Синий час

Burgh Island — Ben Howard, Monica Heldal «О, я прикусываю язык, чтобы ты не стал первым, кто все испортит. Потому что я слышал, как поется, что этот мужчина — непостоянный ребенок.» Тит Харди, при всей неоднозначности своей фигуры и многогранности личности, был человеком, на которого можно было положиться. Когда Гарри впихнул ему вырывающегося разъяренного и абсолютно дезориентированного Куно, тот сразу понял, что нужно делать. Его напоили водкой и уложили спать в его лачугу, о которой, оказывается, Харди уже давно знал. Он был для Куно кем-то вроде неформального отца, человеком, чей авторитет был непогрешим. Но Тит ненадёжный, алкаш и дебошир, да и пацан ему нахрен не всрался. Смешно, Гарри, ты-то нихуя не алкаш и дебошир, да? Завались. Ким мерно шагал рядом со своей обыкновенной выправкой, сложив руки за спиной. Весь его силуэт был натянут, как металлическая струна бас-гитары. Казалось, что он никогда не расслабляется. Представить, что Кицураги полулежит в кресле, спит в кровати, закинув одну ногу на подушку или потягивается — Гарри не мог. Пришлось даже прибегнуть к эмпатии, чтобы смоделировать подобную ситуацию, но картинка никак не складывалась. Дюбуа шёл рядом, мысленно желая только одного — нажраться, как свиная башка из закутка Куно. Желательно, стать таким же мёртвым, висеть на стене и покрываться пылью без единой мысли в голове. Пока что, бесконечные склизкие лабиринты его мозговых извилин занимали трупы, бухло, внутренние критики, мысли о прошлом и Кицураги, с какого-то хуя затесавшийся в эту весёлую компанию. Гарри бесило, что он не понимал этого закалённого расплавленным солнцем солийца. Его жесты, реакции, мимика — он не подавался ни на одну издёвку или хук, на комплименты (которые от щедрости душевной Дюбуа раздавал направо и налево, и не только женщинам), казалось, единственное, что могло его впечатлить — профессионализм. Значит, нужно будет играть на этом. Стоп. А нахуя тебе вообще его впечатлять? Не задумывался? Связь, установившаяся между ними во время расследования повешенного, была иррациональна и абсолютно необъяснима. Да, Ким видел в Гарри потерянного человека, но глубоко профессионального в своем деле. Может, отчасти даже восхищался им и его методами. Настолько, чтобы уйти из 57-го участка? Снова отправиться в Мартинез, в эту Долорес Дэи забытую дыру? Дюбуа остановился перед проходом в подвальчик Куно. Ким тоже затормозил. С крыши бегло стекали ручейки подтаявшего снега, который всё ещё падал с неба крупными хлопьями, засыпая раздолбанный асфальт. Сырые стены, окружающие двор со всех сторон, казались метафизической тюрьмой. — В этом месте невозможно жить счастливо, тебе не кажется? Ким стряхнул с плеча снег и стянул очки, через которые теперь было ничего не разглядеть. А какое у него вообще зрение? Видит ли он его лицо? — Сколько пальцев видишь? — Два, — Ким повёл шеей и обвёл взглядом Кейпсайд. — Зависит от того, в чём каждый находит своё счастье. Гарри почесал щёку. Бакенбарды отросли и было бы неплохо их подравнять. Можно попросить Кима. — И как его видишь ты? Кицураги удивлённо на него посмотрел. Любой вопрос, выходящий за рамки рабочих или формальных, вызывал у него короткое замыкание. Не заметное со стороны смещение челюсти, секундная задержка перед ответом. Но оно было. Дюбуа раз за разом пересекал эту грань. По-варварски. Неуместно. Без малейших признаков деликатности. В целом, ему ещё повезло. Потому что у диско-копа хватило совести не называть его Лейтенант Кимбол. И это, на безрыбье, можно было считать победой мелкой, но весомой. «— А, наш лейтенант Кимбол пожаловал, ну как там поживают твои детишки? На этот раз не срали мимо горшка?» «— Осторожно, не шутите с ним. У него металлические яйца. Может, и хер такой же. По лбу приложит — сразу в травму.» Ким снова достал из кармана пластиковую фигурку. — Для меня это контроль над хаосом. И право на тишину. Погодите, что? Гарри был уверен, что ответ последует максимально расплывчатый. Или сухой и скучный. Что-то вроде «Счастье — это чашка кофе утром и раскрытое дело.» или «Это когда ты едешь в кожаном кресле своей новенькой мотокареты и слушаешь «Спидпанк-Fm»». Но этот ответ объяснил многое и, в конце концов, ответил на мучащий Дюбуа вопрос. С какого хуя он всё же за ним перевёлся. Ещё и вновь поехал на Край Света, поддерживать никому не всравшийся порядок. — Значит, ты перевёлся, чтобы контролировать меня? Это делает тебя счастливым, или я что-то не догоняю? — В том числе. Шестерёнки в мозгах (в том, что от них осталось) у лейтенанта и дважды ефрейтора Гарри Дюбуа крутились, что надо. Ким бросил свой родной участок, единственное место, которое у него осталось, кроме небольшой квартирки в районе Большого Ревашольского индустриального порта, бросил людей, с которыми нёс службу долгие годы, родной район, в целом, всё, что связывало его с той, прошлой жизнью, чтобы следить за копом, который каждый день готов прострелить себе башку или нахуй сброситься с обрыва. В обход ему попытался его «подшить», пусть и несуразным способом. Прокапать Гарри ни за что бы себя не дал, разве что перед этим его потребовалось бы вырубить. Да и у военно-полевого врача не было такой возможности в условиях полуразрушенного Мартинеза. Где-то на этом моменте Гарри понял, что Кицураги абсолютно так же одинок, как и он сам. Только, казалось, Ким от этого не страдает. Больше того — ловит кайф. Сухой, только ему понятный кайф от собственной герметичности. Как от правильно сложенного пасьянса. Как от чашки чая, выпитой в полной тишине, пока весь остальной мир катится в тартарары. Но вся эта элегантная теория разбивалась об один неприятный факт. Кицураги тоже нужен был рядом хотя бы какой-то человек. Не для сантиментов. Для дела. Чтобы выдерживать навалившееся дерьмо плечом к плечу. Потому что одному даже самому лучшему копу рано или поздно становится тесно под тяжестью собственного черепа. И тут возникал вопрос, на который у Гарри не было ответа. Хотя бы какой-то? Или конкретно он? Со всех сторон облажавшийся, но, чёрт возьми, гениальный коп Гарри Дюбуа? Он не решился шагнуть дальше. Оставил эту мысль торчать в голове как незавершённый допрос — без подписи, без свидетелей, без шанса на ясность. Потому что самое страшное в таких вопросах — получить на них ответ. Ким вновь убрал фигурку «ФАЛН» в карман. Ему не нравился этот разговор. Впрочем, как и любые другие разговоры, которые заставляли чуть глубже копнуть в конкретно его, Кицураги, концепцию мира. Туда, где кончались протоколы и начиналась та самая липкая субстанция, с которой он предпочитал не иметь дела. В его позе, наклоне головы, мелко перебирающих молнию на куртке пальцах сквозило раздражение, хорошо замаскированное под вежливую сухость — мол, слушаю из уважения. — Если Вы закончили с вопросами, может, всё же продолжим? Ким не был одиночкой. Да, он был один, но это не означало, что его устраивал этот факт. После того, как в двухлетнем возрасте его оторвали от семьи, жестоко расправившись с родителями, Кицураги переезжал из одного приюта в другой. Речи о приёмной семье не шло — в мире, искалеченном революцией, у людей не было денег даже на то, чтобы прокормить собственных детей, не то, что заботится о чужих. Десятки «друзей», липких и холодных, сухих и обжигающих пожатых ладоней, расизм, особо процветающий трупными пятнами среди подростков, ощущение, что он не способен даже на минимальную привязанность и любовь — вот то, что составляло период взросления Кима. Будь холодным, чтобы тебя не трогали. Молчи, чтобы не притянули за слова. Стань тенью, не отсвечивай, не ищи друзей, выживай только на те деньги, которые заработал сам и не храни заначку под подушкой. А после службы, когда поступил в Ревашольскую милицию, Ким перестал быть сиротой Кимом и стал Лейтенантом Кицураги. Наконец стал человеком, который имеет вес. И началась череда из раскрытых дел, убийств, грабежей и мёртвых проституток с перемазанными помадой синими щеками. Его не волновал даже фактор риска. Пуля в затылок? Нож, винтовка или граната? Ким не боялся смерти. Ему давно стало всё равно, будет ли он жить или умрёт. Каждый раз Лейтенант Кицураги беспристрастно оценивал ситуацию, делал пометки в блокноте, составлял отчет и ехал домой, чтобы вернуться в небольшую тёмную квартирку с окнами, выходящими на морской порт. Киму нравилось наблюдать за мерным передвижением огромных строительных кораблей. Ржавый гул, запах солёного металла, хриплые крики матросов — всё это было похоже на мир за пределами хрустального снежного шара. Ким чувствовал себя рыбой в аквариуме, в локации, которая никогда не меняется. Одни и те же люди вокруг, те же звуки, изменчиво только небо. Ему нравилось свинцово-синее, тяжелое, грозовое. Когда тёмная плазма воды приходила в движение и шёпот кораблей становился всё громче и тревожнее. А потом в эту предсказуемую монотонную жизнь ворвалась хаотичная развалюха Рафаэль Амброзиус Кусто. Человек шиворот-навыворот, который должен был умереть уже больше сотни раз. За вождение в пьяном виде, за драки, на которые нарывался практически на каждом углу, за свой подвешенный язык и вечно неугодное никому мнение. За свой стиль жизни, который, как рыбная кость, встает каждому встречному поперёк горла. Гарри был ураганом, который смёл на своём пути все городские мусорки, притоны и пустые бутылки из под пива. И он был единственным человеком, который нуждался в Киме. Не в Лейтенанте Кицураги, почётном офицере Ревашольской гражданской милиции с самим высоким процентом раскрываемости дел по городу (конечно, после диско-легенды), а в Киме, чей взгляд ловил, когда не знал как поступить или когда чувствовал опасность. В Киме, который, как тёмная материя, впитывал в себя весь беспорядочный хаос его жизни. Но даже материя не может существовать вне всего. Получается, что они были нужны друг другу. — И что будет, если у тебя не получится? Кицураги отодвинул мокрую от налипшего снега деревянную заслонку и устало прикрыл глаза. Их встретила непривычная тишина. Идея стать опекуном Куно, пожалуй, самая безумная из всех идей, которые когда-либо приходили в его голову. Нельзя не отметить, что с появлением в своей жизни Дюбуа, Ким стал принимать гораздо более рискованные и, казалось, совсем алогичные решения. Но, как показал опыт, порой, подобные поступки открывали лазейки и секретные достижения. И что? Кицураги тоже любит настолки. — Вы видели, чтобы у меня что-то не получалось? Гарри задумчиво хмыкнул и, чуть отпихнув Кицураги плечом, прошел внутрь.