сильные и широкие изгибы было просто невозможно. Мирослав хихикнул. Кожа у Татариновича и вправду казалась медовой, непомерно гладкой и нагретой этим заходящим вечерним солнцем. — В воду пошли, — Даня тыкнул старшего в бок локтем, снимая футболку через голову. Мирослав секунду потупил взглядом в пол, туда, где его ноги постепенно тонули в светлом песке. Андрей заметил, но не насторожился, не напрягся, только прочнее расплылся в улыбке, подавая Диме руку. Мирослав снял футболку медленно, будто чего-то боялся. Будто его что-то зацепило и держит за грудки, не давая расслабиться. Но он сам выдохнул громче, чем хотел. И отпустил то, чего не существует. Потому что сейчас он счастлив. И ничего ему мешать не будет. — Мир? — Да? — Че завис? Плахотя посмотрел ему в глаза. Прищурился, потом поморщился из-за цепляющего плечи солнца. Улыбнулся краешком губ. — Кто последний в воду — тот лох. Он сорвался с места быстрее Дани, добежал до воды и ткнул плечом Андрея. Случайно, легонько, но Татаринович успел толкнуть его раскрытой ладонью так, чтобы Мир тут же оказался с головой под водой. Даня забежал последним, прыгая почти звездой рядом со старшим. — Идиоты, — улыбнулся Дима, ладошками цепляясь за плечи Андрея, потому что они были уже дальше берега. — Твои друзья. — И твои тоже. — он положил голову виском на чужую спину, иногда щурясь из-за брызг. Даня плавал пусть и плохо, но бесконечно живо. — Мирослав! — он закричал сквозь смех, барахтаясь в синеве морской воды. Старший вынырнул чуть позже, покрутил головой так сильно, что брызги от смоляных волос задели каждого. Его кудри сейчас совсем взъерошились, явно побеждая воду в этой немой битве. Он сразу же подхватил младшего под руки, забывая о том, что соленая вода может печь глаза, но Даню из воды вытащить было важнее. Важнее каждого звука и ощущения здесь. — Идиот! — Мирослав притянул его к себе одной рукой, обнимая поперек всей спины, а второй начал аккуратно, словно притрагиваясь к сахарной вате, грозящейся вот-вот расплавиться в его теплых руках, убирать мокрые прядки с лица. — Куда так глубоко? — Да я случайно, — улыбнулся. — А за случайно знаешь шо бывает? — Ну удиви. — Бьют отчаянно! Смех разбился вместе с волной. Разбилось и солнце на закате. В миг все стало до тошноты серым. Он расстегнул ремень слишком громко, бляха ударилась об ногу и затрещала в маленьком помещении. Он вытянул его из брюк с силой, кончик звонко ударился о кожу и щелкнул. Кожа на спине покрылась мурашками. В горле в мгновение стало сухо, а тревога, смешанная и взболтанная с убийственным страхом только поднялась к корню языка, выбивая изо рта сдавленные выдохи. Ещё чуть-чуть и кровь забулькает в самом горле. — Нет… — голос раздался тише привычного. Он был почти неслышным, но искренним. Искренним до слез. — Нет, пожалуйста. — Ты слишком много разговариваешь. — в голосе рокотал металл. Самая настоящая сталь. Бетон под ладонями оказался до безумного холодным. Затылок ударился о стену и отозвался глухой болью. В ушах запищало так, что мальчик зажмурился. — Нет, ну… Ну, пожалуйста. Выпустите меня… Пожалуйста… — Я уже всё сказал. Кожа снова щелкнула. На этот раз он сделал это специально, чтобы запугать, чтобы загнать в угол до конца. Вокруг словно испарился кислород и осталось только тяжелое озоновое облако, наседающее на плечи и готовое подорвать тут все, только чиркни спичкой. Первый удар пришелся по рукам. Крик отразился от стен, ударил по ушам сильнее обычного, мужчина поморщился и тут же ударил второй раз. Крик раздался снова и он ударил ещё, и ещё. Пока мальчик не затих. — Будешь кричать — будет хуже. Странно, что ты не понял это с первого раза. О каком первом разе могла идти речь, если мальчик здесь оказался впервые? О каком первом разе могла идти речь, если всё, что он сейчас испытывает — это боль? Щелчок. Удар. Звон. Снова. Удар. Звон. Щелчок. В ушах загремело до такой степени сильно, что мальчик закрыл уши ладошками. Снова. Он подскочил в кровати резко, но не поднялся. Просто на мгновение взорвался и тут же, словно волной пыли осел обратно на кровать. На спине вдоль всего позвоночника прошлась дрожь, за ней мурашки, а после — удушающий, ломающий дыхание и заставляющий мир перед глазами чернеть страх. Он задышал резко, неглубоко. Вдохи прерывались, выдохи давались через раз. Разум затмил ужас. Это было почти солнечным затмением. Настолько же завораживающим и устрашающим одновременно. Мальчик схватился тонкой ладошкой за футболку около сердце, сжал, что есть силы, пытаясь успокоиться самого себя. Сердце билось в ушах, висках, горле и груди одновременно. Вопрос, почему ребра все ещё не потрескались от этого стука так и остался закрытым и скрытым от мыслей. В глазах стало мутно. Не так, как бывает после пробуждения, а странно. Словно плыла не картинка перед глазами, а весь мир в принципе. У него закружилась голова и от бешеного пульса уже начинали трещать виски. Он задыхался и бился будто птица в клетке о стенки собственного страха. — Боже… — он сел в кровати резко, доски скрипнули громко, четко, противно. Он зажмурился. Зажмурился что есть силы. До такой степени сильно, что глаза заболели. Он открыл их снова. Картинка: размытая, бледная, сухая, стала меняться и меняться в корне. Мир поплыл снова. И снова. И снова. Пока все не стало прежним — холод бетона, пустота глухой комнаты и скрип ремня. Все того же, мать его, ремня. Мальчик вздрогнул, всхлипнул. Подтянул колени к себе в секунду, обхватил их руками так сильно и крепко, словно это могло спасти его от любой опасности. Словно это движение сделает его невидимым, прозрачным, пустым. Он не видел человека перед собой. Но слышал лязг бляхи и хруст кожи. Сердце, кажется, встало. Он всхлипнул ещё раз. Ещё. И ещё. Изо рта вырвался почти детский тихий, безумно тихий голос. Он заскулил тише воздуха, закрыл раскрытыми ладошками глаза, потом уши, потом снова глаза. Все его движения были рваными, жесткими, по-детски наивными. Он задрожал. Но сердце дрожало сильнее. Грубее. — Я говорил тебе. Мальчик дрогнул. Прижался вплотную к стене позади. Закрыл уши так сильно, что случайно вырвал себе пару тонких прядок волос пальцами и расцарапал кожу над ушами. Сердце забилось уже на корне языка. Ему стало тошно. Тошно до боли. Желудок свело узлом страха. Страх связал его. — Говорил, что тебе нужно заткнуться. — ремень снова щелкнул. Он делал это специально. Снова. — Но ты, видимо, опять не хочешь слушать. — Я ничего не сделал. — его голос разрезал воздух между ними. Это был почти неслышный, абсолютно слабый звук. Он сказал это одними губами, но когда в подвале звенит только металл бляхи и чужое слишком размеренное и спокойное дыхание — звук может ломать стены. Пусть и невидимые. — Ты споришь? — Я… — он вдохнул глубже, открыл глаза. Все было таким же мутным, только силуэт перед ним становился яснее. Мальчик проморгался, убрал ладошки от ушей и положил руки совсем ослабшими на бетон, полностью смиряясь. С его лица на мгновение пропал дикий страх, заменяясь секундный замешательством. Он посмотрел на силуэт снова. Нахмурил брови. — … Я не помню. — Что? — Не помню, почему я здесь. Мужчина перед ним усмехнулся. Сел на корточки. — Напомнить? И снова. Этот звук, обжигающие удары, красные предплечья, нескончаемые слезы, которые сохли на бледных щеках. Удар. Щелчок. Боль сквозь все тело. Удар. Щелчок. Лязг. Снова. Потом голос: — Дань. — он ударился о перепонки одновременно со лбом о пол. Он вытянул шею, глотая воздух, пока возможно. Похож на рыбу. Похож на смертника. Картина жалкая и безобразная до страшного. Но кто спрашивает. Собственное имя ударило сильнее, чем все удары до. — Дань, пожалуйста. Мальчик закрыл уши. Зажмурился. Руки почти не слушались и работали исключительно на упорстве. На боку было лежать больно и холодно. Ледяной бетон лез морозью под кожу, мышцы, ребра. Синяки вперемешку с гематомами отзывались гулкой и резкой болью по всему телу, только вот сил что-то с этим сделать не было. Он хотел заплакать. Захотел закричать, что есть мочи. Сбежать отсюда и никогда больше не оглядываться. Но смог только сильнее прижаться к бетону, потому что его холод — это единственное, что не давало закрыть глаза раз и навсегда. — Дань, открой глаза. — голос подобрался ещё ближе, кажется, звучал почти у затылка. Мальчик начал мотать головой истерично, надрывно, сильнее отбивая себе лоб и виски. Он сжался. И сжался до размеров крошки — Пожалуйста, Данек. Прошу, слышишь? Дань, ты слышишь? Эй, ну… Ну, пожалуйста. Скажи, что слышишь, Даня… Он открыл глаза снова. Только теперь не было бетона, не было бликов ремня, не было скрипа кожи, тяжелых шагов мужчины. Не было подвала, пыли, боли, синяков. Только вот страх остался. И это страх сейчас бил под дых, выбивая не только воздух, но и все разумное из него. Его словно вырвало из того кошмара, который только что творился перед глазами, творился… С ним. Даня задрожал. — Дань? Эй-эй… Этот голос он знает. Знает эту интонацию, этот неслышный и незаметный, но безобразно яркий надлом где-то глубоко, знает, что именно так и звучит безопасность. Он повернулся резко, сердце все ещё дребезжало, а голова лопалась от мыслей, но только теперь перед ним был не Дьявол с кожаным кнутом в руке, а Мирослав. Его Мирослав. Живой, теплый, настоящий. Он держал Даню за плечи так сильно и крепко, что, наверное, останутся следы. Его глаз в ночи было почти не видно, но ту тревогу, которая плескалась в них, как рыба в озере — Даня заметил. Заметил и дрожащий кадык, и искусанные губы, и Андрея с кружкой воды за его спиной. Заметил Диму, сидящего в своей кровати и нервно заплетающего на хромке пледа узелки. Заметил, как мир вокруг шевелился сам по себе, по своему желанию, а вот дрожь точно не была его прихотью. Мирослав понял, что мальчик пришел в себя быстрее кого-либо. Он не стал говорить ничего, просто нежно, до безумия медленно убрал чужие ладони от ушей, с грустью проводил взглядом падающие на постель клочки мускатных волос, потом снова поднял глаза. На Даниных руках остались отпечатками тепла его прикосновения. В груди что-то встревоженно сдвинулось. Мирослав сжал его ладони в своих крепче, поджал губы и точно также неспешно и аккуратно снова положил руки на чужие плечи. В каждом движении было внимательности больше, чем в любой научной статье. Это было абсолютно завораживающе. — Ты здесь? Даня моргнул. Прикрыл глаза. Не услышал ни скрежет, ни скрип, ни тяжелое дыхание. Дрожь все ещё не уходила и мешала нормально сидеть, его почти мотало на месте, руки, сжавшие одеяло, не были лучше. Он открыл глаза. И только сейчас понял, что находится в реальности. Кивок. Короткий и сложный, но кивок. Мирослав выдохнул слишком громко, опустил голову, только на миг позволил себе проломиться. Он прижал его к себе настолько крепко, что Даня не сразу вспомнил как дышать. А потом вжался в него, как тонущий в спасательный круг. Мирослав резко выдохнул, запутал руку в волосах на чужом затылке, второй сжал бок, перегибая рукой через всю спину. Даня вцепился в его плечи. И заплакал. Тихо, бессвязно, устало. Уткнулся носом в чужое плечо, стянул футболку на плечах, расплылся в этой железной хватке. Он почувствовал, как кто-то гладит его по макушке. Наверное, Андрей. Он поставил кружку на тумбочку, вода чуть-чуть качнулась, пролилась, оставила после себя мокрый кружок на дереве, но сейчас было всё равно. Сейчас Даня учился заново дышать. А Мирослав — жить. — Я опять был там, — завыл младший, крошась в чужих руках. Дима соврет, если скажет, что у него в этот момент не заболело сердце. Он начинал уже распускать все свои узелки, потому что бедный плед оказался ими полностью прошит. Андрей обернулся к нему, медленно моргнул. Потом широко поддерживающие погладил Мира по спине и встал, подходя ближе. Он запустил пятерню в Димины мягкие волосы, причесал на бок, как тогда, когда они познакомились. С сейчашних шторок он смеялся до сих пор. Наклонился, поцеловал в нос, сел рядом. Рука опустилась на щеку, сердце — к селезенке. — Он бил. Бил ремнем. — Мирослав не стал его затыкать, позволил вылиться всему, что и так текло через край. — Но нет, нет… Мы были на море. И вот сейчас Плахотя зажмурился до разноцветных пятен перед глазами. Сердце пропустило удар. И воздух в комнате будто остановился. Даня расслабился на мгновение в его руках, вспоминая хорошую часть сна, открыл глаза. Продолжил. — Мы купались… Все вчетвером. Андрей брызгал в Диму водой, ты, Мир, — он похлопал его по груди. — Очень долго снимал футболку. Потом начал бежать в воду и оставил меня лохом. Дима улыбнулся на своей кровати. Захотелось рыдать. До такой степени это было точно в сердце для всех. Андрей притянул его в себе ближе, укладывая голову на узкое плечо. — Потом Андрей позвал нас всех в воду. Я нырнул слишком глубоко и ты начал меня вытаскивать. — он затих. Затихло и дыхание в комнате. Мирослав через Данину спину посмотрел на друзей. То ли искал поддержку. Немую. Или просто что-то, что не позволит ему сейчас разлететься на хлопья. — А потом все растворилось. Даня снова сжался всем телом. Мирослав обнял крепче. Вдохнул. — Можешь дальше не рассказывать. Все хорошо, Дань. Тебе снова почудилось. — Угу, — он легонько мотнул головой, всхлипывая. — Хочешь воды? — каждое его слово было аккуратнее другого. Мирослав был настолько нежен, что можно было раздавить пальцем и не потрудиться. — Да. Мирослав развернулся настолько, насколько позволяла поза. Даня хотел облегчить этот просто жест, но понял, если сейчас отпустит, то больше не сможет собраться вновь никогда. Поэтому остался. Остался так близко. Он взял кружку одной рукой, выпил все залпом. Дышать стало легче. Думать, наверное, нет. Он отдал ее обратно. Лег головой на чужую грудь. Чтобы лечь в кровать словно нужно было разрешение. То разрешение, которого ещё никто не давал, поэтому Мир сидел, обнимая его за спину. — Тебе приснилось море? — Ага. Потом я проснулся. Раз открыл глаза, два. И… — Не говори, — он положил ладошку на чужую макушку. — Я понимаю. Стало тихо. Потом зашуршала ткань — Дима лег в постели. Андрей поцеловал его в лоб, что-то безумно неразборчиво пробормотал на ухо и ушел на свою кровать, ещё не ложась, но расслабляясь. — Я хочу спать. — честно признался младший. — Хочу нормально. Не как в этот раз. — Хорошо. Мирославу пришлось оторвать его от себя, как липучку. Он заглянул в чужие глаза, удивился, улыбнулся — в них дребезжала жизнь. Поразительно, но факт. Даня был наполнен ею и желанием продолжать ее как можно дольше. Даня хотел жить. Он мечтал об этом. Мир заправил его волосы за уши, подтянул растянутый ворот футболки обратно к шее, ещё раз машинально погладил по голове. Он лег первым, призывая к себе. Сегодня Даня один спать больше не будет. Крышковец вжался в него, как в надежду. Носом так глубоко и близко в шею, что дышать было трудно. Что сердце разрывалось не только от чувств, но и от недостатка кислорода. Чувства больше не казались пустым, мокрым и совершенно глупым пятном на сердце — они душили с силой ливней в июле. То, что было убито и растоптано годами сейчас вырывалось из Крышковца все предрассудки и здравые мысли. Он делал так, как пело сердце. А у него связки сорваны ещё лет десять назад. Мирослав заторможенно похлопал его по спине — совсем легонько, почти невесомо, а потом, спустя невероятно долгие пару секунд — вжался сильнее раза в два. Просто сгреб мальчика в своих руках, просто не позволил миру прикасаться к нему. Словно даже кислород стал шипастым и обжигающе душащим, сжимающим горло у кадыка и недающим существовать как человек. Поэтому Мирослав держал. Держал крепче страха. — Спи. — шепот старшего задел затылок и место за ухом. В моменте материальное перестало существовать для Дани. — Мне кажется, я умираю. — Крышковец сжал ладошку на чужом плече сильнее, по-настоящему боясь раствориться в пространстве. — В последнее время слишком много. — Тебе кажется… — Мирослав выдохнул громче привычного. Закрыл глаза. Прижался губами к чужому лбу. — Даже если мысли звучат громче реальности. — Ну а если нет? — Даня оторвался от него на долю секунды, только чтобы встретиться глазами. Чтобы не забыть как дышать. — Если я однажду не смогу отличить реальность от галлюцинации? — Значит я буду рядом. — Даже когда темно? — Особенно, когда темно. А чайки всё пели. Кричали, перебивали друг друга. Волны бились о берег, солнце также засвечивало стекла. Бриз гладил ноги, реальность наступала на горло. Сил плакать не было. Был только Мирослав рядом. Только его теплая кожа и слепая уверенность в том, что они смогу выбраться. Выбраться оттуда, откуда выхода нет.

***

Солнце пробилось сквозь шторы. День только расцветал в своем тепле, июнь пусть и был в дождливые и поздние вечера ледяным, когда сумерки отступали — он грел настолько стильно, насколько мог. Из открытого настежь окна слышался смех. Это Даня с Димой пошли в амбар разбирать семена по ящикам. Они всегда смеялись. Очень часто. — Мирик, — Андрей появился рядом не неожиданно, но неловко. Он широко погладил его по голове, сжимая совсем немного в руке отросшие кудри. — Ты спал? — Спал. — слова — лед. Целый гигантский и заледеневший годы назад айсберг. — Оно и видно. — Татаринович сел рядом с ним на пол, рассматривая таблетки в чужих руках. Они чуть-чуть тряслись. Тряслось и сердце русого. — Не можешь отпустить ночь? — Андрей положил голову на чужое острое плечо, прикрывая глаза. И в этом привычном жесте было столько немой поддержки, что не хватило бы и целого склада, чтобы ее уместить. — Да как отпустить… — Мир обернулся на дверь, словно в ярой надежде, что Даня придет. Даня с Димой. В безопасности. Под защитой. С Даней все хорошо. — … Когда он… умирает. Крик раздался не яркий, но резкий. Мирослав не помнит, когда в последний раз так быстро бегал.