Связанный регент

Рассвет в Нации Огня не приносил прохлады. Солнце багровым топором разрубило горизонт, и первый же луч ворвался в покои, безжалостно высвечивая каждую деталь их общего краха. Катара открыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она всё еще в палатке на Южном Полюсе, а снаружи слышен хруст снега. Но вместо запаха океана в ноздри ударил тяжелый, приторный аромат догоревших масляных ламп и сандала. ​Она не сразу решилась пошевелиться. Тело ощущалось чужим, словно собранным из битого стекла. Каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах и странным, жгучим чувством на бедрах и плечах — там, где Азула оставила свои «метки». Катара чувствовала себя так, будто её вывернули наизнанку и оставили сохнуть под этим палящим солнцем. ​«Я всё еще я?» — пронеслось в голове. ​Она осторожно повернула голову. Азула лежала на самом краю, отделенная от неё полосой смятого шелка. В утреннем свете её профиль казался высеченным из мрамора — холодным, острым, безупречным. Глядя на спящую принцессу, Катара не могла сопоставить этот спокойный образ с тем яростным существом, которое ночью впивалось в её губы и вырывало из её легких стоны, похожие на предсмертные всхлипы. ​В дверь постучали. Коротко. Властно. Так стучат только те, кто знает, что имеет право войти в самое сокровенное пространство. ​— Время подготовки, — донеслось из-за двери. ​Азула не проснулась — она просто «включилась». Катара вздрогнула, когда золотистые глаза принцессы мгновенно сфокусировались на ней. В этом взгляде не было ни капли утренней дымки, только стальная готовность к новому раунду. ​— Хватит изучать моё лицо, крестьянка, — голос Азулы был низким, надтреснутым после ночи. Она села, и одеяло соскользнуло, обнажая её плечи. Катара невольно отвела взгляд, увидев на бледной коже Азулы следы своих собственных ногтей — багровые полумесяцы, доказательство того, что она тоже боролась, тоже кусалась, тоже тонула в этой темноте. ​— Сейчас войдет жрец, — Азула встала, и в её движениях не было ни грамма той неловкости, которую чувствовала Катара. Она двигалась так, словно эта комната, эта кровать и сама Катара были её законной добычей. — Собери остатки своей гордости в кулак. Если он увидит, что ты дрожишь, то почувствует вкус твоей слабости. А жрецы здесь питаются ею. ​Катара медленно поднялась, кутаясь в остатки сорочки. Её пальцы коснулись пореза на ладони. Под бинтом пульсировала рана — та самая, которую Азула заставила прижать к простыням. ​«Это всего лишь кровь», — уговаривала она себя. — «Всего лишь красная жидкость. Она не определяет, кто я». Но в глубине души Катара понимала: ложь, скрепленная кровью, становится правдой. ​Двери распахнулись. Жрец в тяжелых одеждах, пахнущих ладаном, вошел первым. За ним следовали служанки с пустыми подносами. В комнате стало тесно от их безмолвного присутствия. Катара стояла у окна, впиваясь ногтями в ладони. Она чувствовала себя так, будто стоит на площади обнаженная, хотя на ней был халат. ​Жрец подошел к кровати. Его взгляд, холодный и профессиональный, замер на багровом пятне посреди белоснежного шелка. Катара видела, как он медленно кивнул. ​«Сокка убьет её», — подумала Катара, и тут же одернула себя: — «Нет, Сокка увидит это пятно и поймет, что его сестры больше нет». ​Когда простыни были свернуты и унесены, Азула подошла к Катаре со спины. Она не коснулась её, но жар, исходящий от тела, заставил Катару напрячься. ​— Твое лицо — как открытая книга, — прошептала Азула, и её дыхание коснулось мочки уха Катары. — Слишком много страдания, слишком мало триумфа. Если ты выйдешь к завтраку с такими глазами, Зуко решит, что я тебя пытала. А мы ведь не хотим расстраивать нашего дорогого Хозяина Огня, верно? ​Азула протянула руку и взяла Катару за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Надень маску, Катара. Ту самую, которую ты надевала, когда спасала деревни и исцеляла раненых. Только теперь твоя цель — спасти себя. ​Катара смотрела в эти золотые глаза и видела в них свое отражение — бледное, измученное, с лихорадочным блеском в глазах. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она. ​Азула улыбнулась — тонко, почти нежно, и от этой улыбки у Катары поползли мурашки по коже. — Я знаю. И именно эта ненависть поможет тебе сегодня не расплакаться перед братом. Иди. Надень свое лучшее синее платье. Пусть они видят, что ты всё еще «их» Катара. Пусть они мучаются от мысли, что такая святая, как ты, теперь делит постель с таким дьяволом, как я. ​Катара вырвалась из её хватки и ушла в ванную комнату. Оказавшись одна, она включила воду и начала неистово тереть кожу, пытаясь смыть запах Азулы, запах их общей ночи, вкус ритуального вина. Но сколько бы она ни терла, ощущение чужих рук на своем теле не исчезало. Оно впиталось глубже кожи. Оно было в самой её сути. Завтрак накрыли в Малой столовой, которая славилась своим видом на сады дворца. Но сегодня яркая зелень и цветущие лилии казались Катаре декорациями из театра теней. Весь мир вокруг был декорацией. ​Она шла по коридору рядом с Азулой, и шелест их одежд — шелка Катары и плотной парчи принцессы — звучал в тишине как предупреждающий свист змеи. Катара выбрала свое самое строгое синее платье Племени Воды, с высоким воротом. Она надеялась, что плотная ткань скроет багровые отметины на ключицах, но ей казалось, что каждый встречный стражник видит её насквозь. ​— Спину ровнее, — не глядя на неё, бросила Азула. — Ты идешь на завтрак, а не на плаху. Хотя, судя по твоему лицу, ты бы предпочла второе. ​Катара ничего не ответила. Она лишь крепче сжала кулаки, пряча забинтованную ладонь в широких складках рукава. ​Когда они вошли, в столовой уже сидели Зуко и Сокка. Тишина, стоявшая там до их появления, была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Зуко выглядел так, будто не спал всю неделю: под глазами залегли глубокие тени, а его нетронутый чай давно остыл. Сокка же сидел, ссутулившись, и остервенело ковырял вилкой в тарелке с фруктами. ​Как только двери закрылись, Сокка вскинул голову. Его взгляд — острый, ищущий — мгновенно впился в лицо сестры. Катара заставила себя не отвести глаза, но внутри у неё всё сжалось. Она видела, как он сканирует её: бледность кожи, чуть припухшие губы, затравленный блеск в глазах. ​— Доброе утро... — голос Зуко прозвучал хрипло. Он поднялся, пытаясь соблюсти этикет, но его взгляд невольно метнулся к Азуле. — Как вы... отдохнули? ​— Чудесно, братец, — Азула прошла к столу с такой непринужденностью, будто это утро было самым обычным в её жизни. Она села рядом с Катарой, нарочито близко, так что их плечи соприкоснулись. — Покои Хозяина Огня всегда отличались особым... уютом. Хотя твои жрецы немного навязчивы со своими утренними визитами. ​Сокка громко бросил вилку на тарелку. Звук удара металла о фарфор прозвучал как выстрел. ​— Катара, — Сокка проигнорировал Азулу, обращаясь только к сестре. Его голос дрожал от с трудом подавляемой ярести. — Скажи мне одно слово. Всего одно. И мы уедем отсюда прямо сейчас. Аппа готов. Плевать на свитки, плевать на договоры. Скажи, что ты этого не хочешь. ​Катара почувствовала, как под столом рука Азулы легла ей на бедро. Нежно, почти невесомо, но Катара ощутила каждый миллиметр её пальцев. Это было напоминание. Угроза. Клеймо. ​«Если я уйду, война начнется завтра», — подумала Катара, глядя в полные боли глаза брата. — «Если я уйду, Азула сожжет этот дворец. Если я уйду, я признаю, что всё то, что произошло ночью, было зря». ​— Всё хорошо, Сокка, — её собственный голос показался ей чужим, механическим. — Всё... идет по плану. Мы заключили этот союз ради мира. И я намерена довести дело до конца. ​— По плану? — Сокка вскочил, опрокинув стул. — Посмотри на себя! Ты на себя не похожа! Ты сидишь рядом с этой... — он запнулся, не в силах подобрать слово, — ...и говоришь про планы? Она сломала тебя за одну ночь? Что она с тобой сделала?! ​Зуко тоже встал, положив руку на плечо Сокки. — Сокка, успокойся. Мы все знали, на что идем. ​— Нет, Зуко! Это ты знал! Тебе нужен был трон, и ты продал мою сестру! — закричал Сокка. ​Азула в это время спокойно взяла очищенный плод и, аккуратно откусив кусочек, прошептала так, чтобы слышала только Катара: — Видишь? Они уже делят твою шкуру, пока ты жертвуешь собой. Твой брат считает тебя слабой. Твой друг — предателем. Разве не весело? ​Катара почувствовала, как в груди закипает вода. Не та целительная влага, которой она гордилась, а темная, ледяная ярость. Она медленно подняла голову и посмотрела на Сокку. ​— Хватит, — отрезала она. В её голосе прорезались стальные нотки, которых раньше не было. — Сокка, сядь. Это был мой выбор. И если ты не можешь его уважать, то тебе лучше покинуть столицу сегодня же. ​В столовой воцарилась мертвая тишина. Сокка смотрел на сестру так, будто видел перед собой привидение. Он медленно опустился на стул, но в его взгляде больше не было сочувствия. Там была горечь. ​— Понятно, — тихо сказал он. — Я тебя больше не узнаю, Катара. ​Азула торжествующе улыбнулась и, взяв Катару за руку прямо над столом, переплела их пальцы. Катара не отстранилась. Она сидела неподвижно, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно умирает, освобождая место для той самой маски из пепла, о которой говорила Азула. ​Когда завтрак был закончен, Сокка вышел первым, даже не взглянув на сестру. Зуко задержался на секунду, его рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но, встретившись с холодным, торжествующим взглядом Азулы, он лишь низко поклонился и поспешил уйти. ​Катара продолжала сидеть, глядя на свою руку, переплетенную с пальцами Азулы. Она не чувствовала тепла — только сухой, обжигающий жар. ​— Ну вот и всё, — Азула мягко высвободила свою руку и поднялась, расправляя складки своего одеяния. — Теперь, когда ты окончательно оттолкнула своего защитника, мы можем заняться настоящими делами. Вставай, Катара. Сегодня ты должна показать всей стране, что наш союз — это не просто политическая сделка, а карающая длань мира. ​Катара поднялась, чувствуя себя марионеткой, которой только что подрезали лишние нити, оставив лишь те, что вели к пальцам принцессы. ​— Куда мы идем? — голос Катары звучал тускло. ​— В лазарет, — Азула направилась к выходу, и стража мгновенно распахнула перед ними тяжелые двери. — Зуко наивно полагает, что твоё появление там поднимет боевой дух гвардии. А я полагаю, что тебе пора увидеть, во что превращаются люди из-за «высоких идеалов». Запах жженой плоти здесь не выветривался десятилетиями. Он въелся в сами камни стен, в тяжелые занавески и в одежду лекарей. Как только они переступили порог, Катара почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это не было похоже на чистые, пропахшие снегом ледники её родины. Здесь пахло медью, гноем и старым, запекшимся страхом. ​Катара невольно замедлила шаг. Она привыкла лечить людей в палатках, на свежем воздухе, где вода в её руках светилась надеждой. Здесь же свет был тусклым, красным, а стоны раненых сливались в единый гул, от которого хотелось закрыть уши. ​Азула шла впереди, и её шаги эхом отдавались от сводчатого потолка. Она не вздрагивала от запаха. Напротив, она словно впитывала его, становясь еще более прямой и жесткой. ​— Смотри внимательно, Катара, — бросила Азула через плечо. — Вот она, цена твоего «мира». ​Они остановились в глубине палаты, где на койке лежал юноша. Его лицо было почти полностью скрыто бинтами, через которые проступала желтоватая сукровица. Его пальцы, судорожно сжимавшие одеяло, были обуглены. ​— Его зовут Тэо, — Азула указала на парня холодным, уверенным жестом. — Ему девятнадцать. Он выполнял приказы твоего друга Зуко по патрулированию границ. Но те, кого ты называешь «борцами за свободу» из Царства Земли, облили его горящим маслом во время сна. ​Катара сделала шаг к койке, её рука инстинктивно потянулась к фляге с водой, висевшей на поясе. Память о силе исцеления была единственным, что еще связывало её с прежней жизнью. Но Азула резко перехватила её запястье. Хватка была стальной, пальцы принцессы болезненно впились в нежную кожу прямо над забинтованным порезом. ​— Не торопись, целительница, — вкрадчиво произнесла Азула. — Сначала послушай, что скажет лекарь. ​Старик в красном халате подошел к ним, кланяясь так низко, что его лоб почти касался пола. В его глазах читалась паника. — Ваше Высочество... Госпожа Катара... ситуация критическая. Из-за блокады партизан у нас осталась последняя партия целебных мазей из лунных лилий. На всех не хватит. ​Азула кивнула, всё еще не отпуская руки Катары. — У нас есть эти мальчишки, — она обвела взглядом ряды коек с гвардейцами, — и есть те пленные маги земли в подземельях, которых поймали при попытке подрыва склада. У них тоже тяжелые ожоги. Лекарств хватит только на одну группу. ​Азула повернулась к Катаре. В полумраке лазарета её золотые глаза сверкнули первобытным торжеством, предвкушением того, как сейчас будет разрушена последняя цитадель морали Мага Воды. ​— Твой выход, супруга, — прошептала Азула, и её голос в тишине палаты прозвучал как шелест пламени. — Твое слово здесь теперь закон. Кому мы даруем жизнь, а кого оставим гнить в лихорадке? Твои верные соратники, с которыми ты еще вчера штурмовала мой дворец, или эти солдаты, которые теперь — твои подданные? Выбирай, Катара. Покажи нам всем, чего стоит твоя преданность «новому миру». ​Катара смотрела на забинтованного юношу. Тэо издал едва слышный хрип. В десяти метрах от них, за тонкой перегородкой, слышались такие же мучительные стоны пленных магов земли. ​«Если я выберу магов земли, я предам Зуко и гвардию, которую должна объединить. Если я выберу солдат... я убью тех, за чью свободу сражалась три года», — мысли метались в голове Катары, как загнанные звери. Она посмотрела на Азулу. Принцесса улыбалась — едва заметно, одними уголками губ. Она наслаждалась. Она специально привела её сюда, чтобы заставить совершить это убийство собственным голосом. ​— Я... — голос Катары дрогнул. — Разве нельзя разделить... ​— Нет, — отрезала Азула. — Половина дозы не вылечит никого. Один выживет, другой умрет. Решай. Сейчас. ​Катара почувствовала, как вода в её фляге начинает мелко вибрировать, откликаясь на её внутренний шторм. Ей хотелось смыть всё это место, утопить этот запах и эту улыбку Азулы. Но она знала, что за дверью стоят стражники, а в Царстве Земли всё еще идут бои. ​— Солдаты, — выдохнула Катара. В горле было сухо, словно она наглоталась пепла. — Отдайте мази гвардии. ​Азула удовлетворенно хмыкнула и наконец отпустила её запястье. Катара почувствовала, как по руке разливается холод. ​— Слышали? — Азула обратилась к лекарям громко, чтобы голос разнесся по всей палате. — Ваша новая Госпожа сделала свой выбор. Враги империи умрут в темноте, чтобы наши герои могли встать на ноги. Запишите это. И проследите, чтобы пленным сообщили, чьим приказом им отказано в лечении. ​Когда они выходили из лазарета, Катара чувствовала, как невидимые взгляды умирающих магов земли жгут ей спину. Она шла за Азулой, и ей казалось, что её синее платье теперь навсегда пропиталось запахом гари и вины, который не смоет ни один океан. Когда они вышли из лазарета, Катара едва держалась на ногах. Тошнота подступала к горлу, а перед глазами всё еще стояло лицо того забинтованного мальчика, которого она только что обрекла на муки ради «своих» гвардейцев. Она рванулась в сторону, подальше от тяжелого запаха гари, надеясь скрыться в тени колонн, но стальная хватка Азулы на локте не ослабла ни на секунду. ​— Я... мне нужно подышать. Дай мне минуту, — выдохнула Катара, пытаясь вырвать руку. ​— У нас нет минут, Катара, — Азула даже не замедлила шаг, буквально таща её за собой по бесконечным коридорам дворца. — Мир не замирает, пока ты оплакиваешь свою чистоту. Ты сделала выбор. Привыкай к его весу. Сейчас нас ждут те, кто оплачивает твой «новый порядок». ​Катара хотела закричать, что она не просила этого порядка, но голос застрял в горле. Азула вела её не в сад и не в библиотеку, а в холодные, лишенные окон залы казначейства. ​Здесь не было стонов раненых, только тихий, вкрадчивый шелест бумаги и сухой стук счетов. В зале было душно от запаха дорогого табака и старой кожи. За длинным столом сидели наместники колоний — люди, которые десятилетиями выкачивали жизнь из Царства Земли. ​Как только Катара вошла, они поднялись. В их поклонах не было уважения — только холодное любопытство. Для них она была экзотическим трофеем, который теперь тоже претендовал на их золото. ​— Садись, — Азула почти силой усадила Катару в тяжелое кресло с высокой спинкой. Сама принцесса осталась стоять, нависая над столом, как хищная птица. — Господа наместники жалуются на «непомерные» налоги, которые Зуко ввел для восстановления Южного Полюса. Они говорят, что их крестьяне начнут умирать с голоду, если мы заберем этот транш. ​Один из наместников, тучный мужчина с лисьими глазами, пододвинул к Катаре отчет. — Госпожа, мы понимаем вашу любовь к родине. Но в этом году урожай в колониях скуден. Если мы вывезем всё зерно и серебро на Юг, мои люди будут есть землю. Вы ведь не хотите, чтобы ваше милосердие обернулось мором для других? ​Катара смотрела на цифры. Она видела графики смертности от голода в провинциях, которые когда-то защищал Аанг. Но Азула наклонилась к самому её уху, и её шепот был холоднее льда. ​— Выбирай. Ты можешь быть доброй к этим колонистам, и тогда твой отец и твоя бабуля будут грызть кости еще одну зиму. Строительство стен в твоей деревне встанет. Корабли с едой не отплывут. Или ты можешь забрать то, что принадлежит тебе по праву победителя. ​Катара чувствовала, как под столом её пальцы до боли впиваются в ткань платья. Это было невыносимо. Она всю жизнь ненавидела жадность Нации Огня, а теперь Азула предлагала ей стать этой самой жадностью. ​— Нам... нам нужны эти ресурсы, — голос Катары был хриплым, безжизненным. — Мой народ слишком долго ждал. ​— Значит, налоги остаются? — наместник прищурился, и в его взгляде вспыхнула неприкрытая ненависть. — Вы забираете хлеб у детей колоний, чтобы построить ледяные дворцы на Юге? ​— Налоги. Остаются. — Катара чеканила слова, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно превращается в камень. Ей казалось, что каждое слово — это удар молота по её собственной душе. ​Азула торжествующе выпрямилась. — Слышали? Вопрос закрыт. Госпожа Катара считает, что долг перед её народом выше ваших «временных трудностей». Исполняйте. ​Когда наместники вышли, Катара не выдержала. Она вскочила, опрокинув тяжелый стул. — Ты довольна?! Ты заставила меня ограбить тех, кого я обещала защищать! ​— Я ничего не делала, — Азула подошла к ней, медленно и грациозно. Она протянула руку и поправила воротник синего платья Катары, который душил её. — Я просто дала тебе власть. А власть, Катара, — это всегда грабеж. Просто раньше ты была по другую сторону ножа. Привыкай к рукояти. Она холодная, но надежная. ​Весь остаток дня прошел в таком же кошмаре. Каждое решение, которое Азула «предлагала» ей принять, было пропитано кровью или слезами. К вечеру Катара чувствовала себя так, будто она собственноручно подожгла мир, который так долго спасала. Солнце медленно тонуло в море, окрашивая горизонт в багровые, тревожные тона, напоминающие запекшуюся кровь. Катара шла по тропинке, едва переставляя ноги. Тяжелый шелк платья, который утром казался защитой, теперь ощущался как саван. Она чувствовала на себе невидимый слой грязи, который не смывался ни водой, ни слезами — липкое ощущение власти, купленной ценой чужих жизней. Девушка вышла к пруду с карпами, где воздух был неподвижен и тяжел. Сокка уже ждал её. Он стоял у самой воды, глядя на то, как золотые рыбы мечутся под поверхностью, и его лицо в сумерках казалось высеченным из холодного, серого камня. В его позе не было привычной легкости — только бесконечная, сокрушительная усталость. ​— Сокка... — позвала она, и её голос надломился, прозвучав жалко в этой мертвой тишине. ​Он не обернулся. Его плечи лишь сильнее напряглись под меховой накидкой. ​— По дворцу уже ползут слухи, — произнес он, и каждое его слово было сухим, как треск ломающегося льда. — Слуги шепчутся. Лекари прячут глаза. Советники Зуко празднуют. Знаешь, как они тебя теперь называют, Катара? «Синяя сталь». Говорят, что ты оказалась еще расчетливее Азулы. Потому что она убивает открыто, а ты... ты убиваешь с сочувствием на лице. ​— Это неправда! — выкрикнула она, делая шаг к нему. — Я пыталась минимизировать потери! Я спасла тех, кого могла! Если бы я не отдала мази гвардейцам, Азула бы... ​— Азула сделала бы то, что сделала бы Азула, — Сокка наконец повернулся, и Катара вздрогнула от того, насколько чужим был его взгляд. В нем не было гнева — только глубокая, выжигающая нутро горечь. — Но это сделала ты. Своим голосом. Своим правом. Ты предала магов земли в лазарете ради одобрения стражи. Ты ограбила колонии ради камней для наших стен. Ты строишь наш новый дом на костях тех, кому обещала свободу. ​— Мы замерзали, Сокка! Наш народ умирал! Я выбрала нас! ​— Нет, Катара. Ты выбрала самый легкий путь из тех, что предложила тебе она. Ты выбрала стать соучастницей, чтобы не быть жертвой. — Сокка подошел вплотную, и она увидела, что его руки дрожат. — Аанг улетел еще днем. Он не смог на тебя смотреть. А я... я уезжаю на рассвете. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова назвать тебя сестрой. Потому что та женщина, которая стоит передо мной, пахнет не морем. Она пахнет гарью и предательством. ​Он прошел мимо неё, словно опасаясь оскверниться. Катара стояла неподвижно, слушая, как хрустит гравий под его сапогами. Звук ухода брата казался ей грохотом обвала, похоронившего её прошлую жизнь. ​Тьма окончательно опустилась на сад. ​— Какая трагедия, — раздался из тени раскидистой вишни вкрадчивый, ядовитый голос. — Семейные узы рвутся так громко, не правда ли? ​Азула медленно вышла на свет луны. Она выглядела безупречно — ни одна прядь не выбилась из прически после этого длинного, грязного дня. Она подошла к Катаре со спины и положила ладони ей на плечи. Холод её пальцев просочился сквозь ткань платья, заставляя Катару вздрогнуть. ​— Теперь ты видишь, — прошептала принцесса, наклоняясь к самому её уху. — Твой брат — герой. Герои могут позволить себе уйти, сохранив чистоту рук. А мы с тобой — правители. Мы остаемся в грязи, чтобы этот мир не развалился на куски. ​Азула обняла её за талию, прижимаясь всем телом, и Катара не нашла в себе сил оттолкнуть её. Она чувствовала себя опустошенной, выжженной изнутри. ​— Пойдем в покои, — властно произнесла Азула. — Луна сегодня полная. Тебе захочется кричать, а здесь слишком много лишних ушей. С этого момента, Катара, у тебя во всем мире осталась только я. Смирись с этим. ​Катара закрыла глаза, позволяя Азуле вести себя обратно вглубь дворца — в их общую клетку, в их общую темноту. Она знала, что Сокка прав. Она больше не была магом воды из Южного Племени. Она была тенью, сгоревшей в пламени Азулы и возродившейся чем-то совершенно иным.