Щепки

Первые дни считал звуки. Хрипы Этьена, которые к утру слабели, а к ночи сокращались в промежутках. Скрип печной дверцы, которую приходилось открывать каждые два часа, подбрасывая поленья, но тепло все равно уходило сквозь щели. Стук капель о доски, где подтекала крыша. Этьен спал урывками: проваливался в беспамятство на пару часов, просыпался от боли, хватаясь за грудь, где ходили ребра. Артур научился отличать тишину между вдохом и выдохом, когда легкие слипались и могли не раскрыться вновь. Подавал воду. Менял повязки. Размачивал сухари в бульоне, который варил из солонины и моркови, найденной в погребе. Этьен пил мало, ел через силу. Молчал. На второе утро Артур вынул разбитое стекло из рамы, сколотил новую из досок за домом, затянул промасленной тканью. Дневной свет ушел, но ветер больше не выдувал тепло подчистую. Починил перила, подбив гвозди обухом топора. Выправил петли у косяка. Дверь перестала болтаться, хотя и сидела с зазором. Работа занимала руки, но не голову. Каждое утро обходил периметр: проверял тропу, искал следы чужих лошадей, сапог, примятую траву. Не находил, но продолжал, высматривая даже там, куда нога человека не ступала годами. По ночам просыпался от несуществующих звуков. Шорох за стеной оборачивался ветром. Скрип половицы остывающей печкой. Рука тянулась под куртку, где лежал револьвер, и пальцы обхватывали рукоять раньше, чем глаза привыкали к темноте. Этьен спал на кровати, и Артур каждый раз поднимался на локтях — проверить. Ладонь свешивалась с края. На шестой день Этьен сел. Уперся в матрас, подтянулся, белый от боли и усилия. Артур не помог, зная, что не примет. Сам бы не принял. Только кружку подал, когда попросили. Этьен держал ее обеими руками, перевязанными до середины ладоней, пил медленно и жадно, затем отставил и произнес: — Перестань. — Что? — Смотреть на меня, как на умирающего. Я не умираю. Продранный голос, сиплый, с упрямой нотой, которую Артур помнил по первой встрече. Кивнул. Вышел на крыльцо, держался за перила, пока тошнота не подступила к корню языка, выворачивая желудок.

***

К концу первой недели отек сполз с лица Этьена, оставив желто-зеленое пятно. Губа срослась яркой полоской, которая потом станет шрамом, порезы на щеке и предплечье покрылись коркой. Ребра заживали медленнее: повязки слабели, приходилось перетягивать грудь заново. Каждый раз Этьен садился напротив. Терпел, глотая боль сквозь сжатые зубы, и она глодала Артура изнутри. По дугам костей цвет менялся: от черному к бурому, от бурого к мутно-желтому. Стекло Артур достал в Аннесберге. Поехал в шляпе, надвинутой до бровей, побрился дочиста. Продал две оленьи шкуры, в довесок взял гвозди, мешок крупы и соли. Завернул в аптеку за бинтами и настойкой лауданума, потому что смотреть на муки Этьена было сложнее, чем сносить свои. Фармацевт не поднял головы. На доске объявлений у почты висел плакат: Разыскивается Артур Морган Живым или мертвым За антиамериканскую деятельность, многочисленные ограбления и убийства Награда $2000 Лицо было похоже. Артур снял плакат, свернул, сунул в сумку. Никто не посмотрел на него дважды: мужчина в потертой куртке с обветренной кожей, каких за день проезжали десятки. В доме вставил стекло, замазал, как смог, прибил раму. Ночью лежал на полу и слушал, не сквозит ли где в щелях. Не сквозило — тепло наполнило дом, и травы больше не шелестели под балками.

***

На пятнадцатый день Этьен встал и дошел до крыльца. Сел на ступеньку, опираясь спиной о перила, подставил лицо бледному солнцу. Горы стояли в ясной синеве, внизу земля белела первым снегом. Артур сел рядом, опустив две кружки на ступеньку. До рассвета успел обойти дом, спуститься ниже, посмотреть, как дымят далекие трубы деревни в ущелье. Местные не поднимались сюда, предпочитая охотиться восточнее, где перепады высоты сглаживало. Никто не поднимался. — Чисто? — спросил Этьен без оттенка. — Чисто. — Вчера тоже было чисто. И позавчера. — Знаю. Артур хлебнул кофе, чувствуя только горечь на языке. На следующий день пошел на обход снова. Этьен видел, но ничего не сказал. Вечером смотрел, как Артур чистит барабан револьвера: смазывает каморы, прокручивает каждую щелчком, как пуля гладко проскальзывает на место. — Второй раз за день, — донеслось глухо со стороны кровати. Артур пожал плечами, щелкая следующую камору. Она чернела пустотой, достаточно чистая, но недостаточно полная. — Артур, — позвал Этьен, и пришлось поднять глаза. — Хватит себя изводить. Пальцы сдавили металл до бела, Артур коротко кивнул, схватился за тряпку, но остановился. Этьен сполз с кровати, встал, морщась и держась за ребра рукой. Мотнул головой — не трогай. Дошел и встал над столом, перекрывая собой свет лампы. — К чему ты готовишься? К пинкертонам, к людям Мики, если кто-то из его шакалов все же уцелел, к Датчу, если вдруг он решит отомстить за побег без прощания. К любому незнакомому лицу, которое сунется дальше ограды загона. — Не бери в голову. Привычка, — бросил Артур. Револьвер отняли из рук, положив с размаху на другой край стола. — Артур, хватит, — голос у Этьена сел злостью, какой Артур не слышал от него никогда. — Посмотри на меня. Ты пришел, ты нес меня несколько часов на руках, собирал фигурки с пола. Что еще ты хочешь доказать и кому? Артур нехотя поднял глаза — не мог долго смотреть. — Я не умираю, со мной все нормально. И будет нормально. Мне не нужно твое самобичевание. — Нет, — отозвался Артур тихо, одними губами, но слова звенели в черепе, бесполезные как все, к чему он смел прикоснуться. — Я приношу только смерть. Ресницы дрогнули, Этьен медленно моргнул, и осознание отчетливо проступило на лице. — Ты хочешь уйти. Ждешь, пока я смогу о себе позаботиться. Артура дернуло, он повел плечом, сжал пальцы, но ухватиться было не за что. — Я в розыске, мне не место здесь. Пока я рядом с тобой, ты будешь в опасности. — Да плевать мне, даже если завтра нас обоих пристрелят у порога! — Этьена пошатнуло, рука вцепилась в столешницу. — Я не жалею ни о чем. Я…Черт… Он подавился вдохом, и Артур вскинулся, встречая взгляд. Красный, мокрый. Затравленный. В нем стояли слезы тихого бессилия, какими Артур давился в первую ночь, прокусывая руку до мяса. Только Этьен не давился. Терпел на стуле, до, после. Вынес все. А сейчас надломился. — Тише, — Артур нашел его руку с красным ободком вокруг запястья, накрывая своей. Внутри скоблили ржавым ножом. — Просто… останься. Сколько получится. Больше не нужно бежать. Артур встал, положил ладони Этьену на плечи. Держал, пока дрожь не сошла, а дыхание не выровнялось тихими хрипами. Пока он не осел на кровать, подбирая ноги, и Артур не скрутил лампу, наполняя комнату темнотой. Лежал на полу, думал о пинкертонах, о тропе, куда не заезжают случайные путники, о плакате, скомканном в сумке, пока веки не потяжелели.

***

За дневник взялся на шестнадцатый день, когда руки перестали просить тяжести или молотка по пальцам. Написал кратко: «Этьен встал и дошел до крыльца. Ночью шел снег, наверное, скоро перевал заметет. Надо починить крышу. Лейцо поджимает ногу, проверю копыто завтра».

***

На двадцать шестой день Этьен снял повязки. Артур стоял рядом, готовый подхватить, но полосы ткани соскальзывали на оборотах, пока не упали. Ребра держали. Этьен расправил грудную клетку, набрал воздуха на полноту легких, морщась не то от боли, не то от забытого ощущения. Выдохнул. И Артур выдохнул тоже. По утрам Этьен разминал пальцы: сгибал, разгибал по суставам. Раны на запястья затянулись розовой кожей, тонкой, как пленки. Артур наблюдал, как возвращается подвижность: сначала ложку держал всей ладонью, потом тремя пальцами, потом нормально. На двадцать восьмой день Этьен взял нож с тонким лезвием. Сел у окна, подобрал обрезок липы, и стал снимать стружку. Медленно, замирая с бруском, когда запястья уставали. Артур слушал, как нож ходит по дереву, как стружка планирует на пол с тихим шелестом, и сердце ровняло ритм.

***

Кончалась осень. Листва облетела, обнажив стволы, только сосны стояли на склоне зеленые. В ясную погоду хребет просматривался полосами: хвоя, камень, снег. Утром трава хрустела инеем. Артур рубил дрова, и дыхание клубилось паром, оседая на бороде мелкими каплями. Он перестал считать дни. Солнце вставало из-за восточного хребта, обходило склон и падало за западе, окрашивая снега в рыжий. Утром охотились: Этьен вел, читая следы на сплошной белизне, подсказывал, когда лучше снять зверя. Сам стрелял редко и за лук не брался совсем: щадил ребра. Или Артура. Учил, как ставить силки: петлей из скрученного конского волоса к согнутой ветке с приманкой на сучке. Сплел вторые снегоступы из прутьев и полосок оленьей кожи. Артур освоился с ними не сразу — баланс подводил. Вечером садились по углам: Этьен выделывал шкуры или резал дерево у печки, подтянув одну ногу на стул. Артур солил мясо, вываривал рога, заполняя все густым паром. Разговоры складывались сами и шли без натуги, затихая, когда кто-то скручивал лампу.

***

Однажды ночью проснулся от тишины. Вскинулся, ударившись локтем о ножку стула. Кровь шумела в ушах, заглушая все — Этьен не хрипел, и присвист, с которым он обычно дышал, исчез. В темноте виднелся только контур: нос с горбинкой, подбородок, линия горла. Артур протянул руку, пропуская под тканью на солнечное сплетение. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Спал. Просто спал, потому что ребра срослись и легкие больше не цепляли перебитые кости. Артур не убрал ладонь: считал удары, пока сердце не успокоилось. Утром Этьен нашел его так: с протянутой рукой у самой кровати и молча перетащил одеяло к себе. Вечером Артур лег рядом. Матрас просел, Этьен подвинулся к стене. Артур лежал на спине, деревянные балки пересекались над ним крестом. Под утро Этьен перевернулся во сне и уткнулся лбом в плечо, горячий, как уголь. Артур проснулся. Закрыл обратно глаза, вдавливая затылок в подушку. Не знал, куда деть руки, пока не положил одну поверх одеяла, там, где угадывалось чужое запястье. В следующую ночь Этьен лежал лицом к нему. Лунный свет ловил полоску лба, закрытые веки, шрам на губе. Артур чувствовал тепло вдоль всего тела и утром не помнил, кто придвинулся первым.

***

«Уже ноябрь. Снег лег на перевал, и Этьен говорит, что зима будет ранней. По шерсти Лейцо видит. Дров должно хватить, мяса заготовили с запасом. Вчера законопатил щели в стенах мхом и глиной, стало теплее. Руки пахнут смолой». Ниже карандашный набросок в несколько линий: зубчатый хребет, сосны, спина Этьена у перил.

***

Волка Этьен склеил сам. Артур не видел, когда — ушел проверять силки, вернулся и заметил на подоконнике фигурку. Шов змеился вдоль хребта тонкой темной линией, заполненной смолой. Если не знать, где треснуло, не заметишь. Но Артур видел зазор тоньше волоса, который стал частью дерева навсегда. Рядом стояла новая фигурка: крупная лошадь с толстой шеей и широким крупом. Монард. Артур сходил к куртке, достал сокола и поставил рядом.

***

Зима накрыла без предупреждения. Одним утром горы стояли бурые, а к вечеру все побелело: снег падал крупными хлопьями, ровняя перевал со скалами. Артур смотрел в окно и чувствовал, как мир сужается до размеров двора. Раньше теснота душила. Они жили под открытым небом, где дороги простирались на мили вокруг. Всегда ехать, делать, догонять. Здесь ехать было некуда. Артур ждал, когда начнет скрести стены, но не дождался. Теснота пахла травами, дымом, кожей, стружкой и мылом. Мешала запахи. Артур приходил с мороза, и о порог ударяло теплом: печным и другим, который въелся в стены. Оно свободно входило в легкие.

***

В начале апреля, когда весна слизала снег с перевала, Артур снова выбрался в город. Купил патронов, табака и соли. Бросил беглый взгляд на столбы — объявления потрепал ветер, стирая лица и имена. Может, где-то среди них затесался Артур Морган, а может, законники перестали марать бумагу. На почте забрал письмо на имя Адониса Миллера — одного из десятка псевдонимов, которые Датч придумал для них на случай тайной переписки. Оно умещалось на двух листах, и Артур держал их, не решаясь прочесть. Носил в кармане, пока не завернул к ручью, где сел на камень и целиком утек в размашистый почерк Чарльза. «Здравствуй, Адонис! Пишу тебе сейчас, потому что раньше возможности не нашлось. Надеюсь, ты не в обиде. После того, как ты уехал, в доме случился пожар, и времени писать совсем не было. Больно сообщать такие новости, но от нашего дома почти ничего не осталось. Дядя Мартинез скончался в ноябре от своей хвори. Тетя Си была с ним до конца и сказала, что он ушел во сне, без мучений и сожалений о прожитых днях. Знаю, как сильно тебе будет его не хватать, он был светлым человеком с широкой душой, и я разделяю горечь твоей утраты. Мы похоронили его под высоким дубом у реки. Думаю, он бы одобрил выбор места. Жалко, отец не присутствовал. После всего он стал совсем плох, а однажды собрал вещи и уехал, не попрощавшись. Наверное, ему нужно хорошо все обдумать и прийти в себя. Не знаю, где он сейчас и чем занимается. Наши соседи, Уилл и Хави, тоже уехали, вроде как собирались повидать Мексику, но я не спрашивала. У них свои дороги. Помнишь малыша Кенни, который упал с дерева? Он поправился, поддался общему духу перемен и тоже отправился в путь. Уверена, он найдет свое место в жизни, таким сама судьба дает попутный ветер. А что касается нашего брата, с ним все хорошо. Виделась с ними на днях, они с женой обосновались на ранчо, ведут хозяйство, мальчик растет не по дням, а по часам! Дел еще много, но ты бы видел, как горят его глаза. Он наконец-то взялся за ум. Про кого бы еще тебе рассказать? Наш повар теперь держит лавку в городе и мнит себя большим человеком, даже взял на работу сторожа. Думаю, сторожит он так себе, все мы помним его любовь к выпивке, зато им вдвоем не скучно. Девочки разъехались кто куда, но за ними есть кому присмотреть в городе. Не переживай за них. Ты, наверное, уже слышал новости? Наш кружок по интересам распался, и дело закрыли. Конечно, местные все еще нас недолюбливают за те проделки, но наказывать особо не собираются. У них таких, как мы, сотни наберется, и за всеми не уследишь, к тому же нам нашлась достойная замена. Просто старайся не лезть в неприятности, хотя я знаю, что у тебя это плохо выходит. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. За меня можешь не переживать, я устроилась далеко и планирую повидать мир перед тем, как солнце сядет в последний раз. Мне хочется верить, что ты нашел то, что искал. С любовью, твоя сестра Челси». Артур сжал бумагу. Растер веки, гоняя воздух, пока легкие не стало жечь, словно все, что он зажимал и прятал, разом нашло выход. Джон, Эбигейл, Джек, Ленни и Чарльз выбрались, они живы, а это дорогого стоило. Хозия… Ушел в лучший мир, в который Артур не верил, но для него готов был сделать исключение. Датч… Имя отозвалось холодом, каким ложился свежий снег под воротник. Он ушел. Скатал прожитое вместе с ковром и двинулся дальше. Где он сейчас? Строит новые планы, обманывает доверчивых дураков или собирает кокосы на Таити? Сбылась ли его мечта или сгнила, как их общая? Артур не хотел знать. Вместе с Датчем ушли годы на равнинах, громкие речи, песни под гитару, гомон и пьяный смех. Все, чем Артур когда-то дорожил и за что цеплялся.

***

Вечером перебирал страницы. Старые записи, жизнь в косых строчках, смазанных, перечеркнутых, с серыми отпечатками пальца поверх. Они пахли порохом и пылью дорог, широтой гор, пробуждая воспоминания. Длинные, короткие. Осмысленные и нет. Артур читал каждую, проваливаясь все глубже туда, куда не мог вернуться. Этьен сидел за столом, подтянув одну ногу на стул, резал. Лампа бросала на него четкую тень: сосредоточенное лицо с тем заломом между бровей, который появлялся, когда нож шел вдоль волокна, но дерево еще не обрело узнаваемую форму. Стружка скручивалась, падая на пол. Шрам на губе бледнел. — Можно тебя нарисовать? Нож остановился. Этьен поднял голову. — Зачем? — Хочу. Он повел плечами, затем несмело кивнул. Артур рисовал долго: менял угол, стирал, начинал заново, пока грифель не стал схватывать настоящие черты. Линию шеи и плеч, длинные пальцы, наклон головы. Губы с росчерком на тонкой коже, впалые щеки, шрам до виска, полумесяцы век, где под нижними залегли тени по складкам. Этьен сидел неподвижно, и только нож изредка поворачивался в руке. — Готово. — Можно посмотреть? Артур протянул дневник. Этьен разглядывал страницу, мог перелистнуть, — и Артур позволил бы, — но не стал. Склонил голову, словно примерялся к своей же позе, пригладил пальцем грифельный контур. Выражение лица менялось: сперва неясное, с тенью серьезности, затем мягче, почти гладкое. Он легко улыбнулся. Вернул дневник, и пальцы соприкоснулись на переплете. Артур взял их, притянул за руку ближе. Коснулся губами затылка, где волосы пахли дымом и деревом. Пропустил руку поперек спины, позвонок за позвонком, пока тепло между ними не стало общим и неделимым.

***

Июнь наступил внезапно, накрыв буйным цветом и запахами, от которых ломило в носу. Снег бежал со скал талой водой, ручьи вздулись, лес гудел от капели. Артур чинил загон, расшатанный холодными ветрами. Этьен выводил Лейцо во двор: кобыла катала спину, фыркала, тыкалась мордой в молодую траву, пока Монард лениво шевелил ушами, набравший за зиму жир. К полудню поехали за оленями. На обратном пути свернули с тропы в поросль кедра, где черника на ветвях наливалась соками. Озеро стояло гладкой водой, обрамленное сверху горами, а снизу травами. Они шумели на ветру, и бутоны плавно покачивались под тяжестью пчел. Артур сорвал один, сел на камень рядом с Этьеном. Снял шляпу, подставляя лицо редкому дуновению ветра. Солнце путалось в закрученных прядях, ложилось на лицо Этьена, где шрамы бледнели, почти сравнявшись с телесным цветом. Он склонил голову, рассматривая в ответ. — О чем думаешь? — Ни о чем, — честно признался Артур, впервые за последние месяцы не чувствуя тяжести в груди. — Просто смотрю. Красиво. Красиво. Этьен разгреб камни, устроился поверх, потянул за рукав. К себе. Артур лег. Растер листья между пальцев — мяту, цедру и перец, — прикрыл глаза. А когда открыл, над головой висели горные пики, небо, высокое и синее, напоенное запахом до краев. Пальцы погладили его по щеке, Артур повернул голову. Смотрел в радужки, будто подсвеченные изнутри, в свои крохотные отражения. Выдохнул. Этьен улыбнулся ему. Приблизился, невесомо целуя в губы. В нервы и в душу, где тишина ровняла сердечный ритм и тепло разливалось по венам чистым чувством. Одним на двоих. Вечером Артур сидел на крыльце, раскинув дневник на коленях. Рисовал озеро, стебли с бутонами наизнанку. Слушал, как притирается хвоя в кронах, как молоток выстукивает по жести: Этьен выправлял мятую кружку. Во дворе сушились шкуры на новых правилках, сколоченных из остатков досок после ремонта забора. Солнце садилось, небо темнело, наливаясь глубокой синью, пока звезды не проклюнулись у хребтов. Пальцы нашли карандаш, выводя под рисунком строчки: «Тихий день. Были на озере. Монарда цветет и пахнет так, что голова кружится. Завтра пойдем охотиться вниз. Этьен обещал показать, где медвежья дневка». Закрыл дневник. Положил ладонь на обложку: кожа хранила тепло всего, что было внутри.