Щепки

Уехал до рассвета, не сказал никому. Даже Пирсону не бросил свое обычное: «За мясом» — оседлал Монарда, наспех закинув седельные сумки. Ленни в патруле дремал, привалившись плечом к дереву, проснулся от звуков, но, увидев знакомое лицо, только махнул рукой: «Удачи в пути». Артур махнул в ответ, пряча глаза под шляпой. Дорога в горы тянулась извилистой линией, деревья мелькали по сторонам, и Монард чувствовал нетерпение, не жалея мышц. Этьена нашел по затесам у ручья, того самого, где они столкнулись лбами за убитого оленя. Он стоял на коленях и мыл руки, закатав рукава. К валуну прислонил Личфилд, на поясе блестели новые ножны с клеймом: заводская работа. Солнце золотило ему волосы, ветер наполнял рукава, и Артур замер, не решаясь вторгнуться в пространство. Мог бы шагнуть назад. Скрыться за стволами, где лес проглотит звуки, а Монард увезет вниз. Не сделал. Присутствие выдала Лейцо: подняла голову, раздула ноздри, чуя знакомый запах, торопливо переступила на привязи. Этьен обернулся. Моргнул, фокусируя взгляд, и память отпечатала момент: губы тронуло улыбкой. Радостью, настоящей и непрошенной, которую не успели спрятать. — Рано ты, — он выпрямился, лицо разгладилось. — Завтра у меня… важное дело. Не смогу приехать какое-то время. — Опасное? Артур медлил. Мог сказать: «Нет», и никто бы не вытащил правду, но не стал. — Может быть. Этьен смотрел тем внимательным взглядом, выученным наизусть: оттенок, тень, движение зрачков за ресницами. По Монарду, к пустому крупу и винтовке в чехле. Обтер руки о штаны. Ручей журчал, где-то пронзительно кричала сойка. Облака накрыли поляну, и на секунду стало холодно. — Я собирался пройти выше, — кивнул в сторону тропы между валунами. — Два дня назад видел следы кабана. Крупный самец, хромает на заднюю, скорее всего, старая рана. — Значит, нагоним. Воздух менялся с высотой. Внизу стелился зной, от которого пот катился по спине, въедаясь в ворот. Здесь тянуло смолой, поэтому легкие наконец раскрылись полностью. Мысленно Артур считал вдохи без тяжести, которая садилась на грудь смрадом горящих полей и сыростью болот. У поваленной сосны остановились. Этьен присел, тронул землю — глубокую борозду в палой хвое. Заднее копыто скосило влево. — След свежий, — провел пальцем по краю отпечатка. — Кабан шел к воде. — Откуда знаешь? — Хвоя, — поднял иголку, показывая срез, влажный изнутри. — Если бы раньше, подсохла бы до сердцевины. Через час вышли на прогалину, где подлесок стоял по пояс. Этьен лег за камнем, потянул вниз за рукав. Кабан топтался у валежника, вынюхивал корни, отгоняя хвостом мошкару. Левая нога подрагивала, поджатая на весу, бок белел шрамом от когтей. Кабан подпрыгивал на шаг, скрывая морду в высокой траве. — Сорок ярдов, — прошептал Артур. — Могу снять отсюда. — Ветер еще не сменился, — шепнул Этьен на ухо и потянул носом воздух. — Если выстрелишь сейчас, он может рвануться и уйти в чащу. Подождем. Артур опустил винтовку. Устроил локти, стараясь не шуметь, приподнял поля шляпы: в лесу всегда мешалась. Ожидание растягивалось секундами без счета, какие бывали в лагерном дозоре, когда они еще жили, а не бежали, вздрагивая от каждого шороха. Этьен лежал рядом, уложив подбородок на скрещенных руках. Смотрел на кабана — один зверь на другого. Морда показалась за травой. Двинулся бурый бок. Этьен вытянул стрелу из колчана, примеряясь к дистанции: пальцы легли на хвостовик, тетива плавно натянулась к скуле, задерживаясь на выдохе. Далеко. Кабан поднял голову, повел ухом. Ветер сменился. Секунда, в которую Артур потянулся к винтовке, тетива завибрировала, и стрела вошла кабану под лопатку. Он шагнул и тяжело завалился в траву. Разделали быстро, не притираясь локтями: каждый знал, за что схватиться. Заднюю часть и ребра Этьен завернул в шкуру, перетянув ремнями. Лопатки и ноги обвязали веревкой по суставам и закинули на Монарда — Пирсону хватит не спрашивать, куда уезжал. — Тебе… пора? — спросил Этьен, когда они спускались назад, к ручью. Он шел впереди, и лица было не рассмотреть, но Артур слышал, как сел в конце голос. — Пока нет. Покажи мне еще что-нибудь. И Этьен повел, сворачивая вправо, где росли молодые кедры, а кусты черники клонились ветками до земли. Здесь не было тропы, но деревья стояли с зазорами, а трава еще не успела дойти до пояса. Артур набрал ягод, разжевал на ходу: вязко и сладко. Пригнул голову, где ветви смыкались плотнее. Минут через пятнадцать вышли к озеру: маленькому, круглому, спрятанному в чаше между скал. Прозрачная вода стояла недвижно, и дно просматривалось галькой с пятнами светлого песка. Сели у берега, на гладкие камни, нагретые солнцем. Артур снял сапоги, закатал штаны, опустил ноги и зашипел: вода вцепилась в лодыжки холодом ледников, пробирая до каждой косточки. Рядом Этьен окунул босые пятки и не вздрогнул. — Дед привел меня сюда, когда мне было семь, — зачерпнул воду, подержал в ладонях. — Сказал: «Приходи, если станет плохо, и вода примет все, что лежит на душе». — И ты приходишь? — Бывает. — Часто? Беглый взгляд, ответ без слов. Лошади погрузили морды у берега, раздули ноздрями пузыри. Рябь раскачивала отражение гор в снежных шапках. Артур нагнулся. Провел пальцами, выждал. Вода разгладилась, показывая обветренное лицо, неровный загар, щетину, губы в пленках. От южного воздуха они трескались и лицо постоянно чесалось, покрытое слоем красной пыли. Смахнул отражение. Снял шляпу. Ветер зализывал царапины, солнце грело затылок, и молчание ложилось по сердцу прохладой. Зачерпнуть бы ее и унести в ладонях. Этьен рассматривал дно, затем отряхнул ноги, разгреб камни и лег сверху, заложив руки за голову. — В детстве я часто бывал здесь, когда с местными не ладилось, — заговорил, глядя в безоблачное небо. — Потом стал уходить в лес с ночевкой, и место почти забылось. А теперь вспомнил. Артур подтянул ноги, давая коже просохнуть. Хотел что-то сказать, но подходящего не нашлось, а благодарности показалось мало. «Теперь вспомнил». Теперь. Слово теплело под ребрами, как радость от встречи, пойманная случайно у ручья. Бессвязная, может, но сейчас ее хватало, и плечи расслабились, отпуская все, что привез с собой. Карандаш сам сел в руку. Артур не думал, что рисует: линию подбородка, выступ кадыка, ключицы, там, где рубашка расходилась от ворота, расстегнутый жилет. Закрытые веки. Рука торопилась, пока Этьен лежал неподвижно, и солнце плавно катилось к линии горизонта, дробя свет на воде. Он повернул голову. Покосился на страницу, приподнимаясь на локтях. Грифель замер. — Не двигайся, — вырвалось глуше, чем хотел. — Не буду. Последние штрихи под нижней губой, где кожа розовела цветом, тень у крыльев носа. Артур закрыл дневник. Из-под ресниц Этьен смотрел на него, на потертую обложку, пальцы в графитовой пыли. Затем прищурился, замечая что-то за спиной. Там покачивались травы. Встал, прошелся вдоль берега, оставляя мокрые следы на камнях. Сорвал что-то у земли. Когда сел обратно, в руке держал пучок с розовыми цветами: лепестки загибались к стеблю, словно бутоны вывернули наизнанку. — Смотри, — он оторвал несколько листьев, растер в пальцах. — Не помню, чтобы она росла здесь. Воздух наполнило терпкой горечью, резкой и чистой, будто свежую цедру подкоптили над огнем. В висках заломило. Знакомое. Новое. Так пахло у костра, в одну из первых встреч, где Этьен сушил травы и незнакомые запахи впитывались в складки ткани. — Что это? — Монарда, — он повертел цветок, стряхивая частицы пыльцы на колени. — Помогает от ожогов, давно ее не видел. Возьми, если хочешь. Артур потянулся и взял. Не пучок — ладонь. Пригладил от ребра к середине, по тыльной стороне, по линиям на коже и тонким шрамам. Пальцы задержались. Коснулись стеблей. Забрали ощущение, одно на двоих. — Спасибо. В раскрытой руке дрожали бутоны. Ветер шевелил озеро, и запах кружил голову пышным травяным медом, разлитым между ними до густоты. — Будь осторожен, — сказал Этьен серьезно, пока жест не распался. Пока Артур не забрал пучок, пряча в сумку, потому что дольше держать не мог. — Буду. — Врешь. — Может, и вру, — усмехнулся, не привыкший, что Этьен знал его лучше, чем имел право за месяцы и горстку встреч, из которых разговоров едва бы набралось на парочку. — Но я вернусь. — Ты всегда так говоришь. — И всегда возвращаюсь. Есть к кому. Сказал и не пожалел — отдал озеру, спрятанному среди скал, где не увидит чужой глаз и не дотянется рука. Артур слышал, как в тишине колотится сердце, как ветер кусает голые ноги, но время не текло — замерло, неподвластное ничему из вне. Этьен смотрел на него, и в радужках отражались горы.

***

Встреча с Кольмом была ловушкой. Конфетой, которая дурно пахла, но Мика убедил Датча попробовать, положив лезвие под язык. Артуру оставалось только сыграть свою роль. Глядя в прицел, он чувствовал: что-то не так. Напряжение текло от плеча к плечу, сводило, как в худшие дни — плохие дни. А потом в глазах потемнело. Мир смазало, закрутило как отбитые кишки, куда летели удары. Все смешалось в кашу из боли и смешков. Кто-то плюнул ему в лицо, но лица Артур не рассмотрел. Повис безвольно на чужой лошади. Ни вдохнуть, ни дернуться. Легкие слиплись, и небо вращалось в просвете ресниц. Очнулся вверх ногами в каком-то подвале и тот узнал лишь по каменной кладке. В нос текла еще теплая кровь. Дерьмо. Простреленное плечо горело. Откуда-то снаружи пробивались звуки: хохот, ругань, голоса. Сил хватило раскачаться, но руки не слушались, и голова разбухала от тяжести. Сперва надеялся на себя, потом на случай. После визита Кольма не надеялся ни на что. Жизнь трепыхалась пламенем единственной свечки. С третьего раза пальцы поймали напильник. Артур не думал. Шевелился, действовал, стиснул зубы. Когда металл вошел в рану, зрение полоснуло вспышкой. На стол упала дробина. Артур тоже, почти. Стремление держалось на краю сознания, где больше не держалось ничего. Он выбрался. Дошел, дополз, нащупал поводья. Повис на Монарде, цепляясь целой рукой за бок, нашептывая бессвязно путь. Быстрее, дальше, плевать куда. Под щекой ходило шершавое, пока разум крутил единственную мысль на повторе: я обещал вернуться.

***

Два дня провел в бреду, где боль накатывала приливами и под веками расцветали яркие пятна. Костлявое лицо Кольма. Вкус железа и земли на зубах. Гримшо приходила к нему: поила бульоном, перевязывала, меняла компрессы, задерживая сухую ладонь на щеке. В ее вздохах слышалось почти злое: «Дурные мужики опять лезут под пули». Может, приходил кто-то еще. Иногда Артур просыпался посреди ночи насквозь мокрый, не зная, сколько прошло времени, и, казалось, кости росли, разрывая плечо изнутри. — Лежи, — сказала Гримшо, ставя возле кровати тарелку супа, когда Артур смог сидеть и держать ложку здоровой рукой. — Неделю минимум, тебе нужен покой. — Ладно. — Не «ладно», а лежи, Артур Морган. Если швы разойдутся, зашью так, что зад подтирать не сможешь. Он хмыкнул. Лежал. День. Два. Плечо жгло и дергало на каждый вдох, но зрение перестало мазать, и потолок не путался с полом. На третий день начал сходить с ума от неподвижности. Спал урывками. Когда просыпался — жалел. Смотрел в дырку брезента, и не мог… никуда. Оставалось только слушать, как Датч обсуждает с Микой ограбление Брейтуэйтов, Молли плачет, Ленни колет дрова, Джек спрашивает Эбигейл, почему дядя Артур не выходит на улицу. Эбигейл отвечает: дядя Артур болеет, не мешай. «Болеет». Артур усмехнулся, и бок отозвался резью. Не болеет — ранен. Потому что полез в ловушку, о которой знал заранее. Лежа на койке с деревянным соколом в руке — он держал его часто, не замечая, как крутил в пальцах, — Артур думал о словах Кольма, о пинкертонах и дерьме, в котором они вязли, как заблудшая скотина в болоте. Резные крылья царапали. Утром пришел Хозия. Сел на ящик у койки, окинул мрачным взглядом, в котором Артур прочел вину и извинения. — Как ты? — Терпимо. — Гримшо говорит, тебе нельзя в седло. — Ага, и ссать не в банку. Перестраховывается. — Правильно делает, она единственный здравомыслящий человек в этом лагере. Артур запоздало кивнул, но спорить не стал, берег силы — все как доктор прописал. Молчание затягивалось. Хозия пригладил седые вихры, потер ладони. Складка между бровей стала глубже, словно каждое новое размышление оставляло на нем неизгладимый след. — Я говорил с Датчем о Кольме. — И? — Он считает, что это была победа. Артур прыснул, наплевав на резь в плече. — Победа? Крысы взяли меня в заложники и хотели продать нас пинкертонам. — Я знаю. Но Датч считает, что твое спасение стало демонстрацией силы. Что нас нельзя сломать, — он запнулся, помолчал, глядя не в лицо — сквозь, на доску, где висела общая пожелтевшая фотография. — Артур, я не хочу больше спорить с человеком, которого люблю, о вещах, которые очевидны. Но я скажу тебе: мы идем не туда. — Все катится к чертям. — Именно так, — Хозия потер виски, и жест отдался головной болью. — Каждое новое дело — ступенька. Блэкуотер, Колтер, Валентайн, Роудс, вражда с Кольмом. Что дальше? Что еще должно случиться, чтобы мы остановились? Артур не ответил, не зная, что тут можно сказать. — Подумай, — Хозия разогнул спину. Встал, но у выхода задержался. — И ещё, Артур. Деревянная птица у тебя на столе. Красивая работа. Чья? Артур скосил взгляд. Сокол лежал рядом с лампой, склянками и пустым револьвером. Он убирал фигурку в ящик каждый раз, но сегодня забыл. — Друга, — слово обожгло язык правдой и ложью одновременно. Хозия понял: в лице мелькнуло узнавание, как бывало в редкие минуты, когда лишние рюмки и прошлое с Бесси захлестывали его с головой. — Береги его, — добавил тихо. — Друга. Брезент упал. Артур лежал, смотрел на сокола, и сердце билось так громко, что, казалось, земля дрожит.

***

Через неделю встал, отмахнувшись от причитаний Тилли и косых взглядов Гримшо. Побрился, выпил кружку кофе, чувствуя себя почти человеком, оперся на дерево и закурил. Дым царапал горло. Повязки тянуло на вдох, под ними тянуло кожу в нитках с кривыми стежками, где корки выступали буграми. Лагерь пустовал: Хозия уехал к старухе Брейтуэйт, Датч с Микой окучивали дегенератов Греев, Ленни с Чарльзом пропадали на болотах, ища не то золото конфедератов, не то новую партию самогона. Артуру дел не досталось, его временно списали со счетов. В ящик легли двадцать долларов — все, что было при себе. Он накинул сумку и пошел к лошадям. — Куда собрался? Джон курил у ограды, скрестив руки. Худой, хмурый, со шрамами на лице — параллельные полосы, волчий подарок. Его гордость или стыд — зависело от количества выпитого. — На охоту. — С дыркой в плече? — Дырка зажила. — Артур, ты не бессмертный. — Попробуй повторять это почаще, глядя в зеркало. Джон скривился, выдохнул через нос. Посмотрел косо, не то зло, не то с сочувствием — Артур так и не научился отличать. — И что дальше, — бросил он в пустоту. — Будешь делать вид, что все отлично? — А разве что-то изменилось? Наверное: Джон больше не морщил брови. Сбил пепел, лицо помрачнело. Что-то вертелось в его голове и никак не могло собраться в целое. — Артур, ты в последнее время… другой. — Какой? — Не знаю. Задумчивее. Раньше злился на весь мир, а сейчас… — Джон пожал плечами. — Не знаю. Просто другой. Артур хотел сказать что-то резкое — про зиму, Эбигейл, Джека, про тот год, когда Джон исчез и не написал ни строчки, — но не стал. Дернул уголком губ, надвинув шляпу на лоб. — Может, меняюсь. — Люди не меняются. — Может, и меняются. Если есть ради чего. Взгляд Джона ударился в спину — Артур уже забирался в седло. Подобрал поводья, тронулся бодрым темпом, как ездил всегда, но за лагерем осадил Монарда. Плечо горело. Жгло каленым железом, подмывая зрение. Проклятье. Повел Монарда прогулочным шагом, давая расхрустеть сахар из ладони. Лето плавно теряло силу. В низинах деревья покрылись первой ржавчиной, солнце грело жидким, рассеянным светом, и грязь кисла, не успев схватиться после дождя. На перевале остановился. Деревянный сокол лежал в кармане — Артур пригладил его через ткань, как верующие — нательный крест.

***

С высоты поднимался дым. Этьен сидел на ступеньке и чистил карабин, разложив на тряпке детали. Отвлекся, когда подкова нашла на камень. Артур видел, как менялось его лицо — от настороженности к узнаванию, от узнавания к радости, зародившейся и потухшей в момент. Этьен следил, как он спешивается: медленно, тяжко, прижав локоть к больному боку, пока отцеплял ногу от стремени. — Ты ранен. Не вопрос, конечно, да и глупо было бы скрывать. В границах радужек страх плескался, как в заводи. Такой же Артур видел в отражениях. — Ерунда, заживет. Этьен отвернулся. Налил Монарду воды из кадки, подвязал у колышка, где топталась Лейцо, хлопая густыми ресницами. Только потом обошел и толкнул дверь без слов. Жилка на виске билась частым больным ритмом. В доме поставил воду. Достал из шкафчика банку с какой-то пахучей мазью и жестом показал: сядь. — Я в порядке. — Садись. Артур опустился на табурет. Расстегнул пуговицы без просьб, скинул рубаху, распустил повязку, оголяя стежки и ребра в желтых пятнах. Они померкли, но не исчезли: слишком отчетливые, чтобы сойти за игру света. Этьен видел каждое, и лицо его бледнело, словно кровь внутри разбавили молоком. — Что это? — лениво спросил Артур, кивнув на мазь. — Живица, медвежий жир, тысячелистник. Снимет отек. — Твоя работа? В ответ кивнули, и Артур сдался. Пусть. Влажные пальцы коснулись предплечья, впадины на шее, выбирая, с чего начать. Рана ныла после дороги, набухшая по кромке. Набрал воздуха. Выпустил, стараясь поймать ровный ритм. Под кожей ходили иглы, навязчиво, но терпимо, и горечью щекотало нос. — Откинься. Артур отклонился к стене. Этьен присел на колено, нагнулся, обводя края шва невесомым движением. Примерялся: не тревожит ли. — Кто стрелял? — спросил через время. Артур отвернулся — все равно не увидит. — Ублюдки. У нас с ними давние… разногласия. — Шов грубый. — Времени не было аккуратничать. Разговор оборвался, призванный не узнать — заполнить паузу, в которую и без того вместилось достаточно. Ладонь очертила ключицы и ребра, пересчитала шрамы. Два косых от ножа — достали в салуне осколком бутылки. Артур не помнил, когда и кто, но помнил, как выл волком, пока Хозия штопал жесткой ниткой и джин бесполезно плескался в желудке. Под ребрами полоса — пуля прошла по касательной. Рядом впалый круг, побелевший от времени — на вылет. Сам виноват: высунулся из укрытия, потому что Шон, идиот, вышел на линию огня и пришлось оттащить. Шона не задело. Артура зашивал причитающий Штраус, руки у него тряслись, очки потели, и шов получился грубый. Этьен рассматривал каждый. Останавливался на секунду, прежде чем пригладить прохладой. Комната сузилась расстоянием между вдохов, глубоких и долгих. От его касаний тело млело не хуже, чем от пяти стаканов натощак, и разум стал зыбким, как утренний туман. Не зная, чем себя занять, Артур зацепил черные волосы на макушке. Достал несколько еловых игл. Поддел пряди, разбирая, как разбирал лошадиную гриву беспечными вечерами: медленно и аккуратно, приучая к людскому теплу. Рука бездумно скользила по волосам. За ухом, по виску, улавливая биение пульса. Этьен поднял голову: темный взгляд, не похожий на прочие. В нем теснило. Замыкало в запахах смолянистой мази, касаниях, шумном дыхании. Живот поджался, скрипнул табурет. Этьен сбился с ритма, и пальцы застыли на плече. Свободной рукой он перехватил запястье, отвел от виска и держал, словно не зная, как отпустить и стоит ли. — Лучше? — спросил одними губами, растирая остатками мази по ширине ладони, где сплетаются линии. Ресницы дрогнули — над морем пылал закат. И Артур выдохнул: — Да. Прежде, чем жест распался, тело откликнулось. Не тепло трав и не горячка — стремление продлить момент. Может, виной стал ватный разум, а может, вспомнились времена, когда женщины жались к нему в салунах после удачного налета. Давно это было, и руки их двигались иначе: не успокаивали — ощупывали, как норовистого коня. Этьен истолковал молчание по-своему. Перевязал чистым отрезом ткани. Всунул кружку, пахнущую рябиной и чем-то пряным. Укрылся за делами, как оба укрывались за ширмой совместной работы.

***

Вечером сидели на крыльце, глядя на закатные горы. Привычная картина, но каждый раз новая: свет менялся, тени ложились иначе, и небо розовело с полосами облаков, тонких, как прожилки на льду. Артур привалился спиной к перилам. Плечо ныло меньше — мазь помогала или помогало другое, он не разбирал. Этьен сидел на той же ступеньке. Ближе, чем раньше. — Расскажи мне про деда, — попросил Артур без надежды на ответ. Так, скрасить момент и растянуть, чтобы память запомнила больше деталей. — Его звали Фрэнк. Он был охотником, отправился с первыми переселенцами на новые земли. Верил, что на западе честному человеку воздастся по трудам, — начал Этьен осторожно, проверяя, не провалится ли голос на слог. — Но бабка умерла вскоре после родов, и он остался с матерью на руках. До сих пор не знаю, как выжил. Построил дом, работал в деревне, мать вырастил. А потом она легла под какого-то приезжего француза. Влюбилась, вроде замуж за него хотела, я точно не знаю. Он мало про нее рассказывал. Ну а дальше появился я. Внебрачный сын, дурная кровь. Он поджал губы. — Мать шила рубахи и белье, жила в деревне с кем придется. Все думала, что француз вернется, а когда видела меня, то всегда смотрела мимо. Не ребенок, так, сорная трава. Дед сперва навещал, потом взял меня к себе. Научил читать, охотиться. Вырезать. — Этьен коснулся кармана жилета, где лежал складной нож. — Говорил: «Руки даны человеку, чтобы создавать и приносить пользу. Иначе зачем руки?» Артур посмотрел на свои: грубые, с кожей как стиральная доска, в ожогах и шрамах. Они умели многое: стрелять, седлать, бить, вязать узлы, перезаряжать на скаку. Держать карандаш. Единственное, что не стыдно было показать. — Он умер зимой, — продолжил Этьен. — Пришел из леса, лег спать и не проснулся. Я нашел его утром, когда тело уже остыло. Повисло молчание с привкусом тоски, неподвластной времени. Этьен задрал голову, высматривая что-то на небе, и кадык дергался, пытаясь протолкнуть ком в горле. Артур положил руку поверх. Ладонь на ладонь, и никто не отдернул. Не пошевелился. Они сидели на крыльце, по венам гоняло тепло, и закат тлел за темными силуэтами гор, подпирающими небо. И Артур думал: вот для чего руки. Остался на ночь. Не искал причин и объяснений, просто пошел в дом, а не к лошадям, и Этьен бросил одеяло на пол, как в прошлый раз. Только в этот на доски лег сам. — Нет, — Артур остановился, не доходя до кровати. — Я на полу, хватит мне постельного режима. — Ты ранен. — Меня вылечили. — Упрямый, — бросил Этьен беззлобно, перебираясь наверх. Не улыбка, но близко, в уголках глаз, наклоне головы. — Ты не лучше. Легли, загасили лампу. Темнота схлопнулась по углам плотной завесой. Скрипнули пружины матраса — Этьен перевернулся на бок, подтянув руку под голову. Дыхание сравнялось. Бок ныл, но мазь работала, прогревая над сердцем, где швы собрали кожу кривой складкой. — Артур — донеслось сверху. — М? — Те люди, с которыми ты живешь. Они… семья? — Да, — честно, хотя бы сейчас. — Единственная, которая у меня есть. — Большая? — Двадцать с лишним человек. Может больше, никогда головы не считал. — Двадцать? — с неподдельным удивлением. Наверное, для Этьена двадцать человек казались толпой на площади. — Да. Мужчины, женщины, один ребенок. Мальчик четырех лет, зовут Джек. — Джек, — повторили тихо, пробуя имя на вкус. — Хороший пацан, книжки любит. И мать у него сильная, Эбигейл, любого мужика осадит. Его отец… — Артур замолчал. Джон. — Он как я. Непутевый. — Ты не непутевый. — Откуда тебе знать? — Такие не приезжают в горы со свежей раной, чтобы… — фраза оборвалась. — Чтобы что, Артур? Темнота сдавила виски, и потолок внезапно стал ближе. Скрипнуло дерево. Ветер толкнулся в окно, запертый снаружи. — Чтобы быть здесь, — произнес Артур. — С тобой. Слова висели между полом и койкой. Стучали в горле признанием, пусть не полным, но достаточным, чтобы назад пути не было. Тишина затягивалась в узел. Артур считал удары в груди — десять, двадцать, тридцать, — и каждый отдавался громче предыдущего. Шорох. Койка скрипнула, на пол спустились босые ноги. Одеяло приподнялось и осело обратно, но теперь под ним было тепло. Этьен лег рядом. Не прижался, оставил полдюйма между телами. От пола по доскам, по венам к вискам, Артур слышал, как шумит кровь с громкостью водопада, расплескивая жар. Они не касались друг друга. Полвдоха, одно неосторожное движение. Артур чувствовал все или воображал, что чувствует, но разница уже не имела значения. Отклонил голову: Этьен лежал на спине, смотрел в потолок, укрытый едва ли на половину. Грудь вздымалась прерывистым ритмом. — Этьен. — Да. — Спасибо. — За что? — За всё. Этьен скосил взгляд: мокрый, блестящий. Повернулся на бок. Под тканью Артур нашел его руку: подобрался кончиками пальцев, как читает слепой, переплел. Поймал пульс, загнанный до предела. Так и лежали на полу маленького дома, пока звон в ушах не стих, а швы не успокоились.

***

Предрассветная серость забиралась сквозь щели. Артур потер босые ноги. Увидел руки, все еще сплетенные вместе. Этьен спал, неловко привалившись набок: ресницы дрожали во сне и кудри разметались в стороны, открывая лоб. Он шевельнулся, едва палец отцепили от пальца, нахмурился, но не проснулся. Артур натянул сапоги, накинул шляпу, которую с недавних пор оставлял на гвозде у входа, вышел на крыльцо, втягивая носом влажного холода, пахнущего росой и землей. Казалось, в тишине можно было различить, как растет трава. Сел на ступеньку. Рисовал руки, стараясь передать мозоли от хвостовика стрел и линии на пальцах, где у сгибов они сплетались, перетекая один в другой. Под рисунком написал: «Швы почти не тянет. Ночью было… хорошо. Давно не спал так спокойно. С тех пор как очнулся после ранения, наверное. Что-то меняется. Не знаю, как объяснить. Раньше он отводил глаза, теперь не отводит. Или это я перестал отводить. Думает ли он об этом? Если спрошу, все равно не скажет. Не стоило приезжать. Дела идут скверно, непонятно, чем кончится грызня между семейками в Роудсе, а я думаю не о том. Однажды не вернусь. Он будет ждать и не дождется. Как ждал деда, который не проснулся». Кончик грифеля обломился, Артур сжал переносицу, пряча дневник под куртку. Пора ехать. Долгое отсутствие в лагере заметят — Датч замечал все, что касалось лояльности, или того, что тянуло на ее отсутствие. За спиной скрипнула дверь. — Кофе? Этьен стоял в дверях: заспанный, с примятой щекой и рубашкой, кудри торчали в стороны. — Кофе, — улыбнулся Артур, хотя внутри драло на лохмотья.

***

Мика вытащил их с Биллом на какое-то мутное дело в Роудс. Шона убили. Греям не понравилась выходка с табачными полями, и они устроили засаду прямо в городе. Думать было нечего — пуля прошла через мозг на вылет, — пришлось спасать свои шкуры. Свистели пули. Греи кончались. Последним вытащили эту трусливую псину с шерифской звездой, отправив к остальным. Когда пыль осела, Артур нес еще теплое тело Шона на лошадь — похоронить по-людски, — и он смотрел на него оставшимся стеклянным глазом. На месте второго зияла дыра. — Кто знал, кто знал, — приговаривал Мика, взмахивая револьвером, как цирковая обезьяна — палкой. — Жалко мальца, но ничего не поделаешь. Артур знал. Предлагал повернуть назад, когда заметил неестественную тишину и волоски на загривке встали дыбом. Мике повезло, что после руки были заняты.

***

Они снова бежали. Артур грузил ящики в телегу с механическим повторением, надеясь, что по дороге лошадей не растащат чертовы аллигаторы. Шейди-Бель, вонючий плантаторский особняк — дом, милый дом. Он пах гнилью и мокрым деревом, в которое въелась плесень, и даже крыша над головой не радовала. Вечерами от болот поднималось зелено-серое марево, где узловатые кипарисы торчали из жижи, покачиваясь без единого дуновения. Тянуло обратно, в горы, под синее небо, но Артур не мог. События облепили, как мухи: Датч развернул деятельность в Сен-Дени, куда они мотались через день, строя из себя то нефтяников, то вертлявых дельцов. Только грязь все равно проступала. Вечерами Артур ковырял ее под ногтями, а сокол смотрел на него с молчаливым укором. Хозия кашлял чаще, пряча лицо в платок. Проклятое место.

***

«В болоте еще гниют лемойцы, а вчера труп пришел к нам. Киран, этот безобидный сопляк. Лошадь вынесла его к порогу, в руках он держал свою голову. Ублюдки О’Дрисколла выкололи ему глаза и отправили Датчу вместо послания. Киран спас мне жизнь. А я его нет. Отбились от О’Дрисколлов. Похоронили его под кривым деревом у дома. Покойся с миром, Киран. Вечером стоял у Монарда. Хотел уехать. Не смог — Мика вылез с наводкой, пришлось ехать с ним в город. Сейф в почтовом отделении оказался пустым, жалкие гроши. Можно было бы посмеяться — снова. Датч опять обещал пальмы и солнце. Только Шону оно уже не светит. И Кирану, которого мы закопали утром».

Через два дня пришли пинкертоны. Шейди-Бель пришлось оставить. Датч повел всех на север, к Аннесбергу, где коптили угольные печи и выродки Мерфи сновали в пещерах, сдирая кожу с людей заживо. Никто не сказал ни слова. Только Артур вдохнул глубже, придушив ожившее чувство. Север держал мыслью о бревенчатом доме, спрятанном где-то в горах между скал и сосен, и впервые за месяцы он стал ближе.

***

Про ограбление Датч объявил утром. Собрал всех у кострища, расправил плечи, завел речь тем голосом, который Артур помнил с лучших времен: низким и бархатным, способным убедить проповедника обчистить свой же алтарь. — Поезд компании Корнуолла идет через Аннесберг в Сен-Дени с деньгами банка. Будет много наличных. Мы берем его на мосту через Камассу, когда поезд замедляется на подъеме. Быстро, чисто, без лишней крови. Артур закурил, сложил руки на груди. Ничего не откликнулось «большому делу», и лица вокруг смотрели на Датча с выражением, с каким слушают речь нового мэра на площади. Только Хавьер кивал в такт, и Билл хмурился с видом человека, который честно пытается уследить за мыслью. Остальные молчали. Тилли сидела на ящике, обхватив колени, Мэри-Бет мяла блокнот. Джон курил в стороне, сплевывая под ноги, и Эбигейл сверлила ему затылок. — Артур, вы с Ленни берете вагон с сейфом. Мика и Билл, на вас паровоз и захватите динамит. Хавьер, прикрываешь с моста. Джон, лошади. Датч выдержал паузу, обвел взглядом каждого. — Послезавтра в два часа ночи поезд будет выезжать с городской станции. И мы возьмем его. Вместе. Послышались шепотки. Эбигейл переглянулась с Джоном. Мика плюхнулся на бочку, развалив колени, и Билл молча прикурил ему. Датч заложил большие пальцы за пояс, ждал восторгов или предвкушения, будто видел не обтрепанных, голодных людей, а армию, готовую к последнему маршу. — Вопросы? — Корнуолл ищет нас, — выступил Хозия сдержанно, но слова нашли уши каждого. Он стоял в стороне, скрестив руки, и серое лицо осунулось еще больше. Кашлял ночью — Артур слышал короткие хрипы через брезент. — Мы достаточно наследили, пинкертоны землю будут рыть, но достанут нас. Ограбить его поезд — все равно что пнуть медведя. Датч коротко улыбнулся, вскинул руку в успокаивающем жесте: терпение мудрого отца. — Медведь уже разбужен, Хозия. Разница лишь в том, пнем ли мы его с пустыми карманами или с полными. — А если нас подставят, как в прошлый раз? — вклинился Артур. Датч ответил не сразу. Повернулся, в лице мелькнуло что-то новое: досада на вопрос или человека, который его задал. Мика усмехнулся с бочки. — И снова этот кислый тон, полный сомнений. Может, у тебя есть план получше? Давай, Морган, встань перед этими людьми и объясни, как ты собираешься их кормить. Он перекатывал сигарету по углам рта, и слова выходили лениво, будто разговор не стоил усилий. Падальщик. Артур выпустил дым пополам с гневом. — Я знаю, что им не придется умирать, если мы перестанем бросаться на каждую кость, которую нам кидают. — Как благородно, — Мика щелкнул языком, качнув головой с притворным восхищением. — Узнаю нашего Моргана. Кругом враги, а он стоит на холме и рассуждает о морали, пока другие ползают в грязи. Он спрыгнул с бочки, останавливаясь напротив. В кулаках чесало. Крысиные глазки блестели, испытывая терпение, и Артур читал в них простое: «Покажи зубы». — Хватит. Оба. Датч шагнул между ними. Положил руку Мике на плечо, и Артура передернуло. — Я понимаю. Ты беспокоишься, и я ценю это. Но Мика прав: нам нужен этот поезд, и сейчас не время для разногласий. Последние недели выдались тяжелыми, нам всем пришлось нелегко. Он обернулся к остальным, поднял подбородок, превращая разговор в проповедь. Бывали дни, когда Артур слушал и верил каждому слову. Теперь они сотрясали воздух. — Я знаю, что вы устали. Знаю, что потеряли людей, которых любили. Шон. Киран. Мне больно так же, как и вам. Но мы не можем позволить горю лишить нас решимости. Нельзя останавливаться на полпути, когда мы так близки к цели. Если мы возьмем этот поезд, у нас будет достаточно, чтобы исчезнуть. Новое начало для каждого из нас. Таити, кокосы, теплый берег, где нет законников и правил. Артур слышал обещания столько раз, что мог бы продолжить за Датча. Менялись только названия мест: раньше был запад, юг, острова. Артур уже не знал, существовали ли они на самом деле. — Поэтому мы должны держаться вместе. Это последнее, о чем я прошу. Ветер тронул угли в костре, взметнув пепел. Датч стоял перед ними, большой и темный на фоне серого неба, и в этой позе было что-то от театральных афиш, которые Артур видел в Сен-Дени: нарисованный герой, который не ошибается. Хозия смотрел на Датча. Нашел Артура, и они поняли друг друга без слов, обменявшись глубинной усталостью. Бремя человека, который долго говорил одно и то же, но не был услышан.

***

В горы Артур приехал после полудня. Впервые торопился не потому, что хотел быстрее увидеть, а потому что времени не хватало. На правилке сушилась оленья шкура, в загоне Лейцо подняла голову, отрываясь от сена. Этьен колол дрова у крыльца: когда удары падали в центр чурки, она раскалывалась с сухим треском. Рубашка висела на перилах. Остановился, рассмотрел, мешая стыд с интересом: Этьен никогда не раздевался при нем догола. Жилистое тело, не боец — гончая. Топор взлетал на замах, и мышцы прорисовывало под кожей тугими линиями, блестящими от пота. На левом плече три длинных рваных шрама — звериные когти. На боку, под дугами ребер, круглый — пуля. Мелкие разбросало по телу: они расчерчивали спину и бока, уходя туда, где сидел свободный пояс штанов. Этьен обернулся. Увидел, куда смотрят, накинул рубашку с деланным спокойствием. — Прости. Я не… — Не извиняйся. Артур спешился. Остановился в шаге, на дистанцию, которая с каждой встречей становилась все условнее. — Ты вернулся. — Конечно, я же обещал. Пауза затягивалась, губы Этьена поджались, словно он хотел сказать больше, но передумал. — Шрам на плече, — рискнул спросить Артур — Откуда? — Волк зацепил три года назад. Не успел выстрелить. — А сбоку? Этьен воткнул топор в пень. — Бандиты, давно еще. Пришли на мою землю, думали, дом пустой. — И начали стрелять? — Один, когда меня увидел. Повезло, что издалека и глаз у него косой, — он взялся за деревяшку, закидывая в поленницу. — Попал в бок, я дробь вытащил. Обошлось. Прийти в чужой дом, застрелить хозяина ради горсти черного золота и консервных банок, снять ободки колец с дубовых пальцев. Не смотреть в лица. История отзывалась узнаванием с привкусом гари, такая же хрустела на зубах после поместья Брейтуэуйтов и каждый раз остывала в барабане. — Что с ними стало? Этьен повел плечами. — Пошарили в доме и ушли, наверное, решили, что я уже не жилец, а в деревне добычи больше. Позже я нашел их лагерь в лесу. Застрелил обоих. Просто. Не бравада убийцы, но решимость человека, который годами выживал вопреки. — Не сравнивай, — добавил он вдруг, читая мысли по лицу. — Я помню тот день. Ты бы не выстрелил. Артур сглотнул, отвел глаза, себе сказал — свет резал, но резало изнутри. Он тоже помнил тот день. Как пальцы лежали на рукояти, ждали подходящего момента, который не настал по чистой случайности. — Покажи, — попросил Артур едва слышно. — Шрам на боку. Этьен замер. Посмотрел на него долго, пристально, с тем настороженным выражением, которое появлялось, когда кто-то пересекал невидимую черту. Потом повернулся и скинул рубашку. Горная цепь хребта, пики лопаток. Круглый шрам размером с монету, все еще розовый, с россыпью мелких точек, где дробь вошла веером. Артур потянулся к ним, не решаясь дотронуться. Пальцы висели в воздухе, в дюйме от кожи, где дрожали горячие капли. Под ними мышцы спины напряглись и расслабились. Артур обвел шрам по контуру, пригладил, словно мог вернуть прежний цвет. Хотел — прижаться губами и забрать себе, одним больше. Дрожь прошла по позвонкам. — Больно? — Нет. Касание распалось. Этьен накинул рубашку. Повернулся, красный не от солнца. Глаза вбирали свет в блестящие зрачки, расширенные до краев, и Артур видел в них все: тоску, желание, чувство, которое тянуло на расстоянии. Друг напротив друга в полшага, и полшага казались одновременно бесконечностью и ничем, и мысль стучала в висках: если я сейчас — если я — если… — Пойдем к озеру, — сказал Этьен не своим голосом, низким и вязким, словно все это время он не дышал. И что-то внутри лопнуло. — К черту озеро. Ветер толкнул в спину. Артур поймал лицо в ладони, погладил по щеке, по линии челюсти, поднимая к себе, вынуждая посмотреть прямо. Искал причину остановиться. Не нашел. Склонился, забирая себе рваный выдох. Осторожно, по обветренным губам, трещинам, складкам. Не целовал — прижимался, накрывая собой. Этьен застыл. Вцепился в ворот рубашки, подался сам, размыкая губы. Замыкая. Они горчили отчаянием утопающего, и Артур хотел захлебнуться в нем, пока все прочее не померкнет. Глубже. Ноги Этьена подкосились, но Артур удержал. А когда взглянул в лицо снова, море вышло из берегов. Смело все, что еще держало хлипкие опоры самоконтроля. Артур притянул его ближе, прижался грудной клеткой: хотел вставить ребра в зазоры чужих. Поймал воздуха. Пахло травами и полевым ветром, прохладой после дождя, деревянной стружкой. Рубашка прилипла к спине Этьена, и Артур скомкал ее с силой. Скользил по губам, к щеке, к виску, зарывался в волосы беспорядочными движениями. Глотал сбивчивый пульс. Зрачки у Этьена расширились в два блюдца, он едва дышал, не похожий на самого себя. — Артур… — отклонился на миг. Взгляд за ресницами подмазался. — Скажи, и я остановлюсь. Он покачал головой. Подобрался к уху, выговаривая, кажется, прямо по нервам. — Нет, просто… не здесь. Артур не помнил, как зашел в дом, как осел на кровать поперек, скинул сапоги, и дверь затворилась за ними с тихим скрипом. Как Этьен сел к нему на бедра, лицом к лицу, потому что другого места не нашлось, и позволил положить ладонь на голую спину. Сбил шляпу. Артур слизывал соль с шеи, пьяный без единой капли, и Этьен льнул к нему в руки. Между животов тек ток. — Сними это. Кобуру, ремни, жилет и рубашку. Лишние слои. Слова сплющило между движениями рук и шелестом ткани. Пуговица за пуговицей, до голой кожи, до шрамов. Мог бы — вывернул себя наизнанку, и пусть режет, грызет, целует — все равно. Артур прижался теснее, пропустил руку под локоть, положил на изгиб поясницы. Припал к выемке у ключицы, и Этьена выгнуло навстречу. Бедра терлись о бедра сквозь тонкую ткань, единственное, что осталось, и желание горячило, забирая воздух из легких. Артур забрался под пояс, взял твердую плоть в ладонь — свою и его. Столкнул кожу, улавливая подходящий темп. Сперва осторожно, прислушиваясь к коротким выдохам, затем резче, грубее, обхватывая по всей длине. Этьен задрожал, уперся коленями, лишь бы не упасть. Вцепился в плечи, в спину, уткнулся в шею и бедрами подался в ладонь. Еще. В голове помутилось. Размазало зачатки любой мысли, и жар завязался, растекаясь на двоих, пока ладонь ходила туда-сюда, смешивая вязкие капли. Быстрее. Этьен задохнулся. Дернулся с тихим стоном, прошил пульсацией по каждому нерву. Пальцы впились в плечо до боли. Липко. Горячо. Этьен бросил взгляд с поволокой, и Артура догнало мгновенно. Перекрутило от нутра до кончиков пальцев не то стоном, не то рыком. Лоб уперся в лоб. Этьен навалился сверху, согрел переносицу. Мокрый, с дрожащими бедрами, с припухшими губами, открытыми на вдох. В радужках плескалась неясная эмоция, грудную клетку дергало, передавая ритм по коже. Артур медленно разжал ладонь. Этьен сполз набок, устраиваясь рядом поперек кровати. Морок рассеивался. Тело лизнуло сквозняком, остаточная дрожь распалась. К бедру все еще прижималось чужое, грело полоску кожи, но больше не горячило. Медленно, по секунде, Артура наполняло осознание случившегося, где воздух пах сексом и дыхание равнялось, отходя от судорог. Он сглотнул, дернулся: в теле лопнула пружина. Волосы Этьена щекотали плечо. Под грудиной заныло. Вина, задушенная в моменте, вспенилась, затапливая до краев. — Я не должен был, — вышло глухо и бессмысленно, как любая исповедь после греха, призванная не раскаяться — успокоить совесть, которая все равно обглодает до костей. Хотел, сделал. Взял. Этьен притерся плечом, но головы не повернул. — Все нормально, — отозвался спокойно. — Я не жду большего. Честно. Больнее чем нож, вкрученный под ребро. Артур встал. Прошел к кадке с водой в углу, окунул тряпку, стирая липкое, пока не засохло на животе. Сполоснул лицо, поскреб щеки ногтями. Затем собрал одежду, сапоги. Затянул ремни до упора. Затылком чувствовал — Этьен смотрит. Ждет, уйдет он или останется по своей воле. Несколько шагов до двери, до Монарда в загоне, чтобы гнать прочь, пока оба не свалятся от усталости, пока Артур не вылетит из седла, встречаясь головой с деревом. Ноги не шли. Воли не осталось. Подтянул табурет, упер локти в колени, свесил голову. Вжал пальцы в виски. — Я не должен был, — повторил хрипло, глядя в щербатые доски. — Может, и так, — Этьен подошел, не пытаясь прикрыться простыней или руками. Закреплял неизбежность случившегося. — Но какая теперь разница? Артур горько усмехнулся. Этьен поймал его за подбородок, принуждая посмотреть в глаза. Сейчас в них не было ни искры, ни отблеска пламени, только принятие — волну плавно нагоняло на берег. — Я уже прошлое, — тихо сказал Артур без тени жалости к себе. — Сегодня, завтра. Не стоит привязываться к мертвым. Пальцы прошлись по обветренной щеке, по виску, где билась жилка, разгоняя кровь. Не ласка — присутствие, готовое держаться ровно столько, сколько позволят. — Думаешь, я ошибся? — сказал Этьен серьезно. — Ты не первый. Тоном полоснуло как лезвием, но не ранило — отрезвило. — Я был с другим несколько лет назад, один раз, когда ездил в город продать шкуры. Лейцо подвернула ногу, и пришлось снять комнату. Он был пьян, сам подошел ко мне, намекал на… разное. Мы провели ночь вместе. — Тебе понравилось? — зачем-то спросил Артур чувствуя, как в горле чешет от сухости. — Нет. Это были новые ощущения, не так, как я себе представлял. Тело откликнулось, а остального не было. Больше мы никогда не виделись, я даже не знал его имени. — Что ты хочешь сказать? Этьен посмотрел в глаза, и некуда было спрятать свои. — Если ты оступился, я пойму, но не делай вид, что тебе наплевать. Ты плохо блефуешь, Артур. Что-то внутри надломилось. Разошлось и закровило сшитой наспех раной. Артур встал, притянул его за запястье, уткнулся в висок, в спутанные пряди, обнимая поперек голой спины со всем чувством, на которое был способен. Оно вымывало вину, как вода кровь.

***

Обратно ехал, ослабив поводья, и Монард неспешно трусил по тропе. Артур думал. Пытался собрать мысли в целое, но они вспыхивали и гасли. В промежутках стояло тело, запах, стон, от которого становилось дурно в момент. Закурил, забивая дымом легкие. Когда тепло добралось до пальцев, выкинул окурок и взялся за дневник. Карандаш царапал строчки. «Сделал то, о чем должен жалеть. Не жалею. Наверное, это хуже всего. Лучше бы он оттолкнул. Ударил. Что угодно. Ему хватило смелости говорить прямо, а мне едва хватило дослушать. Каждый раз проклинаю себя. Каждый раз еду. Размяк окончательно, не могу думать ни о чем другом. Не знаю, что скажу ему в следующий раз. И будет ли он. Прости».

***

Поезд шел через мост: деревянный, узкий, с кривыми балками, в которых гудел ветер. Внизу Камасса грохотала по камням, и ночь стояла безлунной, хоть глаз выколи. Артур ждал на позиции за насыпью, слева от путей. Рядом Ленни с дробовиком, в черной шляпе, надвинутой до бровей. Мика и Билл топтались на той стороне, пока Хавьер залег с винтовкой за ящиками. Джон ждал с лошадьми в полумиле у развилки. Где-то на холме стоял Датч, Артур не видел его, но чувствовал взгляд, полный нетерпения. Сначала зазвучал далекий гул, ритмичный стук колес, нарастающий с каждой секундой. Желтый глаз фонаря выплыл из-за поворота. — Готовы? — прогремел Датч. — Готовы, — ответил Артур за всех. Свет приближался. Земля дрожала. Поезд вошел на подъем, взбираясь по насыпи тяжестью груженного мула, где рельсы перекрывали две сомкнутые телеги. Мика зажег красный фонарь — дальше пути нет. Скрежет тормозов отдался в ноги. — Сейчас! — крикнул Датч. Артур встал и побежал. Как всегда, как сотню раз до этого: рефлексы работали быстрее головы. Взлетел на подножку. Ленни за ним, легкой тенью. Дверь вагона оказалась заперта, Артур высадил прикладом. В лицо ударила темнота с запахом дерева и парусины. Убрали охранников. Билл заложил динамит под сейф, запал жрал фитиль. Артур отступил, закрыл уши. Вибрация прошла по каждой кости, и дверь скрутило, как бумагу. Деньги. Много. Артур перекидывал мешки из рук в руки, не глядя, один на плечи, последний — Ленни. Полминуты на все. Они спрыгнули с поезда в седла, Джон отдал поводья, разворачивая колонну обратно. Хавьер прикрывал с моста — один выстрел, два, чье-то тело упало с подножки. Охранники не преследовали, отстреливаясь из окон вагона, и он удалялся во мрак. Артур пересчитал головы: с ним шестеро. Ленни седьмой, следом. Прочь от моста, от поезда, в темноту, где дорога петляла вдоль реки и уходила вниз. Получилось. Чисто, без потерь, как Датч обещал. Как в старые дни. Зубы Ленни белели, он улыбался, Хавьер поравнялся с ними с довольным присвистом, и Датч важно хлопнул мешок на крупе — наше. Все наше. Лошади мчались галопом. И тут грянул выстрел из леса. Одиночный, сухой, как щелчок бича. Пуля прошла мимо, прорезав пустое у виска. — Засада! — крикнул Джон. Воздух наполнился свистом. Артур пригнулся, целясь по вспышкам, но больше наугад. — Пинкертоны! — прогремел Датч. Стрельба уплотнилась, пинкертоны высыпались по обе стороны, пытаясь зажать их в кольцо. Дюжина или больше, Артур не считал. Отстреливался, гнал Монарда зигзагом уходя от пуль. Рядом плевался дробовик Ленни. — Ленни, держись за мной! — крикнул Артур. Поворот. Дорога вела вниз, вдоль реки, где можно перейти бродом и податься в лес, а там уйти глубже. Артур махнул рукой. Пригнулся. Монард хрипел, поддавая, как бешеный. Упал в воду по колено, по брюхо. Холодом пропитало до пояса. Артур обернулся проверить: все ли? Датч — впереди, белая шея араба. Джон — левее. Хавьер, Билл, Мика — справа. Ленни. Он отстал. На двадцать шагов, тридцать. Его подбитая лошадь хромала, заваливаясь на бок с громким гортанным ревом умирающего животного, и поток уносил их дальше по течению. — Ленни! — крикнул Артур. Выстрел. Ленни дернулся в седле, рука с дробовиком упала. Он качнулся вправо, накренился, теряя мешок, выпуская поводья, и — медленно, страшно медленно — начал падать. — ЛЕННИ! Артур развернулся. Назад, через поток, против течения. Ледяная вода хлестала в лицо, застилала глаза, пальцы тянулись к черному силуэту, и пули свистели мимо. Схватил за ворот. Втащил на круп тяжелое тело, пришпорил бока Монадра что есть мочи, и конь взревел, цепляясь копытами за скользкие камни. Мешки несло по течению в темноту.