Синий час

Реванш — Хаски «Над могилой корчится пар седой Труп сидит на корточках, сам не свой Стряхнуть дремоту с лежалых мышц Оставить погост, побежать, как мышь. Ночи вспенится чернозём Труп заменит меня во всём.» Дверь в номер Кима оказалась открыта. Их комнаты отчего-то были поделены посредине, как будто одни большие апартаменты разделили на две части. Гарри грела эта мысль: знать, что там, за стенкой, бесшумно, как маленький жучок, обитает Ким Кицураги. И вот теперь можно было воспользоваться возможностью и отковырять, наконец, корку, мешающую им друг друга понять. Точнее, Ким уже прочитал Дюбуа как открытую книгу — вусмерть убитую брошюру про попугаев. А вот тайна личности лейтенанта оставалась нераскрытой. Куно сбивчиво дышал. Рубашка на груди расстегнута, влажная от горячей водки. На лбу испарина. Штаны тоже мокрые — обоссаны в припадке эпилепсии. Да уж, пацан, подкинул ты нам работы. Если бы он взглянул на себя пару дней спустя — подох бы от стыда. Невменяемо бегал бы и орал: «Долбанные гомо-мусора раздели Куно и трахнули, пока он валялся в отключке!» или «Блядский мусор, Куно еще никогда так не унижался, это полный отстой.» Гарри расстегнул рубашку до конца и, подняв безвольно болтающиеся руки, наконец её снял. Та же участь постигла всю остальную пропахшую потом одежду. Куно надо было отмыть и причесать — сейчас пацан выглядел, как полу-труп. В целом, таким и являлся. — Ну и херня, брат. Держись. Сейчас найдем тебе крутых шмоток. Да-да. У Кима-то найдешь. Гарри медленно прошел в чужую комнату. Постель аккуратно заправлена, край покрывала отогнут — служебная привычка. Гарри вдруг понял, что толком нихрена о Киме и не знал. Да, сирота, да, служил, работал, играл в пинбол. А дальше что? То, что Ким Кицураги принадлежит к гомосексуальному подполью Гарри уже понял. Удивительно, что он не стыдился об этом говорить. Ким вообще ничего не стыдился — либо не хотел обсуждать спорный предмет вопроса, либо не видел смысла. То, как он отрезал любые вопросы Гарри по поводу своей сексуальной ориентации, ограничившись голым фактом — в очередной раз доказывало его крутость. Гарри провел большим пальцем по бакенбардам правой щеки. Он вдруг понял, что ни-че-го не знает о личной жизни лейтенанта. Очевидно, что сейчас у него никого нет. Но ведь раньше был? Если был, то кто это, как выглядел, как разговаривал? Наверняка какой-то скучный мужик в обтягивающих офистных брюках и дебильных очках. Полный антисекс. Примерно, как Жан. Дюбуа поморщился. Отчего-то было неприятно представлять, что Ким что-то там делает с Жаном. Киму запрещается иметь личную жизнь в его, Гарри, присутствии. Нужно будет сказать ему при случае. Он прошел чуть дальше в комнату. Ласковый дневной свет заманчиво освещал письменной стол. На нём неизменный журнал, исписанный от руки мелким почерком, стопка стикеров и различные канцелярские принадлежности. Много. Реально много. Стоп, у Кима что, фетиш на вещи, развивающие мелкую моторику? Надо проверить. В комнате пахло Солой. Гарри не знал, как это объяснить, просто чувствовал. От Доры веяло абрикосовой водой и мазутом, громким, разрывающим перепонки лязгом поезда. После Кима оставалась сухость и легкий запах реки. Или Гарри настолько помешался, что приписывает ему все окружающие его запахи. Спасибо, что не вонь от мочи Куно. Вещи в шкафу осторожно разложены по стопкам. Удивительно, что не по цветам. Странно, но у Кима было с собой вполне много разной одежды, только носил он неизменно рабочие штаны карго и люксовую оранжевую авиаторку. От полок пахло приятной свежестью. Ким точно из тех людей, которые используют кондиционер для белья. Сам Гарри дай бог стирал свои вещи с хозяйственным мылом. А все последнее время вообще отдавал прачке из рыбацкой деревушки. Ткань на ощупь мягкая, как будто источающая тепло. Огрубевшие подушечки пальцев проводят по стопке кофт и кардиганов. Ага. Лонгслив темно-синего цвета. Облегающий. Куно подойдет, хотя бы потому что, что это единственная вещь, которая не будет болтаться на нем мешком. Интересно, почему Ким не носит подобные вещи. И в каком случае бы он вообще смог его надеть. На свидание? Ему запрещено. А, точно. Штанов, по сравнению с футболками и бадлонами, у Кима было не так много. От силы штук 5. Да уж, вот у Гарри гардеробчик — обзавидуешься. Только в каждую его вещь влезло бы, как минимум, 4 таких пацана, как Куно. Гарри выудил из глубины полки легкие шорты. Отлично, зимой в Мартинезе только шорты и носить. Или Ким собрался в них спать? Это меняет дело. Вот он методично перебирает пальцами аккуратно сложенные в шкафу вещи. Свет от настольной лампы медленно разливается по всей комнате, разгоняя расползшуюся по углам темноту. По радио играет какая-нибудь новостная передача, либо что-то жутко унылое и беллетристическое. Ким только вышел из душа, от горячей оливковой кожи идет пар, даже кончики ушей покраснели. Это вполне можно было себе представить. Из номера Гарри приглушенно доносится «Малышка Бэкки», Ким устало качает головой и легко улыбается. Слышать застарелые хиты, гудящие басами из-за хлипкой деревянной двери он уже привык. Гораздо непривычнее и страшнее было бы услышать тишину. Он надевает шорты — они плавно скользят по подтянутым ногам, с головой погружается в широкую футболку, сразу становясь как будто на три головы меньше, и ложится под одеяло. Отбой в 22:30 — по расписанию. Гарри встряхивает головой и возвращается в реальность. Отчего-то безумный хаос, клокотавший внутри, как старый доисторический вулкан, успокаивался, когда Дюбуа думал о привычной жизни Кима. Как будто само его существование являло собой недвижимые постулаты, за которые можно было цепляться, если все снова начинало сходить с ума. Так иногда маленькие дети начинают пересчитывать бусинки на браслете. Их ровно двадцать и меньше не станет, даже если сейчас их начнут ругать или случился еще какая непредвиденная бяка. Гарри, не заметив для себя больше ничего примечательного, вернулся в комнату. У него в номере мрачнее. Полухрипящее тело Куно на кровати как будто высасывало из этого места остатки жалкой жизни. Дюбуа легко протёр его еще влажными тряпками, натянул чистую одежду и облокотился на спинку кресла. Он не наблюдал за часами, сколько прошло времени? Час, два? С большим успехом он мог час проторчать только в комнате Кима. Если бы можно было — он бы вообще туда переехал. Заныл шрам от раны в бедре. Гарри медленно потёр покрасневшую кожу. Куно вдруг выгнулся дугой и бешено вперился в Гарри не моргающими глазами. — Д-д-долбанный мусор... Какого хрена?... Г-д-де, тв-вв-вою мать, Куно?... — В Диско Элизиуме. — Чч-ч-его? Ты чч-то несёшь, педик? Е... Есть чч-ем вкинуться? — Нихрена у меня нет. Не проси. Выкаченные белки глаз Куно жадно заблестели. Острый, как у куницы, рот растянулся в дикой улыбке. Со лба скатилась капля холодного пота. — Не гг-они, мусор. Я знаю, что есть. Я св-своих извлека приз-з-наю. Гарри молчал. Убивать наркотой себя? Да пожалуйста. Подкинуть издыхающему от ломки пацану горсть спидов? Он прошлый, пожалуй, и мог бы. Потому что знал. насколько хуёво на отходах. Но сейчас, ебаный-моралист-мать-его-Гарри-Всраку-его-ебать-Дюбуа ничего не сделал. Он молча сжимал бьющегося в истерике Куно в крепких руках и молился, чтобы быстрее вернулся Ким. Время снова остановилось и начало течь по каким-то ебанутым законам. Час прошел? Три? Пять минут? Ким уходит и комната погружается в серую интеризолярную пустоту. Кажется, что та самая двухмиллиметровая прореха в реальности, знаменующая конец всего сущего, начинается в теле Куно — посреди его груди, из медленно, грузно стучащего сердца. Гарри смотрит на свои ладони — тяжелые и бледные, испещренные сетью косых линий, шрамов и огрубевшей кожи. Звуки вокруг затихают. Гарри, сгорбленный и косматый — как старая и больная крыса, осоловевшими глазами смотрит на посиневшие губы Куно. Он дышит. Надо вкинуться, причем, срочно. Но ведь ты обещал, гондон, что не будешь. Да-да. Было. Но вроде речь шла про выпивку. нет? Гарри вдруг оглушительно смеется. Хохочет так, что легкие разрывает от непривычных, резких движений воздуха. Кажется, что они лопнут, как мясные воздушные шары. Он нашаривает под матрасом блестящую фиолетовую баночку Пиролидона. Стекло прохладное, граненое и мягко ложится в ладонь. Откручивает пластиковую крышку. Куно нервно дергает головой. — Лежи, пацан. Глоток — и вязкая сиреневая жидкость стекает на язык, заполняя собой пространство глотки, как в хентай-мульфильмах. Да, да, Гарри. Раскрой рот пошире и сглотни. Хороший мальчик. Он почти физически чувствует, как один зрачок становится шире другого в три раза. Пульсирует, сжимается и разжимается под скрипучую музыку хриплых вздохов Куно. Гарри своей громадной ладонью касается горла. Кадык хрустит под пальцами. Сердце отстукивает бас. — Коппернадо вернулся, суки. И всё живое вокруг замирает. Перестают кричать поморники за окном, только застывают прямо в воздухе, раззявив свои зубастые пасти. Лоснящиеся крылья разрезают небо, как дефект на киноплёнке. Гарри сжимает пальцы на гортани. Горячая кровь разгоняется до скорости света, мягко обволакивая все внутренние органы. Так звучит абсолютный, разжижающий кайф. Вспухшие извилины мозга дергаются в финальном аккорде. Гарри смеется и люминесцентный свет солнца для него гаснет. Навсегда. Кто знал, что смерть может быть такой острой и сладкой? Погляди-ка, Ким. Смотри, Дора. Вот что вы со мной сделали. ... ЭЛЕКТРОХИМИЯ — ПРШШШВ. ШКШКЛ. ЛОГИКА — ... СУМРАК Живая пульсация пола под спиной. Должно быть, трупное окоченение? Нет, он уже разжижился. Гарри раскрывает белые глаза. Зрачков нет. Мёртвые, выкрученные как у лошади белки. Горло булькает черной жижей. Он медленно поднимает то, что осталось от руки, просовывает палец в дыру гортани. Потревоженные опарыши извиваются в странном танце. Склизкий фиолетовый язык вываливается изо рта. — ПРФШ. ПФШ. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ — Поздравляю, дружок. Ты труп. — Есть, полковник! — Так встань и надери им задницы. — Есть! Мёртвый череп Эллиса Кортенара хохочет провалом рта. Вот они и оказались в одной шкуре. Гарри снова шевелит пальцами. Фаланги сгнили. Вот-вот должен прийти Ким. Или он уже приходил? Должно пройти не меньше месяца, чтобы так разложиться. А вдруг Ким его бросил вместе с Куно и свалил в Джемрок? Гарри резко поднимает голову и размякший хребет шеи вяло хрустит. Тяжелая, вязкая голова падает на бок. Он цепляется рукой за край дивана и встает. Кости на ногах еще крепкие и в состоянии выдержать вес этого мешка с дерьмом. Хочется вдыхать и вдыхать запах Мартинеза. Слушать писк крыс в подвале, ощущать кончиками пальцев черствые черные волосы Кима. Слушать его тихое дыхание. Ловить губами парализованные выдохи страха. Он не готов видеть Гарри таким. А вот Гарри, наконец, готов сделать то, что хотел уже давно и не мог позволить себе при жизни. Куно исчез. Сбежал, наверное. Мысль о нём не задерживается ни на секунду. Мозг Дюбуа уже не способен воспринимать реальность такой, какая она есть. Он не знает, что такое ответственность. Что такое любовь. Только бесконечное, разрывающее внутренности желание. Гнилой желудок издает булькающий звук. ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Как тебе? Нравится? ГАРРИ ДЮБУА — Почему я не могу говорить? ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Потому что ты не настолько крут, как я. — ПРШШВ. ВПРРЛ. Тёмный прямоугольник двери пошевелился. Густая серость, покрывающая весь Мартинез, комнату и остатки тела Гарри, втекла в номер оранжевым пятном. Ким, с перекинутой через плечо дорожной сумкой. ничего не говорит. Его руки дрожат. Гарри победно хохочет. Вялый язык отстукивает подобие чечетки между гнилых зубов. Наконец-то Ким не круче, чем он. — ПрШШ...Ч-чт-о... бр-овь.. ужшш-е не рабботаетт...Лейтенн-нант? ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Вот он, тут, живой и горячий. Действуй. И Гарри приближается. Ким косится глазами на окно. Дверь за спиной исчезла. Единственное, что могло его спасти — этот провал в Мартинез. От Дюбуа его отделяет лишь тридцать сантиметров. Гарри останавливается. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, видит только вертикальные очертания. Коротко стриженную голову, жилистую шею, напряженные плечи. Можно назвать это состояние сонным параличом. Кошмар Кима переплетается с кошмаром Гарри в извращённом соитии. Чем не песня небесных сфер? Дюбуа скользко мажет распухшими губами по гладко выбритой щеке — проверяет. С выкрученной набок головой делать это гораздо сложнее. Но лейтенант ниже, так что Гарри комфортно. Кроме каменной сжатой челюсти страх Кима ничего не выдает. Вялый опавший член в истлевших тряпках, оставшихся от штанов, становится твёрже. Гарри кладёт потяжелевшую руку на натянутую, как струна, поясницу. Касается губ. Чужой рот горячий и сухой, как известняк. Гарри проходится языком по зубам. Крепкие и белые — ярким пятном выделяются на смуглом лице. — Цц-ц-елуй. Гарри рычит, впиваясь фалангами пальцев в чужое плечо. Его бесит, что Ким не поддаётся. Даже сейчас. ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Ну ты и чмошник. ГАРРИ ДЮБУА — Пппп-ошел нах-хер. ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Я-то схожу, а твой Ким? Гарри упрямо сжимает чужую челюсть. Рот приоткрывается. Целует жадно, как будто Ким может в любой момент исчезнуть с лица земли. Если бы он не был разлагающимся тупом — поцелуй был бы сухим и обжигающим. Сейчас, когда весь рот Кицураги заполняет разбухший скользкий язык — понять что-то в ощущениях сложно. Но Гарри пытается. Липкая ладонь скользит ниже — к чужим штанам. Действует интуитивно. Глаза закатываются вглубь глазниц и становится темно. Пол из под ног вдруг пропадает. Гарри просыпается. И комната возвращается на земную ось. Тягучий день за окном сменился на тревожный вечер. Изредка было слышно шум гудящих моторов грузовиков, споры рабочих профсоюза. Гарри разогнулся — уснул в неудобной позе, свесив подбородок, шея затекла. Может быть, от этого ему приснился настолько ужасающий бред, что кровь остыла в жилах. — Какого хрена. — Какого хрена что? Гарри вздрагивает. Ким сидит напротив него странно спокойный. На волосах блестят капли воды — значит, недавно вернулся. Судя по лицу — всё прошло сравнительно неплохо. Скорее всего, он ожидал увидеть Гарри бухим в стельку, а Куно — обдолбавшимся трупом. Тем не менее, глаза у лейтенанта странно поблескивали. Не удивленно — заинтересованно. — Мальчишка в норме, спасибо, что переодели, врач его уже осмотрел — Ким устало снял очки и снова протёр их рукавом куртки. — Ему вкололи противорвотное и седативное — должен проспать до утра. Гарри вообще ни слова не понимал. Совсем. — Ещё Вы провалились в сон, в котором фигурировало моё имя. Могу поинтересоваться, что конкретно снилось? Сочетание фраз было весьма интригующим. — Какое ещё сочетание фраз. Гарри хрипло откашлялся и сел, превозмогая боль в бедре и вообще — во всём теле. Чай, не двадцать лет, чтобы сон в скрюченной позе на кресле не бил по всему организму, как по пиньяте. Ким что-то там слышал. Это плохо. Времени на то, чтобы подумать, почему ему вообще снился Кицураги, ещё и в таком ублюдском сне, как будто бы не было. Нужно было что-то отвечать. Скажи что-то н-о-р-м-а-л-ь-н-о-е. — Я умер, стал трупом и поцеловал тебя в дверном проёме. Блять. Нет, БЛЯТЬ. Лейтенант не удивился. Даже бровью не повёл. Только глаза, казалось, странно блеснули. Или нет. В смысле? Типа, он чего-то такого и ожидал? — Интересно, что натолкнуло Вас на такие мысли. Наверное, обыск моего номера. — Какой ещё обыск. Я ничего не искал. Ким легко улыбнулся. Как тогда, в растаявшем свете вечерней лампы. Сейчас по его лицу было заметно, что он чертовски устал. Наверное, уже скурил свою дежурную сигарету. — Ты курил? Нет? Встретимся на балконе. Гарри быстро встал и пошарил по карманам в поисках пачки сигарет. Нужно было ретироваться, пока не поздно. Мышцы болели и трещала голова. Он тоже был бы не прочь выкурить сигаретку, но Ким этого не оценит. Наплевать. После сегодняшнего сна у него вообще нет прав что-то там одобрять или нет у Гарри в голове. Холодный воздух неприятно обжег легкие. Под балконом какой-то прожженный наркоман, вроде Арни, пытался толкнуть кому-то траву. Гарри подумал, что со спидов можно было бы соскочить на травку. Но перед глазами тут же возникло пустое лицо Кима, нет, даже не так — пусто-разочарованное. Поцеловал его во сне. Ну и что? Как будто это самая странная хрень, что тебе снилась, коппернадо. Не самая. Но внутри всё сжималось, как будто от ледяного порыва ветра, или наоборот — обжигающего песочного шторма. До сегодняшнего дня Гарри Даже не думал о Киме в таком ключе. Да, он всегда был рядом, его присутствие успокаивало, только и всего. Гарри искал его взгляд, если не знал, как поступить. Одного «Всё будет в порядке, детектив.» хватало на целый день безумных перестрелок, слежки, ломки и любой другой абстрактной катастрофы. Ким стал для него чем-то вроде третьей руки. Нет, скорее даже правой. Правая за шесть лет отсохла от дрочки на Дору, от которой осталась только обёртка от абрикосовой жвачки, ощущение шёлка на кончиках пальцев и громадная кровавая дыра в сердце. То, что сегодня случилось, Гарри не мог для себя объяснить. Ему нравится Ким? Может быть. Но Дюбуа в жизни не засматривался на мужиков. Тем не менее, Ким вообще не был сухим словом «мужчина», и был сладким словом «женщина». Его вообще очень трудно было бы определить в какую-то из этих категорий. Гарри дал себе задание: за следующую неделю определиться, кто есть Ким — мужчина, женщина или фазмид, и отталкиваться от этого. — Мёрзнете, детектив? — Текила Сансет никогда не мёрзнет. Я поражаюсь, как твоя куртка выдерживает эту погодную срань. Ким Кицураги лаконично встал чуть поодаль и закурил дежурную сигарету. У него были длинные и тонкие пальцы с аккуратными ногтями. Грубые, но отчасти изящные жилистые руки. Сигарета ловко проскользнула между пальцев и поместилась ровно в ту самую необходимую выемку, чтобы встать идеально ровно для затяга. Такие продуманные движения характерны для фазмида. Один-ноль-ноль. — Эта куртка прошла со мной три года службы. Я купил её в мотоциклетном магазине на улице Марлен в Джемроке. — Что ты делал в мотоциклетном магазине? — У меня был мотоцикл. Гарри повернул голову, оторвавшись от созерцания долгой-долгой туманной улицы, рассечённой светом неравномерно стоящих фонарей. Представить Кима, гоняющим на мото-байке было катастрофически трудно. — Гонишь. — Нет. Ким глубоко затянулся и медленно выдохнул дым через нос. — Я нашарил у тебя несколько водолазок. Не носишь. — Справедливо отмечено, — Кицураги затушил бычок о подошву ботинка, выпрямил спину и сложил руки сзади в любимой оборонительной позе. — Некуда надевать. ЭЛЛИС КАРТЕНАР — Спроси, на свидание ли. — Ты имеешь в виду свидание? ЭМПАТИЯ — Ты что несёшь, олень. Гарри тупо уставился между Кимовских бровей. Нужно было срочно сворачивать на другую тропинку. — Просто... Ну, такие обычно носят на мероприятия. Например, свидания. Я подумал, что ты мог бы такую надеть... ЭМПАТИЯ Лучше не стало. Отмена-отмена-ОТМЕНА. — Я не сам это придумал. Мне сказал Эллис Картенар. Ким выгнул бровь и ничего не ответил. Дело дрянь. Он посмотрел дальше, в сторону шлюза. Вода прибывала, начиналась весна. — Я стал опекуном для Куно. На полгода. За это время нужно привести в порядок документы, вылечить его от зависимости и поставить на учёт психиатра. В школу ходить продолжит, — Ким устало потёр переносицу и снял очки. Без них глаза стали меньше. Гарри нужно было привыкнуть к новому лицу. — У Вас с ним лучше получается... налаживать коммуникацию, поэтому мне понадобится Ваша помощь. Думаю, что придётся вернуться в рыбацкую деревню. Здесь слишком многое будет сводить его с ума. — Он не останется добровольно. Этот пацан не из простых. — Да вы что? — лейтенант выгнул бровь и печально вздохнул, — Я-то и не понял. Думал, он будет счастлив стать приёмным сыном «гомо-копа». Да и я счастлив не меньше. Гарри почесал бакенбарды. Куно придется держать под замком, неотрывно за ним следить хотя бы первое время. Вся их совместная работа в Мартине встанет. — Я поговорю с Сади. Она всех жалеет. Может, и ему повезет. Дела у него почти такие же хреновые, как у меня. Ким задумчиво растёр окурок носком ботинка и столкнул раскрошившийся табак с балкона вниз. — Было хуже. Вы неплохо держитесь, детектив, — он похлопал Гарри по плечу и развернулся. — Если что случится с Куно — зовите. Спокойной ночи. Гарри остался стоять на балконе. Снег перестал идти и начал таять. Через несколько недель появятся первые почки. Он не мог представить Мартинез без снега и грязи — это будет совсем другой город, как и они сами — совсем, совсем другие.