Щепки

Лагерь встретил тишиной кладбища. Костер никто не разжигал. Пирсон сидел за разделочным столом, крутил тесак, изредка прикладываясь к бутылке. У повозки сгрудились Мэри-Бет, Тилли и Эбигейл с Джеком на руках, хотя мальчик давно ходил сам. Ленни едва дышал. Пуля прошла навылет, правее сердца на фалангу — случайная жизнь. Синий от холода и кровопотери, он стонал в бреду, пока Гримшо зашивала рану при свете лампы, стараясь держать иглу ровно. Артур стоял рядом: подавал тряпки, носил воду, смотрел, как бурое раз за разом расползается в тазу. Три дня прошли в тумане. Датч ходил из угла в угол, не разговаривал ни с кем, кроме Мики, и по ночам Артур видел силуэт в палатке: тень склонялась над картой. Утром рождался новый план: они множились, как мухи над трупом, и каждый оказывался безумнее предыдущего. Вечерами сидели по двое, по трое, вполголоса, и разговоры стихали, когда кто-то из людей Мики проходил мимо — они появились внезапно, два амбала с кривыми лицами. Датч не возражал. Возражал, когда ушел Суонсон, а следом пропал Штраус, прихватив свои учетные книги. По утрам пахло сыростью, солью пещер и чем-то тяжелым, что Артур не хотел определять. Но однажды пришлось. — Что? — нахмурился он, поймав на себе несколько взглядов. Тилли заломила пальцы. — Хозия. Он лежал в наспех собранной палатке. Бледный, как мокрая папироса, с впалыми щеками, руками поверх одеяла. Грудь поднималась и опускалась с усилием, от которого что-то внутри него рвалось с хриплым булькающим звуком. — Кашель перешел в воспаление, — Гримшо встала, освобождая место на табурете. — Я сделала, что могла, но ему нужен нормальный врач. — Так привезите врача. — Мы в розыске, Артур, — она устало вздохнула. — Никто не приедет. — Тогда отвезите его в город. В Валентайн, в Аннесберг. Куда угодно. — Датч не разрешает. Говорит, опасно. Пинкертоны ищут нас, и если Хозию увидят в городе… — К черту Пинкертонов! Он умирает! — вскипел Артур, заставив Гримшо отшатнуться и сжать губы в узел. Она покачала головой, обтерла руки о грязное платье. Хотела заговорить, но не решилась — вышла, оставляя наедине. Хозия открыл глаза: серые, с желтыми прожилками. Такие делали стекольщики, вставляя покойникам, когда настоящие вваливались в череп. — Артур, — сухие листья шелестели по камню. — Не кричи. Голова болит. — Хозия… — голос надломился. Артур осел на табурет, цепляясь за край койки. — Мы найдем тебе доктора. — Не надо, сынок. Долгим приступом его согнуло пополам. Гримшо подала тряпку из-за края брезента, и Артур прижал ее к бесцветным губам, поддержав под голову. А когда отнял, на белом осталось пятно. — Я поговорю с Датчем. — Артур… — Поговорю. Датч был у себя, прятался от людей, как делал все последние дни после поезда. Растрепанный, с отпечатком долгого недосыпа, он барабанил пальцами по столу, где поверх лежала карта в крестиках, — тайники, золото или очередной маршрут, — Артур не знал, выброшенный из посвященного в дела круга. Лампа цедила тусклый свет. — Датч. — Артур, — он не поднял головы. — Ты слышал новости. — Слышал. Хозия умирает. — Хозия болен, это не одно и то же. — Он кашляет кровью, Датч. Ему нужен врач. — И ты туда же, — он разогнулся с тяжелым вздохом, потер переносицу. — Я уже сказал мисс Гримшо: я не могу рисковать всей бандой ради одного человека. Фраза отрезвила пощечиной: все уже решено. Взвешено, согласовано с Микой или кого там Датч теперь считал «умным и преданным». Его лицо казалось на удивление ясным, словно сомнения остались в палатке вместе с запахом камфоры и смерти. — Ради одного? — сцедил Артур, борясь с желанием встряхнуть его за плечи. — Это Хозия, Датч, или для тебя теперь все люди на одно лицо? — Я знаю, кто такой Хозия. — Тогда отвези его к врачу! Датч обернулся, смерил взглядом родителя, которого заставляли объяснять очевидное, и Артура передернуло — вместо Датча Ван дер Линде перед ним стоял кто-то другой. Или это зрение наконец прояснилось от липких пленок. — Чтобы пинкертоны взяли его на больничной койке, со шприцом в заднице? Или по дороге? Его бросят в камеру, будут пытать, а потом повесят на радость толпе. Такой судьбы для него ты желаешь? Я знаю этих людей, у них нет чести и милосердия. — А у нас, Датч? У нас осталось хоть что-то из этого? Ветер толкнулся в стенку палатки. Датч повел плечами, зажатый, словно ему защемило нерв. — Пойми, если мы не будем осторожны, они выследят лагерь, и тогда умрут многие. Я думаю о каждом из нас. — Ты думаешь о себе, — отрезал Артур, чувствуя, как ходят желваки под кожей. — Они все равно найдут нас, и ты это знаешь. В тишине взаимное разочарование вышло из берегов: хоть в чем-то они с Датчем совпали. — Ты изменился. — Я? Артур, посмотри на себя, — невесело усмехнулся Датч, обошел стол, останавливаясь напротив. — Ты исчезаешь днями, споришь со мной при всех. Ставишь под сомнение каждое мое решение, а теперь говоришь, что я изменился? — Раньше преданность была для тебя не пустым звуком. — Сейчас я вижу жалобы, а не преданность, — взгляд воткнулся Артуру в переносицу. — Хозия болен, и это разбивает мне сердце. Я люблю его как брата. Но я не могу рисковать жизнями людей ради одной, когда мы в таком трудном положении. Лидерство предполагает ответственность. — Но не трусость. Слово рухнуло колоколом с гнилой балки. Глаза Датча потемнели. Он вскинул ладонь — Артур не отшатнулся, ждал — но отдернул себя. Сжал пальцы в кулак. Отцовской любви отвешивали на аптечных весах, и Артуру больше нечего было положить на вторую чашу. За спиной сомкнулся брезент.

***

Он сидел у койки Хозии, уронив голову на руки. Тени вытягивались, кривые и зыбкие, наползали на лицо, ложились поверх морщин. Хозия дремал: веки вздрагивали синхронно с грудной клеткой, и каждый раз Артур подскакивал, готовый подать воду, тряпку, руку — что угодно, лишь бы помогло, хотя знал, что бесполезно. Туберкулез. Зараза ела легкие, которые расползались на лоскуты — так объяснила Гримшо. Горечь встала поперек глотки. — Артур, — тихо позвал Хозия, ища лицо в полумраке. — Я здесь. — Знаю. Слышу, как ты думаешь. — Прости. Спи. — Не хочу, успею еще, — короткий смешок, больше похожий на хрип. — Подойди. Артур подвинулся ближе. Хозия поднял руку, нащупал его пальцы. Улыбнулся устало, но искренне, спокойный, как листва в безветренный день. — Послушай меня внимательно, сынок. Я не знаю, сколько мне осталось. — Хозия, не… — Тихо. Послушай, — в худой руке нашлась неожиданная твердость. — Я знаю, что ты встретил кого-то. Можешь отнекиваться, я не стану спрашивать, но вижу. Артур закусил щеку. — Деревянная птица, — продолжил Хозия. — Которую ты носишь под сердцем. — Это не… — Я старый, больной и, возможно, умирающий. Но я не идиот. Кто бы это ни был, береги его, Артур. Потому что… — кашель прервал его, заставляя собрать силы заново. — Я, Датч, банда, мы не навсегда. Ничто не навсегда. Но если у тебя есть что-то настоящее, держись за это, когда все развалится. — Я пытался, правда, — тяжестью сдавило виски. — Но ты болен. Ленни ранен. Джон… — Джон сильнее, чем ты думаешь, Ленни поправится. А я… — Хозия улыбнулся без тени жалости к ним обоим. — Я справлялся до тебя, значит, разберусь и теперь. Это уже не твоя ноша. — Я не могу тебя бросить. — Но можешь отпустить. Моя смерть — лишь вопрос времени, которого у нас больше нет, — он приподнялся на постели, заглядывая в глаза. — Артур, ты лучший из нас, всегда был. И ты заслуживаешь больше, чем это. Он обвел взглядом палатку, лагерь, пещеры. Мир, которому они оба принадлежали. — Не уверен, что заслуживаю хоть что-то. — Тогда просто поверь старику. Артур сомкнул ресницы, но веки жгло изнутри. Мокрое собиралось в уголках глаз, дрожало, и нечем было стереть — рука Хозии держала. Отпустить было выше его сил. — Обещай мне, — мягко сказал Хозия. — Что выберешь себя. Хоть раз. — Обещаю, — прошептал Артур, уткнувшись лбом в сухую ладонь. И знал, что обещает то же, что хотел бы Этьену: жизнь.

***

Просевшая койка, клочок неба в дырявом брезенте. Двадцать лет дороги, дел, палаток, лагерей, переездов. Пороха и пыли. Дейви, Дженни, Шон, Киран. Мэри, которая ушла. Элайза, которая умерла. Сын, которого он потерял, толком не успев узнать. Список имен тянулся кровавым следом, словно другого никогда и не было. Но он помнил. Закаты на равнинах, когда небо горело, раскрашивая воду, а лошади шли вброд бок о бок мягкой поступью. Ночи у костра, когда Хавьер пел, Шон травил байки и все смеялись, зная, что в запасе много дней. Хозию, который дурил болванов, чтобы они выстраивались в очередь ради шанса научиться так же. И Датча. Того, другого Датча, который верил в свободного человека, в людей рядом, и был готов встать грудью за каждого. Много всего было. А что осталось? Артур сжал сокола через ткань, ощущая выступы клюва и крыльев. Утром решение созрело, как занимался рассвет: постепенно разбавляя темноту до нужного цвета. Артур сидел на окраине лагеря, спиной к дереву. Ветер нагонял туман, трепал страницы дневника на коленях, прочитанного от корки до корки. Записи после долгой зимы, зачеркнутое и недосказанное. Дырка, где карандаш споткнулся и обломился. Рисунки, спрятанные от глаз. Он мог попытаться. Не осесть на месте, это было бы роскошью, но выдрать у судьбы несколько хороших дней, долгих дней, когда разум не будет рвать на части. Пусть хотя бы они останутся, когда прочее сгниет. Артур закрыл дневник. Положил ладонь на обложку: кожа хранила тепло всего, что было внутри.

***

Джона нашел у реки. Он стирал рубашку: неумело, скорее полоща, чем вымывая грязь. С каждым движением вода выплескивалась на колени, и он тер ткань с удвоенной силой, вкладывая в движения всю злость. Эбигейл было не до стирки: Джека мучил жар. Артур встал рядом, накрывая тенью. — Надо поговорить. Джон плюхнулся на камень. Вытер мокрые руки о штаны, полез в карман, но не нашел того, что искал. Артур протянул ему сигарету, подкурив без просьбы. — Ты говорил, Эбигейл хочет уехать. — Говорил. — Уезжайте. Тяжелый взгляд, настороженный. Джон моргнул, затем усмехнулся без капли веселья, катая сигарету по углам рта. — Да ты шутник. — Я серьезно, уезжайте. Ты, Эбигейл, Джек. Как можно скорее и дальше. — Артур, я не могу просто… — Можешь. Послушай меня, Джон, — Артур наклонился к нему, выговаривая быстро и жестко, пока сам верил и не колебался. — Банда разваливается. Датч уже не тот, Мика сидит у него в ухе. Пинкертоны найдут нас не сегодня так завтра. Хозия болен, Ленни ранен. Еще одно дело, и кто-то из наших умрет. Может, ты, может, я. Может, Эбигейл. — Я не позволю причинить ей вред. Скулы у Джона побелели от напряжения, натягивая полосы шрамов к вискам. Не слушал — злился в своей старой, заплесневелой обиде, и голос выдавал его с потрохами. — Уже позволяешь, пока она остается здесь. Я понимаю. Датч собрал нас по миру и показал, как в нем жить. Но Датч… — Артур проглотил лишнее. — Облажался. Ошибся или сошел с ума после всего, я не знаю. — Ты тоже уедешь? — Джон потупил взгляд, раскидал носком сапога камни. На руках осели хлопья пепла. — Да. — Куда? — Есть место в горах, — осекся Артур, не зная, как сказать часть правды и утаить остальное. — Там… ждут. Пристальный взгляд, долгий. Джон докурил, кивнул, не спрашивая, кто и какие горы. — Когда? — У тебя есть деньги? — Немного. Эбигейл откладывала. — Возьми, у меня есть, — Артур полез в карман, достал тугой сверток, перетянутый шнурком. — Здесь триста. Хватит устроится на первое время. Езжай на юг или на запад, назовись другим именем. Найди ранчо, ты умеешь управляться с лошадьми. Устройся, живи, — и добавил тверже. — Будь отцом, Джон. Наконец. Мужем, человеком, а не тенью Датча. — А ты разве не тень Датча? — Был все эти годы. Больше не хочу. Джон взял деньги, взвесил на ладони. Сжал. Посмотрел на сверток, в лицо, и в его глазах — впервые за все годы вместе, — читалось уважение одного мужчины к другому, лишенное примесей. — Артур, — донеслось с хрипотцой. — Спасибо. — Просто сделай это, ради Джека. — Ради Джека, — повторил Джон, и Артур поверил: на этот раз сделает.

***

Чарльз стоял у коновязи, чистил свою Тайму, пятнистую кобылу с умными глазами: молча, методично, как делал все. Артур встал рядом, опираясь на ствол дерева. Сложил руки на груди, рассматривая клочок серого неба, похожего на вчерашний осадок на дне кастрюли. — Я ухожу, Чарльз. Ничего не изменилось, Чарльз продолжил охаживать лошадиный бок, только рука с щеткой замедлилась. — Когда? — Скоро, через день-два. Как только устрою дела. — Датч знает? — Нет, у него теперь другие заботы. Чарльз отложил щетку. Взглянул в лицо, затем спокойно кивнул, словно ждал если не скорого ухода Артура, то перемен. Он всегда замечал грозу раньше, чем тучи наливались водой и первые капли падали с неба. Не раз чутье спасало им жизни. — Если нужна помощь — скажи. — Помоги Джону, когда он будет уходить. Эбигейл, Джек. Им нужен кто-то надежный. — Сделаю. — И Тилли с Мэри-Бет. Если сможешь, вытащи их тоже, пока не поздно. — Артур, — Чарльз положил руку ему на плечо, теплую и тяжелую, как медвежья шкура. — Я справлюсь. Иди, ты заслужил. — Спасибо, — от сердца, за все хорошее и будущее, если оно настанет. — Когда… все уляжется, напиши мне в Аннесберг, на имя Адониса или еще кого. Ты знаешь. — Знаю. Артур посмотрел на него, большого тихого человека, которому не нужно было объяснять сложные вещи и просить прикрыть спину. Друг. Единственное слово, которое подходило.

***

Ленни сидел у палатки, бледный, с перевязанной грудью и пальцами в корках, стесанных о камни. На коленях лежала книжка: не читал, просто держал по старой памяти. Он улыбнулся, вскинул ладонь, но тут же поморщился. Неубиваемый Ленни. — Морган! Живой! — Это моя реплика, парень, — Артур сел рядом. — Как грудь? — Болит, но Гримшо говорит: еще неделя, и смогу ходить нормально. — Хорошо. Артур смотрел на него: молодого, живого, одного из немногих, кто не растерял веры в лучшие времена и безбрежные пейзажи Таити. На его девятнадцать лет, которые чуть не прервались на мосту через Камассу. Датч разменял их на бумажки. У ящика стояла натертая фляжка Шона, которую Ленни крутил в руках, когда думал, что никто его не видит. Артур прочистил горло. — Ленни, послушай. Когда поправишься — подумай. О будущем, о том, чего хочешь от этой жизни. — Что за вопрос? — серьезно, пополам со страхом и решимостью переплыть океан ради своих идеалов. — Я хочу быть здесь. С вами. — Подумай еще раз. Ты молодой, умный, ты… можешь быть кем угодно. Учителем, адвокатом, писателем. Черт, ты читаешь больше всех нас вместе взятых. Ленни нахмурился, склонил голову и заглянул в глаза, хотя Артур прятал свои как мог. — Артур, что происходит? — Ничего. Просто… думаю вслух. — Ты говоришь так, как будто прощаешься. Ответа не нашлось, но Ленни все понял. — Ты уходишь. — Да. Его лицо менялось с каждой секундой, отражая десятки вопросов, удивление и… обиду на поджатых губах. Она скребла Артура изнутри невозможностью защитить хотя бы на день и снять груз, который каждый из них нес на горбу. Он пытался, но попытка расползалась по груди Ленни багровым пятном. — Почему? — Потому что если останусь, умру. И утащу кого-нибудь с собой. Тебя, например. — Я сам решаю, за кем идти, — фыркнул он почти по-детски. — Знаю. Поэтому прошу: подумай. Не обязательно сейчас или завтра. Ленни молчал. Потом неохотно кивнул. — И еще, Ленни. Ты хороший человек. Запомни это, не давай никому сказать иначе. И научись пить. Зрачки у него заблестели, губы дрогнули, он отвернулся так быстро, как позволила рана. — Иди к черту, Морган, — шмыгнул, утер нос рукавом, размазав мокрое по щекам. — Уходишь, так уходи. Не разводи сопли. Улыбка расползлась по губам, отдалась в жевательные мышцы и глубже, куда Артур старался ничего не пускать до отъезда.

***

Хозия сидел, опираясь на подушки, пил бульон, который принесла Тилли, и выглядел лучше, чем все последние дни. Или хотел казаться. — Ты принял решение, — сказал он мягко, едва Артур появился из-за полога. — Откуда ты знаешь? — У тебя лицо человека, который перестал метаться. Артур набрал воздуха с запасом, но его не хватило. Сел на скрипучий табурет. — Я ухожу, завтра. Хозия медленно кивнул, будто тяжелая голова не слушалась. — Хорошо, сынок. — Поехали со мной, — Артур скомкал край одеяла, пытаясь забить отчаяние глубже в глотку, но оно вылезло. — В горах чистый воздух. Тебе станет лучше. — Нет, Артур. Мое место здесь, с Датчем. Он болен иначе, но он все еще мой друг, и я останусь рядом, пока смогу. — Даже если он всех погубит? — Даже тогда. Потому что кто-то должен говорить правду, даже если не слушают, — Хозия протянул руку, нашел пальцы, накрывая сверху. — Это мой выбор, сынок. Свой ты уже сделал, не смотри назад. Артур держал его ладонь: худую, слабую, горячую от не проходящей лихорадки. Руку, которая учила читать карты, ерошила волосы, подавала книги и указывала дорогу. Утешала и штопала. На коже проступали синие вены, и косточки торчали во все стороны, как у мертвеца. — Я буду скучать, — голос сломался сухой веткой. — И я, сынок. И я. Артур уронил голову. Глаза щипало, но слова не шли: чесались солью, тоской, от которой все внутри выло. Язык прошелся по сухим губам, разомнул. Вытолкнул мысль, которой не было места нигде больше. — Его зовут Этьен. Единственный раз вслух. — Красивое имя. — Он… — Артур запнулся. — Настоящий охотник. Тихий, сильный, упрямый как черт. Он живет один в горах и вырезает из дерева, и… — Ты любишь его. Не вопрос, конечно. Очевидная истина. — Да. Артур наклонился. Растер лицо рукавом до красноты, как тер Ленни. Обнял, прячась в углублении острого плеча, осторожно, чтобы не потревожить больную грудь. Внутри размеренно билось сердце, и рука гладила Артура по спине, забирая дрожь себе. — Иди, Артур. Живи за нас обоих. Когда Артур выпрямился, то увидел другого Хозию: с легкой проседью и пытливым взглядом, с платком, повязанным под воротом с показной небрежностью. Он тасовал карты за липким столом, отвешивал улыбки, и от его обаяния люди сами выворачивали карманы.

***

Собрался в темноте. Взял патроны, оружие, смену одежды, походное одеяло и дневник. Между страниц заложил фотографии. Сокола отдельно, в нагрудный карман, к сердцу. У Артура Моргана не было ничего, что не влезло бы в седельные сумки. Затянул подпругу коня. Повел под узды в ночь, украшенную россыпью холодных звезд. На тропе прыгнул в седло. Шагом, без лишнего шума, потом рысью. Деревья сомкнулись, скрывая пещеры. Артур не обернулся. Ветер хлестал его по щекам, гнал галопом, как разум гнал лица и голоса. Прочь. По знакомой тропе, через холмы, предгорья, ельник. В молочный туман низин, где луна серебрила землю и костер трещал особенно громко. Жалкое сердце долбилось в ребра. Кособокий дом с просевшей крышей и поленницей у стены. Рога над дверью. Узкое крыльцо. Монард сбавил темп без команды, чувствуя, где заканчивался их путь. Что он скажет? Что будет делать завтра, когда встанет солнце? На мгновенье кольнуло сомнением, трусливой мыслью сбежать в никуда, пока сумерки не рассеялись окончательно. Пока… Дверь болталась на единственной петле, распахнутая настежь. Бах. Артур спрыгнул на землю, сжал револьвер, подчиненный не мыслям — рефлексам. Взял лампу: круг света разогнал темноту. В загоне топталась Лейцо. Над домом висела тишина. Переднее окно разбито, перила сломаны, на досках бурые пятна. Присел, тронул пальцами — кровь. Не свежая, часов пять, может больше. Следы нескольких пар сапог. Втянул носом воздух, досчитал до трех, толкнул ногой дверь. В коридоре валялся нож Этьена с узорной гардой и кровью на лезвии. Он дрался. Услышал их раньше, чем высадили дверь, ранил кого-то. Тянулся к оружие, но не успел. Карабин лежал здесь же, сорванный с гвоздя. На косяке капли веером — ударили наотмашь с такой силой, что щепу вывернуло. Паника драла, поднимаясь из живота кислотой. Перевернутый стол, раскиданные банки. На подоконнике не доставало фигурок. Тела не было. Не было дырок от пуль и гильз: шли забрать, не убить. Над кроватью нашел записку, прибитую ножом. «Хочешь вернуть свою сучку живой — приезжай к шахте у Элизиан-пул. Один. Без фокусов». Без подписи. Мика, старая трюмная крыса, глодающая трупы до костей. Он нашел. Догадался. Проследил или отправил кого-то из своих шавок, не имело значения. Забрал. Зрение подмазало, пальцы впились в дверной косяк. Следом прилетел кулак, забивая заносы между костей. Не хватило. Не хватило бы даже выстрела в колено. Артур подобрался: не сейчас, потом. Когда все кончится, он разъест себя до голых нервов, снимая живое по слоям. С Монарда упал лишний груз, Артур проверил винтовку, крутанул барабан до щелчка. Полный. Привычная тяжесть в руке стрелка. Элизиан-пул, старая медная шахта на юге, часа три верхом, если гнать без остановок. Этьен будет в порядке. Должен быть, он всего лишь приманка. Мика хочет Артура. И он придет. Тридцать миль вниз по каменистому склону, к заброшенному руднику, где стояли пустые бараки и чернел зев штольни. Место, куда никто не ездил и где не услышат криков. Монарда оставил в полумиле. Забрал винтовку, обошел по гребню, лег за валуном. Посмотрел в прицел. Три расседланые лошади у деревьев. Открытая дверь барака. У входа сидел мужик с дробовиком на коленях: кто-то из новых. Второй курил у костра, спиной к гребню. Мика прятался внутри. Хитрая тварь. Артур выдохнул, прислушиваясь к ветру. К звукам изнутри, различимым даже на расстоянии. Глухой удар. Задержка. Снова удар. Ленивый голос Мики тянул слова: — Ну давай, не ломайся. Скажи мне. Артур моргнул, сжал пальцы на цевье — не дрожали. Снять первого в голову, второй обернется на звук. Две секунды: вскинет ствол, поймет откуда. Хватит. Но Мика услышит. Ремень винтовки врезался в плечо, в руку лег револьвер. С гребня по осыпи, цепляясь за камни, по земле на мысках, не издав ни звука. Артур обошел барак. В одном месте стена прогнила и между досками зияли щели в мизинец шириной, из которых сочился тусклый свет лампы. Этьен сидел на стуле, связанный по рукам. Веревки врезались в запястья до мяса, бурого от запекшейся крови, голова висела на груди. Мика разбил ему лицо. Разорвал рубашку в лохмотья. От плеч по ребрам кожа чернела в местах, где новые синяки ложились поверх старых. Бил долго, с чувством. Может, позвал ублюдков снаружи. Грудь Этьена вздымалась рывками, выталкивая воздух, и темная слюна растягивалась нитью до колен. Они сломали ему ребра. Мика стоял спереди, заложив большой палец за пояс. Другой рукой взял что-то мелкое со стола, покрутил, поворачивая к свету. Фигурку из дома. — Красивая работа, — рассмотрел с притворным интересом. — Правда. Тонкие пальчики, а? Щепки посыпались на пол. Этьен не поднял головы, но Артур видел, как дернулись руки за спинкой стула. — Вот так, — Мика смахнул обломки. — Я терпеливый человек, могу просидеть здесь хоть до утра. У тебя еще много костей, которые можно сломать. Так что давай, расскажи мне, чем вы там вдвоем занимались. Этьен молчал. Пятерня дернула ему волосы, запрокидывая голову к свету. Через приоткрытые веки Этьен смотрел в ответ с бесконечной усталостью, но Мики не досталась и капля страха. — Мне нечего рассказать, — голос сорвался на хрип. — Врешь, — Мика склонился, мазнув патлами по лицу. — Конечно врешь. Я видел, как наш пастушок скакал к тебе на свидание, а потом вы ворковали на крыльце. Сколько ночей ты радовал его, м? Три, больше? Когда хватка разжалась, голова Этьена безвольно упала на грудь. — Знаешь, что самое смешное? — Мика встал позади стула. Положил руки на голые плечи, которые дернуло ожогом. — Я догадывался. Видел, как он витал в облаках, пока остальные были заняты делом. Думал, он завел девку, даже таким, как он, иногда перепадает кусок мяса. Но оказалось, что наш Артур, этот праведный стрелок, ездил трахать мужика в хижине. И думал, что никто не узнает. Ногти впились в кожу. Медленно, с чувством, вминаясь в синяки до кровавых полос. Этьен не кричал. Всосал воздух сквозь зубы рывком и забыл выдохнуть. Артур тоже забыл. Под веками полосило яростью. Мика привалился к столу, подкуривая сигарету, потный от усилий и довольный собой. — Как считаешь, Артур приедет? Он всегда приезжает, если хорошо попросить, правда? Артур отшатнулся от стены. Поймал равновесие, осколок мысли, за которой пришла ясность момента: двое снаружи, Мика внутри. У него револьвер на бедре и нож на поясе. У Этьена наверняка сломаны ребра, он привязан к стулу. К Мике, который успеет выхватить ствол и прижать к виску, растягивая момент. Артур обошел барак с тыла. Стена прогнила, сквозняк свистел через дырку, забитую листом жести. Потрогал край: лист держался на двух ржавых гвоздях. Можно вырвать, но будет грохот. Мика обернется. Секунда, может две. Двое успеют прибежать, начнется пальба. Можно отпустить коней и отвлечь. Или подобраться со стороны леса, где костер не выхватит силуэт, снять тихо обоих, а потом надеяться на скорость и удачу. Артур посмотрел вверх, где висела луна. Вернулся к гребню, лег на камень. Прицелился, выстрелил. Единственное, что умел делать хорошо. Тело первого сползло по стене, дробовик упал в камни. Щелкнул затвор. Второй вскочил, успел открыть рот, и сложился лицом в угли. — Артур! Ну наконец-то. Я уже думал, что мы больше не увидимся. Звук взведенного курка отдался в нерв. — Подвинься, дружок. Нет, не дергайся, сиди ровно. Вот так. Артур встал, спустился с гребня. Пошел к бараку в открытую, опустив винтовку стволом вниз. В дверном проеме остановился, мысленно отмерив шаги: пять. Мика стоял за стулом, низко, голова к голове — не попасть. Левая рука на плече Этьена, правая держала револьвер у виска. Металл ловил блики. Красные отсветы, кривую ухмылку, больную и жадную, готовую вырвать кусок плоти зубами. Этьен смотрел единственным ясным глазом, наполненным не мольбой — узнаванием. — Брось пушку. Винтовка ударилась о доски. — Револьвер тоже. Расстегнул кобуру, позволяя соскользнуть с бедер. Выпрямился с пустыми руками, держа на виду. Внутри держало желание раскроить Мике череп, вдавить глаза, слушая, как лопаются сосуды под пальцами и кости перемалывает в пыль. Оно наливалось, осязаемое четче ударов сердца, и воздух звенел. — Вот так, — дуло погладило Этьена по виску. — Проходи, Артур, садись. Поговори со старым другом. Артур остался в дверях. Пальцы Мики ползли от плеча к шее, оставляя белые вмятины. — Чего ты хочешь, Мика. — Чего я хочу, — повторил он с придыханием, будто пробовал каждое слово на вкус. — Знаешь, сначала я думал рассказать Датчу, кого ты трахаешь тоскливыми вечерами. Посмотреть, как он пристрелит тебя на месте или пожалеет, прижав к груди. Было бы забавно. Револьвер вернулся в кобуру долгим движением, но Артур не шевельнулся. Ладонь лежала на горле Этьена, под кадыком, и Мика играл, ожидая, когда ярость подточит самоконтроль. «Покажи зубы». — Но потом я подумал: зачем? Датч и так мой, все мое. А ты сбежал, поджав хвост. Отпустить тебя было бы милосердием, которого предатели не заслуживают. Мика вытянул нож, поймал лезвием свет. Приложил к щеке Этьена плашмя и оттянул голову за волосы — смотри. Лицо оплыло, рваное, черное у синяков, бурое, где губа распухла и лопнула в нескольких местах. Голая плоть, его плоть. Влажная, яркая до тошноты. — Нравится? Он брыкался, пришлось объяснить, как нужно себя вести. — Мика… — сцедил Артур угрозой, задыхаясь от нее же. — Вы стоите друг друга, — обухом по скуле, до разбитой губы, белой полосой. Равнодушно, давая отследить каждое движение. — Такой же упертый идиот. Он не сказал ничего дельного. Врал хорошо, надо отдать должное, но я умею видеть ложь. Пальцы я пока не трогал. Хотел, но подумал: он же ими вырезает: зверушек, птичек. Красоту всякую. Было бы жалко. Правда, Артур? Мика ждал. Затем усмехнулся и лезвие перевернулось кромкой. На щеке взбухли мелкие капли, собираясь в линию. Этьен глотнул воздуха с пустым, бессильным звуком, от которого губы закровили сильнее. Под веками шевелились зрачки. — Молчишь. Обычно ты более разговорчив. Может, мне стоит быть настойчивее? Полосой к виску, к шее, где билась артерия. Дугой по ключицам. Нож прокручивался в пальцах и Артур не знал, какой стороной он ляжет. Мика наклонился, патлы свесились Этьену на плечо. Лезвие прочертило полосу, пересчитало ребра. Спустилось по животу, цепляя кончиком под пояс штанов. Этьен дернулся, и улыбка расползлась по лицу Мики от угла до угла. — Не стесняйся, покажи Артуру, как ты скулишь. Словами било наотмашь до звона, до драных связок, и голос сел, тяжелый, как воздух вокруг. — Чего. Ты. Хочешь. — Чтобы ты смотрел, — Мика осклабился, ноздри раздулись. — Ты все время смотрел на меня сверху вниз. Артур Морган, правая рука Датча. А внутри было дерьмо. Думаешь, ты лучше меня? Что-то в нем погасло и зажглось холодом. Рука дернулась, полоснув предплечье Этьена длинным разрезом. Неглубоким — болезненным. Ногти вошли в ладони Артура до упора. Скрипнул стул. Этьен хрипел, хватал воздух, но не кричал, все еще нет, и в полумраке свежая рана казалась черной. — Не думаю. — Докажи, — он сел на край стола, дернул за спинку стула Этьена ближе к себе, мазнул пальцем по разрезу. — Условия простые. Встань на колени и повторяй за мной: «Ты для меня никто. Я использовал тебя, как шлюху». Давай, Артур, с чувством, глядя ему в глаза. Кровь шумела в висках. — А дальше? — Торгуешься, — он усмехнулся. — Дальше я пристрелю вас, очистив землю от греха, и Бог воздаст мне за праведное деяние. Или отпущу, кто знает? У тебя все равно нет выбора. Взглядом достало поверх голоса. Этьен едва заметно качнул головой: «Нет. Не делай этого. Не ради меня». Но Артур отвел глаза, проглатывая слюну, вязкую, как смола. Мика не отпускал. Точно не Артура, который потом найдет, выкопает, достанет из-под земли и снимет кожу наживую. Не Этьена, который сгниет на этом стуле, не сказав ни слова, и Мика будет злиться, резать и ломать по кускам. Во рту кислило. Пять шагов, один замах по горлу — секунда. Не успеть, как не кинься. Слишком близко. Оставалось дождаться момента, когда Мика решит, что получил свое. Расслабится, упьется властью. И тогда Артур заберет у него все. Он медленно осел на доски. Опустился на колено, подогнул второе, руки свесил вдоль бедер, заставляя деревянное тело двигаться. Поднял голову — Мика хотел видеть. — Начинай, — выдохнули с довольствием. — Уверен, он внимательно тебя слушает. — Ты для меня никто, — голос не дрогнул. — Я использовал тебя, как шлюху. Сытая улыбка расползлась по лицу Мики и застряла в усах. — Вот так, — он обошел стул, поглаживая лезвием ухо Этьена. — Теперь расскажи ему, кто ты такой. Повторяй за мной: «Я трус. Я бросил умирать человека, который меня вырастил. Хозия Мэттьюс остался давиться кровью, а я думал только о себе». Под ногтями мясо собралось в кашу, сжатую в кулаках. — Я трус. Я бросил умирать человека, который меня вырастил, — повторил Артур ровно, не чувствуя губ. — Хозия Мэттьюс остался давиться кровью, а я думал только о тебе. Последнее слово ударилось в тишину, но Мика не заметил разницы: всплеснул руками, осклабился, давясь моментом. Не видел, как дернулся кадык Этьена. — Видишь, не так сложно говорить правду. Теперь все знают, как наш Артур платит за преданность. Никто не ответил. Этьен смотрел через просвет ресниц, и лицо его, разбитое, залитое кровью, застыло, как деревянные фигурки, которые он вырезал долгими вечерами в пустом доме. Артур свесил голову. Следил за движениями: Мика спрыгнул со стола, набойки ударились о доски. Сапоги приблизились, сокращая расстояние. Шаг. Еще. Подойди. Артур чувствовал взгляд макушкой, слышал, как Мика дышит, как жадно раздуваются его ноздри, всасывая гниль. — Знаешь что? — протянул он нараспев. — Этого недостаточно. Но Артур уже не слушал. Всадил кулаком в колено, опрокинул, не давая коснуться кобуры. Выкрутил пальцы, ломая по суставам, и Мика взвыл. Ударил вслепую, в челюсть мазком, от которого все равно рот забило соленым железом. Артур видел, как вылетел револьвер, откинутый ногой в темноту, как в руке Мики блеснул нож и лезвие рассекло воздух. Достало горячей полосой бок, прорезая от подмышки до бедра, но Артур не чувствовал боли. Ударил лбом в переносицу, кость о кость, так что в черепе зазвенело, и Мика ослеп на секунду, которой хватило. Нож выпал. Артур прижал его к полу. Сел сверху, сдавил бедрами по рукам, до хруста, бил в усы, в зубы, в кривой нос, в кровавую жижу. Он извернулся ударом в пах. Артура согнуло, и Мика выкатился. Пополз к двери, где лежал револьвер, сброшенный вместе с кобурой. Рывок. Разница на два шага. На миг, с каким Артур подтянулся на локтях, ударил правым Мике в ухо. Пальцы сомкнулись на рукояти. Привычная тяжесть, старая. Выстрел отдался в каждую мышцу. Потянул порохом — Мика схватился за простреленное плечо. Между пальцев текло густое и темное, но в его глазах стоял расчет, даже когда Артур встал и дуло ткнулось в мокрые патлы на лбу. Металл нагрелся от ладони. — Кто еще знает, — прорычал Артур, вжимая револьвер до упора. — Про твой маленький секрет? — Мика сплюнул, обнажая провалы зубов. — Боишься, что за мной придут другие? Кто знает… Он тянул слова, и Артуру тянуло жилы. Новый выстрел застрял в доске. На пол упало мясо: мочка уха, ком волос. По кускам, пока целого не останется. — Кто еще. Мика засмеялся в грязные усы. Выигрывал секунды, пока глаза бегали в поисках револьвера, ножа или гвоздя, но ничего не было. Только Артур. Удар ногой, который прилетел Мике в ладонь поверх свежей дырки, отбрасывая назад. Хрустнули кости, легкие забило медью до краев. Его правая рука болталась без действия. Артур размахнулся, врезав набойкой по центру. Провернул, чувствуя вибрацию, с какой дробило фаланги. — Ублюдок… — злоба прыснула по кромкам зрачков, Мика больше не красовался. — Ты просто выродок… Давай, закончим с этим. Мир сузился до точки, где пуля войдет в череп и подобие человека перед ним кончится, отправившись в блаженное ничто, которого не заслужил. — Нет. Артур толкнул его навзничь, вклинил сапог между ног, мешая свести и отползти дальше. Мика понял. Прикрыл руками единственное место, которое делало его мужчиной, но Артур выстрелил не в пах. По коленям, впитывая вой нестерпимой боли, и все равно было мало. Сопли текли Мики в усы, зрачки закатывались. Артур взвесил на ладони барабан с двумя оставшимися патронами. Не жалел, не думал, что Этьен запомнит его убийцей — мечтал продлить момент и выжать все: кровь, дерьмо, слезы. — Артур. Голос Этьена стелился вдоль пола, едва различимый за прочими звуками. Он не просил остановиться, просто звал. Сидел со сломанными ребрами, глотал воздух, и ждал. В голове прояснилось. Сбило красную пелену, выдрало всякое чувство, кроме боли. Последний выстрел лег сухо. Артур бросил револьвер. Нашел на полу нож Мики. Тишина резала, пока он резал веревки, пытаясь удержать скользкую рукоять и безвольные руки, распухшие на запястьях. Самого Этьена, упавшего вперед, потому что ни одна мышца в теле не держала. — Посмотри на меня. Он приоткрыл глаза: мутные, с лопнувшими сосудами и веком, упавшим на правый. Сознание колыхалось свечой. Артур поднял его под колени и плечи, осторожно, чувствуя, как штанину пропитывает теплая кровь. Этьен беззвучно дрожал, уронив голову. В лицо ударило холодом и паленым мясом — в костре коптилось упавшее тело. Прошел дальше, к деревьям, опустил к опоре. Свистнул Монарда. Стянул с себя куртку, накинул на голые плечи, порвал рукав рубашки на лоскуты, промочив водой из фляжки. Стер грязь со скулы, кровь, свежую и старую, промокнул вспухшие губы. Этьен не двигался. Смотрел куда-то мимо, и грудь дергалась частым ритмом. — Нужно посмотреть ребра. Словами сам себе, разбавить пульс и уцепиться за реальность, пока пальцы осторожно ощупывали кожу, натянутую до блеска. От синего к багровому, по дугам, где свободно ходили кости, которые не должны ходить. Этьен задохнулся, перехватил ладонь. Не держал, не хватало сил, но Артур остановился. — Сломаны, два, может три. Я отвезу тебя в город к врачу. — Нет. — Тогда в деревню. — Нет. Артур посмотрел на него, еле живого, с приоткрытыми глазами, в которых ясность мешалась с решимостью: Артуру нельзя в город, к людям, где двух мужчин в крови запомнят и сообщат законникам. Где портрет с его лицом еще не выцвел на солнце. Не в таком виде, не с Этьеном, который скорее ляжет здесь, чем позволит снова рискнуть собой. — Ладно, ладно… Тогда я сам, но будет больно. — Мне уже больно. Факт, не жалоба. Артур стиснул зубы и стал работать. Промыл неглубокий порез на предплечье. Глубокий перетянул полосой ткани. Взял запястья: кожа перетерлась и отошла лоскутами, которые не собирались вместе. Обмотал. Этьен не шевелился. Только дыхание срывало, и хрип застревал у него в горле, едва повязки задевали больное. Ребра перевязать было нечем. Снял с себя рубашку, разорвал, откинув грязный кусок. Пропустил под грудную клетку, фиксируя обороты. На третьем витке Этьен согнулся, вскрикнул тем звуком, который люди не издают при свидетелях. Дрожью перебило хребет. — Делай, — прошептал одними губами. Артур затянул, концы собрал в узел — пальцы не слушались. Сел рядом, привалившись к дереву. Голый по пояс, с рассеченной губой и полосой на ребрах, где нож Мики чиркнул по коже. Царапина. Этьен провел с ним часы. — Почему ты не сказал ему. — Что. — Что угодно. Про меня, про нас, хоть что-нибудь, чтобы выиграть время. Этьен молчал долго, затем медленно поднял голову, вкладывая в движение все силы, какие остались. Свет луны поймал лицо, и Артур спрятал свое. В глазах чесался песок. — Какой смысл? — тихо, с паузами на вдох. — Ему нужен был ты, а не причина. Если бы я сказал правду, он бы проверил. И Артур бы сломался, заплатив двойную цену. Поэтому Этьен выбрал платить сам. Голова потяжелела, нашла ладони, кислые от меди и пороха. Между пальцами землю мазало пятнами. Ехали медленно. Этьен в седле, скрючившись, прижимая руку к ребрам. Артур шел рядом, вел Монарда под узды, потому что Этьен не удержался бы без поводьев, поводья просили рук, а пальцы не сгибались. Светлело. Тропа уходила вверх, и Артур считал шаги. На трехсотом Этьена повело, пришлось подхватить за бедра. — Держишься? — Держусь. Не держался. На пятисотом шагу снял его с седла и понес. Этьен не спорил. Дышал хрипло и тихо, с присвистом, от которого хотелось вынуть Мике кишки голыми руками. Два часа, по памяти и запаху хвои, который густел с каждой сотней шагов вверх. Монард трусил следом. Артур нес и думал о том, что человек на его руках весил меньше, чем должен. Что ребра под повязками выпирали, как обручи бочки. Что Этьен не ел со вчерашнего дня, может, дольше, и что в доме холодно и выбито окно. Пнул дверь. Положил его на кровать, укрыл плащом, который нашел на крючке. Одеяло валялась на полу вместе с осколками. Разжег печку, пытаясь прогнать холод. Пока кипела вода, поднял стол. Поставил табурет. Подобрал с пола жестяные банки, одну за другой, расставил на полке. Нашел целую кружку, налил воды из кадки. Поднес к губам, придерживая затылок ладонью. Этьен пил мелкими глотками и дорожки уходили в повязки. Шкафом закрыл провал окна. Потом собрал фигурки. Три уцелели: олень, медведь и сова. Волк раскололся вдоль хребта на крупные куски — можно склеить. Ссыпал в жестянку и поставил на подоконник. Этьен следил из-под плаща — зрачки блестели в темноте. Когда схватится стало не за что, Артур осел на пол, зажимая одну ладонь другой. Затылком чувствовал матрас, живое тепло. Как течет из раны на боку, просачиваясь сквозь корки. Гудела печка. За окном лошади фыркали в загоне. Низкий потолок с пятном от протечки в углу. Четыре стены, печка, крючки, стружка. Место, куда Этьен не пускал никого и впустил его, а Мика нашел и выпотрошил. Рука свесилась с кровати. Перевязанная, распухшая, с бледными пальцами, которые коснулись плеча и остались лежать, не в силах сжать или погладить. За окном ветер шевелил сосны, солнце поднималось выше, просачиваясь белым светом через зазор косой двери. Этьен уснул или отключился, остались только рваные хрипы. Тело болело. Болело все, но Артур не двинулся промыть или унять — глотал и давился с чувством, пока пустота ширилась, заполняя грудную клетку до упора. Лопнула спазмом, который согнул пополам, вжимая лицом в колени. Он закусил руку, глуша звук, и выл про себя, в себя, в колени, в доски. Потом усталость свалила набок, ресницы склеило кровью и солью.