Синий час

Wind That Cracks the Leaves — In Gowan Ring «Семя, что покинуло древо, Даст жизнь тысяче листьев, И позволит им всем прильнуть, Прильнуть к земле. К земле.» Тусклый свет красной сигнальной лампы освещал только половину небольшого помещения, заваленного всяким хламом. Снег, кружащий за грязным маленьким окошком, отбрасывал блики на затёртые, плохо ошкуренные стены. Это было логово, нора маленького зверька, у которого кроме неё ничего не осталось. Здесь не было и намёка на уют: потолок тёк, оставляя на разбухшем от времени деревянном полу талые лужи. Свиная голова на стене с продырявленными глазами и дротиками, воткнутыми под кривым углом куда ни попадя — инфернальным стражем скалилась на каждого входившего. Рыжий парень неумело пытается подцепить длинным грязным ногтем брыкающегося со скрежетом насекомого. Безжизненные, пустые глаза, кажется, ищут выход: сгибаются мускулистые, покрытые хитином лапы: один прыжок — и она на воле. Куно щелкает ногтем и саранча отлетает в другой конец комнаты. Это его город. Да, здесь, блять, будет все так, как нужно ему. Он построит сраную, блять, империю саранчи. С зиккуратами, тюрьмами и автомагистралями. А во главе — станогий саранчиный бог. Жирная чёрная муха, так не кстати проснувшаяся перед приходом весны, грузно билась в стекло, нарушая тишину жужжанием. Гарри настороженно вгляделся в темноту и услышал хрип. Дюбуа щелкнул фонариком и навел его в сторону кровати. На ней полулежало почти бездыханное тело Куно с пеной, мерно вытекающей из посиневшего рта. Воротник его рубашки был туго застёгнут, одежда, вся перемазанная в чём-то буром (кровь?), смялась, штаны были порваны в трёх местах. Куно вдруг захрипел и содрогнулся, неестественно выгнувшись. Глаза расширились, пена полилась изо рта с новой силой, его затрясло. Хриплый голос, сиреневые мигающие огни, инфернальный шепот тяжелого двигателя и надрывный хохот волн. Слова, замершие на губах в искаженной гримасе: «Рок-н-ролл, мать его! Текила Сансет обрушит этот мир на ваши лысые черепа!». Мелькающие огни, дыра в груди, обжигающая, как солнце и огромная, как весь Ревашоль. Мокрые ладони, цепляющиеся за руль, безумная гримаса, искажающая и так распухшее от пьянки лицо. Кровь, вскипающая от скорости. Белки глаз лимонно-желтого цвета и тело, как шарнирная марионетка двигающееся по указке кого-то другого. Потустороннего наблюдателя. А затем взрывающийся, как фонтан спермы, мир, в котором никому до тебя нет дела. — Гарри, поверни его на бок, это передозировка. О, да. Гарри знал, что это. Он застыл. В ситуации, когда нужно было действовать решительно, он как будто замер, не понимая, как вообще двигать руками и ногами. Тело казалось тухлым мясным мешком, протекающим на пол рядом с холодильником. Ким быстро пересёк комнату, присел перед Куно на корточки и с видимым напряжением перевернул его на бок. Кицураги был жилистым, суховатым, это не грубая сила, скорее точная, сонаправленная. Но в данном случае, когда мышцы Куно сжались до такой степени, что превратились в камень, толку от его бицепсов было мало. — Гарри, ты мне нужен. Пацан умрёт. Может, стоит дать ему умереть? Неужели это озлобленное существо с проеденным амфетаминами мозгом, способно на нормальную жизнь? Ну, вытащат они его сейчас. Через несколько дней он снова упорется наркотой, прострелит себе башку, как батя, или прирежет кого на улице заточкой. Куно — списанный товар. Ребёнок бедности, упадничества и разврата. Он обречён на смерть, так не лучше ли дать ему умереть вот так, чем в тесной тюремной камере, изнасилованным до кровавого поноса? Заткнись, я сказал. Гарри отогнал эту мысль. Ступор, теперь ясно из-за чего пригвоздивший его к месту, в момент прошёл. Он быстро стянул мешающую куртку, встал на колени рядом с Кимом, засучил рукава и крепко прижал худощавые запястья Куно к дивану. Этот диван явно повидал не одного владельца. Влажный, пахнущий сыростью и мхом, с торчащими пружинами и застарелыми пятнами какого-то соуса, он напоминал Гарри самого себя. В сущности, из него, наверняка, тоже ни при каком раскладе не получится нормальный человек. Как бы Ким не старался. Кицураги молча обернул палец своим платком и засунул его глубоко в глотку Куно, очищая рот от пены. Пена — это смесь слюны, слизи и жидкости из лёгких, взбитая в пузырьки из-за судорожного, прерывистого дыхания, самая большая опасность в том, что она может перекрыть гортань и заблокировать доступ воздуха. Эту информацию рассказывали когда-то очень давно на курсах первой помощи. Но Гарри всегда был в этом крайне плох. Ким действовал чётко, отточено. У него была цель — спасти мальчишку во что бы-то ни стало. Гарри задержал на нём взгляд. Это был не лейтенант Гражданской Ревашольской милиции, а человек, отчаянно пытающийся спасти жизнь ребёнка. Скорее всего, он тоже понимал, что последствием этого будет всего три пути — либо Куно умрёт, либо выживет и продолжит делать то же самое. Либо, это был самый нереалистичный вариант — оказавшись по ту сторону жизни, на границе с тем самым тёмным, мёртвым и абсолютно пустым — Куно поймёт, что так жить невозможно. Какими-то врачами доказано, что на пороге смерти человек вспоминает свои самые счастливые моменты. Воспоминания мелькают перед ним, как кадры фотоплёнки, с тихим шелестом сменяясь с одного на другое. У Куно не было счастливых воспоминаний, ему было нечего помнить. Мать, бросившая его в младенчестве из-за болезни души, загремела в психбольницу. Отец, вечно бухой, дряблый и вонючий мужик, бил его, начиная с трёх лет. Бабка, которая хотя бы как-то заботилась о маленьком Куно с самого рождения — померла в ванной, в которой пролежала ещё с три дня, пока её не нашли. Почему его не отдали в приют? Потому что он был никому не нужен. Ким чувствовал, что у них есть нечто общее — абсолютная заброшенность и пустота внутри, которую пацан заливал алкоголем и наркотиками. Что роднило его и с Дюбуа. Хорошо, что ему отшибло память, да? Перед смертью Гарри мог вспомнить только события в Мартинезе. Диско-инферно. Караоке, импрессионистические отблески бликов на раскосом лице Кима. Одну сигарету, застывшее время и холод костяных кубиков в пальцах. — У него жар. Нужно его раздеть. Гарри разжал пальцы на запястьях Куно. Хрупкие, как у птицы, кости просвечивали сквозь посиневшую кожу. Он стянул с пацана куртку и расстегнул рубашку. Заиндевевшее тело с трудом шевелилось. Чтобы отогнуть руки потребовалось приложить чуть больше силы, чем Гарри рассчитывал. Рубашка полетела за диван вслед куртке. Гарри молча перевёл на Кима взгляд. На груди Куно просвечивали рёбра. Бледная веснушчатая кожа была испещрена старыми шрамами, ожогами от сигарет и новыми, уже пожелтевшими синяками. Одно ребро неестественно торчало — ранее было сломано и срослось не так, как нужно. Перед ними лежал ещё совсем маленький мальчик, чьё детство было обезображено Мартинезом. Ребёнок прибоя. Он осмотрел вены — нетронуты. Можно предположить, что, хотя бы, СПИДа у пацана не было. На боку был запёкшийся шрам с побелевшими точками по углам — похоже на отпечаток утюга. То, что Куно ещё жив — можно было назвать чудом. — Намочи водой какие-нибудь тряпки. Посмотри, может тут есть водка. У Кима с голосом что-то не то, звучит непривычно тихо, нечетко. Гарри снова бросает на него взгляд и то, что он видит перед собой еще больше выбивает и так охуительно зыбкую почву у него из под ног. Ким Кицураги абсолютно растерян. Впервые за эти месяцы, которые, по ощущениям, уже растянулись в годы. Гарри встал и в спешке начал шарить по закуткам комнаты. Одежды тут не было, только какие-то старые поношенные футболки, непонятно откуда спёртые Куно, потому что были они на 4 размера больше, чем нужно. Гарри надрезал одну в нескольких местах кривым ножом, валяющимся на столе, и разорвал на четыре части. Водка, тут, конечно, была. — Скорее всего, от неё и траванулся. Скорость с водкой мешать в двенадцать лет... Удивительно, что он ещё жив. Ну как и ты, коп-придурок. Папаша недоделанный. Ким пропитал ткань водкой и положил мокрую тряпку на лоб притихшего Куно. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы, с грязными, неровно стриженными ногтями, разжались. — Отключился, — констатировал Кицураги, глядя на бледное, заострившееся лицо мальчика. — Надо отнести его к Гарту. Пусть пока полежит в Вашей комнате. Я схожу, найду врача и разберусь с опекой. Нельзя медлить, мы и так потеряли слишком много времени. Вы пока останетесь с ним. Ким поднялся с колен — одно плавное, скупое движение, и устало стянул очки. Его раскосые, как у птицы, глаза, казалось, совсем ничего не выражали. Аккуратно подстриженные волосы чуть растрепались. Это не то, к чему готовили в академии. И даже в отделе по борьбе с несовершеннолетними преступниками. Вообще, Ким любил детей. Точнее, относился к ним с уважением. Но с такими отъявленными козлами, как Куно и Куна, он еще не сталкивался. — Вам нельзя поддаваться. Он будет орать, дёргаться, бить Вас, кусать. Думаю, мне не стоит расписывать в красках все последствия передозировки. Ким помолчал. Всего пару секунд, но в этих секундах поместился весь вчерашний вечер, и позавчерашний, и утро, когда Гарри, только вышедший из душа, тыкал в него пальцем и шипел про предательство. — Впрочем, я думаю, можно попросить Тита. Он добавил чуть тише, но с тем же отстранённым спокойствием, от которого стало еще более мерзко. Кицураги вытер руки платком и опустил закатанные рукава неизменной авиаторки. — Это с чего бы тебе просить Тита? — Гарри поднял свою стильную куртку «Нахуй мир!» и повязал её вокруг пояса. Рукава с трудом сошлись. До него доходило медленно, как сквозь вату. Ким ему не доверяет. Боится оставлять его наедине с пацаном. Трещина, которая пошла по их размеренной копской жизни в Мартинезе после вчерашнего, по-разному отразилась на обоих. Кицураги, до этого всегда собранный и холодно-отстранённый, теперь боялся не за одну нестабильно подвешенную на верёвке из шнурков офф-вайт жизнь, а за две. И это его бесило, потому что страх делал его уязвимым, а уязвимость он ненавидел больше всего на свете. А Гарри? Гарри, впервые за долгое время, казалось, разобравшийся в себе во всех аспектах, кроме одного, грозился снова провалиться в пучину безумия и собачьей трусости. Он мог снова подсесть на наркоту, беспорядочные половые связи и хардкорный образ жизни, разрушив всё, к чему они пришли совместными усилиями. Не то, чтобы Ким как-то старался, просто он отождествлял собой все моральные нормы вместе взятые. И совесть Гарри рядом с ним превращалась в котёнка — мелкого, наглого, но сворачивающегося в клубок на его диване. — Детектив... — Ким, да я справлюсь. Вы шутите, лейтенант Кимбол? — Гарри даже не повысил голос. Отшутился, как и всегда. Но навязчивая мысль как клещ засела у него между глаз, коппо-шась своими мерзкими лапками. Гребанный. Ким. Ему. Не доверяет. — Ладно. Но я могу напомнить, что случилось вчера. Голос Кицураги стал холоднее долбаной ледышки, забившей дымоход в «Танцах в тряпье». Это жестоко — вот так напоминать Гарри, какой он безвольный гондон. Да, гондон. Слово подходило идеально. — А что такого случилось вчера? — Гарри шагнул ближе, чуть не запнувшись о сипло дышащего на полу Куно. Шагнул не угрожающе, скорее неуклюже, — Да, помимо того, что мы увидели — не нажраться до чертиков было бы преступлением против королевства совести. Знаешь ли, не каждый день перед глазами такая картина. Это, блять, не нормально. То, что происходит с пацаном. Ты сам это знаешь. И вообще, я, мать его, Текила Сансет, и я отнесу мальчишку наверх, он выживет, а ты, Ким, и твоя дурацкая бровь, подумайте над своим поведением. Гарри замолчал на секунду, собирая мысли. Он чувствовал, что несёт какую-то херню, но остановиться было невозможно. Мы идём ва-банк! На, на тебе, педоморфный друг! — Такой ты весь правильный. Небось, сам после вчерашнего пришёл, плакал в подушку, как тринадатилетка и обнимал колени. Липкая пустота, мурлыкнув, зашевелилась внутри, как инородный слизняк. Гарри подвигал пальцами на ногах — живой. Вдохнул носом густой разряженный воздух — пахнет мерзко. Значит, еще живой. Пока Гарри говорил, он это представил. И осознал, что такого быть не могло ни в одной из вселенных. Завалил всю свою речь одной фразой. Поздравляю, Рафаэль Амброзиус Кусто, это катастрофически непройденная белая проверка. Ким стоял неподвижно, только пальцы на поясе чуть сжались. И под глазами залегла небольшая тень. Вся эта сумасшедшая тирада звучала, как эпитафия к телу Куно, который, всё еще, был на грани жизни и смерти. Гарри сам не понял, что нёс. Всё то невысказанное, что так и осталось где-то между ванной и входной дверью в его номер — вывалилось наружу изо рта, пропустив процесс фильтрации. Потому что Ким каким-то волшебным образом чувствовал, что Гарри слишком часто за последнее время оказывается на грани. Чувствовал эту дрожь в пальцах, этот привкус металла во рту и дурацкую мысль: «а может, просто капельку, один раз, и я смогу дышать». Кицураги выслушал молча, как всегда. Редко его удавалось настолько вывести, чтобы он позволил себе кого-либо перебить. Только если это не касалось работы. — Детектив, — сказал он наконец. Голос его сел, как будто он сам не спал всю ночь. — Куно почти труп, и вместо того, чтобы отнести его в комнату и позволить мне найти хотя бы какого-то медика и разобраться с вопросом, который не терпит отлагательств — Вы вновь перетягиваете одеяло на себя. Это эгоистично. Это первое. Он помолчал. Поправил очки, хотя они и так сидели идеально. — Второе. Нет, я не плакал, как Вы выразились. Я два часа просидел на балконе, наблюдая за чайками. Мне тоже нелегко, но я не нажирался в стельку. И, какая, к черту, бровь? И бровь исчезла. Именно в тот момент, когда Гарри обозначил факт её существования. Ким точно островалийский фазмид, иначе, как это возможно? — Что-то ты разболтался. Лучше открой дверь. Пахло мочой, рвотой и холодом. А ещё — страхом. Не мальчика. Их общим. Гарри взвалил безвольное тело Куно на плечо и выпрямился, поймав боковым зрением невольно уважительный взгляд Кима. Несмотря на возраст (никто так и не знал, сколько ему лет, а сам он решил не узнавать) и, еще чуть-чуть и внушительных размеров пивной живот, физическая форма лейтенанта Гарри Дюбуа могла вызвать невольное восхищение. Огромные ладони, всегда горячие и сухие — такая конституция. Широкие мускулистые плечи, стройные ноги, массивная спина. Морда Краса Мазова. Но, к чести сказать, за последние два месяца Гарри стал выглядеть гораздо лучше. Гримаса почти покинула его портрет. Спала припухлость носа и мешков под глазами. Через маску жирного раздутого старика стало проступать лицо нормального человека. Лицо Серости, за которое так боролся Ким. Они отнесли Куно в номер Гарри и уложили на кровать. Пацан вонял потом, мочой и затхлостью. — Скоро вернусь. Попросил Гарта присмотреть, если что — звоните по внутреннему телефону, — Ким напоследок еще раз оглядел комнату. Гарри почти картинно склонился над диваном, утопленном в горе одеял. Свет из окна резкими контурами освещал фигуры. — Его бы переодеть. Возьмите у меня из номера пару вещей, что-то должно подойти. Пошариться по номеру Кима, пока его не будет? Это дело для Дика Маллена, мой коппернандский друг! — Да, фигня, чувак. Конечно, возьму. Кицураги снова выгнул бровь. Но вовремя остановился. — Только не заставляйте меня пожалеть. И речь тут шла совсем не о номере.