Последний сезон

Когда Шейн проснулся, первое, что он осознал: другая сторона кровати была холодной. Не теплой и недавно покинутой. Не пустой в том обычном смысле, когда кто-то только что встал, вышел из комнаты и, возможно, всё еще где-то рядом — в душе, на кухне или у окна со стаканом в руке. Холодной. Настолько, что простыни уже забыли, что здесь вообще было другое тело. Он не шевелился секунду, вторую, глядя в бледный потолок; дыхание было поверхностным и сбивчивым. В комнате пахло сном, кожей и едва уловимым запахом их прошлой ночи. Утренний свет пробивался сквозь шторы узкими серыми полосами. Где-то в квартире гудел холодильник. В стене щелкнула труба. Никаких других звуков. Никакого движения. Никакого Ильи. Шейн повернул голову на подушке и посмотрел на тумбочку. Там стоял стакан воды. И больше ничего. Ни записки. Ни сообщения. Ни сложенного листка бумаги с тем суровым, точным почерком, который Шейн теперь знал слишком хорошо. Только вода, налитая почти до краев и поставленная ровно в центр деревянной поверхности — словно забота для Ильи могла выжить только в форме практической пользы. «Выпей это. Тебе понадобится». Вот что это значило. И это было всё. Шейн смотрел на стакан, пока в горле не запершило. Затем он слишком резко сел и был вынужден замереть на полпути, упершись рукой в матрас и ожидая, пока комната перестанет плыть. Всё тело ощущалось каким-то неправильным. Тяжелым. Использованным. Болезненным в тех местах, о которых он пока не хотел думать. Но в груди было хуже, чем во всем остальном теле. Не совсем боль. Что-то более тесное. Более глубокое. Словно ночь оставила где-то под ребрами открытый шов, а утро наступило лишь для того, чтобы засыпать его солью. Одеяло сползло вниз. Именно тогда он это увидел. Сложенный с невероятной аккуратностью, у изножья кровати лежал его тренировочный свитер. Белая сетка. Номер 24. Его фамилия на спине. Секунду он просто смотрел на него. А потом понял. Вода была практичностью. Свитер — чем-то иным. Шейн потянулся к нему руками, которые уже начинали дрожать. Ткань была прохладной. Легкой. Обычной. Он должен был ощущаться как любой другой элемент командной экипировки. Но не ощущался. Он казался посланием, которого Шейн не хотел, но которого почему-то всё равно ждал. Илья вернул его. Не случайно. Не потому, что в порыве нежности забыл его, а Шейн нашел позже. Он его сложил. Положил на видное место. Оставил там, где Шейн увидит его в ту же секунду, как откроет глаза. Чистый акт. Намеренный. «Я возвращаю то, что взял». «Я не оставляю себе ничего твоего». «Я не позволяю себе даже этого». Осознание ударило так сильно, что Шейну пришлось на мгновение прижать свитер к животу, просто чтобы не выпустить его из рук. Он снова оглядел комнату. Ни записки. Ни объяснения. Ни извинения. Ни обещания. Только вода, свитер и холодная половина постели. Это ранило сильнее любых слов, которые мог бы написать Илья. Потому что слова, по крайней мере, означали бы, что он остался достаточно долго, чтобы их выбрать. Шейн долго сидел со свитером на коленях, пока утро вокруг него сгущалось медленными бесцветными мазками. Он попытался однажды представить, как Илья встает в полной темноте. Складывает свитер. Наливает воду. Стоит секунду — может, дольше, — глядя на кровать и решая уйти до того, как Шейн откроет глаза. Он бросил эти попытки. От этой картины его подташнивало. В конце концов он встал. Эта часть тоже оказалась хуже, чем он ожидал. Тело всё ещё помнило слишком многое: постель, руки, низкий голос у самой кожи. Ощущение веса Ильи рядом — и его отсутствие. Он заставил себя принять душ. Заставил почистить зубы. Заставил одеться: черная компрессионная футболка, темные спортивки. Кофе оказался совсем не той температуры, потому что Шейн слишком долго смотрел в пустоту, оставив кружку на столе. Половина протеинового батончика превратилась во рту в безвкусную пасту. Привычный распорядок сохранялся лишь внешне, его суть бесследно исчезла. Он постоянно замечал места, где присутствие Ильи обернулось пустотой. Неиспользованная вторая кружка. Край раковины, которого никто не коснулся. Лишняя тишина в комнате, где человек вроде Ильи, даже молча, менял саму архитектуру пространства одним своим присутствием. К тому времени как Шейн выехал к арене, он уже дважды проверил плиту, трижды — входную дверь и четырежды — содержимое спортивной сумки. Но этого всё равно было мало. Дорога казалась длиннее. Парковка выглядела неправильно. Он понял почему ещё до того, как заглушил двигатель. Машины Ильи не было. Разумеется. Шейн сидел за рулем, слишком крепко сжимая его обеими руками, и осознавал с тошнотворным узлом в желудке, что какая-то часть его тела всё ещё на это надеялась. Ждала темный автомобиль. Ждала его у бокового входа. Без спроса ждала продолжения того, что закончилось ещё до рассвета. Он всё равно вышел. Внутри арена пахла точно так же, как всегда перед восходом солнца: льдом, резиной, моющим средством, лентой, холодом. Обычно эти запахи дисциплинировали его. Обычно они приводили все мысли в порядок. Сегодня же они лишь напоминали о том, что это место имело одну форму до Ильи и совсем другую — после. Раздевалка уже наполовину проснулась, когда он вошел. Голоса, экипировка, хлопанье дверец шкафчиков. Кто-то слишком громко смеялся для такого раннего часа. Шейн на автомате прошел к своему месту, поставил сумку и начал распаковываться. Бутылка воды — слева. Лента — на полку. Блокнот — ровно. Запасные шнурки — в боковой отсек. Свитер — повешен, а не сложен. Он делал всё в правильном порядке. Но чувство неправильности никуда не уходило. Он продолжал ждать, сам того не желая: Скрипа дверцы Ильи. Звука его отодвигаемого стула. Низкого, отрывистого голоса, который обычно прорезал гул комнаты, даже не повышаясь. Хоть одного замечания, хоть одного взгляда — любого знака, что всё это время по пути сюда он ждал не невозможного. Ничего не произошло. Тренер сказал об этом позже тем самым сухим тоном, который взрослые используют, когда хотят сделать факт менее значимым, чем он есть на самом деле: — Розанов всё еще отсутствует. Несколько игроков кивнули. Один из защитников пробормотал что-то о тайминге и дисциплинарных проверках. Другой пожал плечами и переключился на свои дела. Шейн продолжал смотреть на ленту в своих руках. «Всё еще отсутствует». Эти слова должны были быть вполне переносимыми. Он и так знал. Он понимал это. Проблема была не в этом. Проблема была в том, что даже знание не смогло подготовить его тело к окружающей утренней пустоте. Тренировка прошла ещё хуже. Никакого Ильи у дальней синей линии. Никакого Ильи у скамьи запасных. Никакого Ильи, наблюдающего за тем, как упражнение идет наперекосяк, и понимающего причину раньше, чем кто-либо откроет рот. Шейн катался до изнеможения. А потом ещё сильнее. Это не помогало. Каждое упражнение казалось немного смещенным. Каждое замечание от кого-то другого доходило с задержкой в полтакта. Когда один из ассистентов тренера велел ему поправить плечи во время перехода, всё тело Шейна похолодело от яростного, бесполезного инстинкта — сначала поискать взглядом Илью. Он ненавидел это. Ненавидел то, во что это его превратило. До Ильи всё было проще распределить по категориям: каток — это каток; тренировка — это тренировка; голод означал еду; усталость — сон; результат — повторение; боль — исправление. Теперь же ничего не оставалось в своей категории. Теперь ледовая площадка могла казаться пугающей лишь потому, что на ней не стоял один-единственный человек. К концу занятия Шейн осознал с мрачной ясностью, которая пугала его больше, чем само горе: он больше не живет привычным ритмом. Он живет вокруг тех пустот, которые оставил в нем Илья. Это осознание преследовало его до конца дня. И на следующий день. И через день. Неделю спустя, когда тренер велел всем собраться в раздевалке на десять минут раньше обычного, Шейн уже понял: готовится что-то официальное. Атмосфера подсказала это прежде слов: слишком тихо, слишком официально, слишком много суеты со стороны персонала, который обычно заявлялся в последний момент. Шейн сидел на своем месте в неполной экипировке, не поднимая глаз от пола. Он пережил эту неделю, разбивая реальность на мелкие осколки: Проснуться. Душ. Кофе. Дорога. Тренировка. Восстановление. Еда. Сон. Повторить. Он выживал, не заглядывая дальше ближайших тридцати минут. Не перечитывая сообщения. Не глядя слишком долго на свитер, который он засунул вглубь шкафа и так и не заставил себя постирать. Технически он выжил. И это было всё. Тренер остановился посреди прохода с планшетом в руках и выражением лица человека, который уже устал от предстоящего разговора. — Так, — сказал он. — Быстро. В комнате воцарилась тишина. Шейн почувствовал, как пульс начинает частить. Тренер мельком взглянул в записи, хотя явно в этом не нуждался. — Проверка лиги завершена. Внутренние договоренности меняются. С сегодняшнего дня Розанов переназначен. Никто не проронил ни слова. Шейн силой удерживал лицо бесстрастным. Тренер продолжил: — В дальнейшем к нему будет прикреплен Лука Хаас. Холландер переходит к Трою Барретту до конца этого блока. Вспомогательный персонал остается прежним. В остальном всё без изменений. «Всё без изменений». Эта фраза прозвучала как оскорбление. Тренер продолжал что-то говорить о преемственности, стабильности и недопущении лишнего шума в коллективе. Шейн почти ничего не слышал — в ушах слишком сильно шумела кровь. На грудь внезапно навалилась тяжесть, давящая со всех сторон сразу. Он знал, что это произойдет. Мерсер об этом позаботился. И всё же, услышать это вслух при всех, превращенное в сухую процедуру, было совсем иным. Это сделало всё произошедшее реальным в том глупом, публичном, административном смысле, в котором реальность обычно и заявляет о себе. Не через драму, а через бумаги. Шейн посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это пугало его сильнее, чем если бы они ходили ходуном. Затем дверь раздевалки открылась. Звук был негромким, но он изменил всё. На этот раз тишина упала окончательно — та самая, настоящая тишина, когда люди замирают одновременно без всякой команды. Шейн поднял голову прежде, чем успел себя остановить. В дверях стоял Илья. На секунду его сердце по-настоящему забыло, как биться. Это не было метафорой — физический сбой, резкий пустой провал, перехвативший дыхание. Илья выглядел похудевшим. Не критично, но заметно. Лицо стало строже, изгиб губ — жестче. Та самая усталость, которая сидит слишком глубоко, чтобы её можно было исправить одной ночью нормального сна. На нем была тренировочная форма команды, волосы на висках влажные, выражение лица стерто почти до абсолютного нуля. Он не посмотрел на Шейна. Ни разу. Он вошел, коротко кивнул тренеру и пересек комнату с той ужасающей экономностью движений, которую Шейн когда-то считал прекрасной — пока не узнал, сколько разрушения может скрываться за этой сдержанностью. Весь воздух разом покинул легкие Шейна. Илья прошел в паре метров от него, даже не замедлив шаг. Он направился прямиком к Луке Хаасу. Лука наполовину приподнялся со своего места, на мгновение опешив, но тут же попытался скрыть замешательство. Илья что-то негромко сказал — Шейн не расслышал слов. Лука ответил. Обмен репликами был спокойным. Функциональным. Профессиональным. Словно такой порядок вещей в этой комнате был всегда. Словно Шейн никогда не существовал внутри той структуры, которую Илья теперь так легко занимал с кем-то другим. Боль в груди стала настолько острой, что Шейн едва не прижал к ней руку. Но он сдержался. Остался неподвижен. Именно тогда рядом появился Трой Барретт. Он двигался с той уверенностью практичного человека, который провел годы в подобных раздевалках и знал, как заполнять тишину, не опасаясь её. Высокий, широкоплечий, старше остальных — с лицом, которое казалось суровым, пока он не решал иначе. Он остановился у шкафчика Шейна и коротко кивнул. — Холландер. Шейн поднял на него взгляд. — Трой. — Похоже, теперь ты застрял со мной. Фраза прозвучала легко. Шейн это уловил. Она была сказана по-доброму — или настолько по-доброму, насколько такие люди, как Трой, вообще позволяли себе звучать на людях. Шейн попытался ответить. Но прежде чем он успел, Трой протянул руку и коротко, машинально похлопал его по плечу. Ничего грубого. Ничего навязчивого по обычным меркам. Едва ли больше, чем просто рефлекс. Тело Шейна тут же одеревенело. Мгновенно. Плечи приподнялись. Шея напряглась. Каждая мышца превратилась в натянутую струну так быстро, что это причинило боль. Касания уже не было, но кожа продолжала кричать; тело среагировало раньше, чем мозг успел облечь случившееся в слова. Трой заметил это не сразу. Конечно. Для любого другого это было ничем. Жест товарища по команде. Безобидный контакт. Затем выражение лица Троя изменилось. Он увидел. Эту скованность. То, как Шейн замер — неестественно, абсолютно неподвижно. Он тут же убрал руку. — Извини. Шейн не мог ответить сразу. Его взгляд уже был в другом месте. На другом конце комнаты. У Ильи. Илья видел. Шейн понял это в ту секунду, когда их глаза почти встретились — и не встретились. Взгляд Ильи упал первым, мгновенно, на руку Троя на плече Шейна. Шейн это видел. Видел узнавание. Видел, как в нем вспыхнул старый инстинкт — так четко, что он, казалось, материализовался в воздухе. На одну секунду всё стало точно таким же, как во все прошлые разы. Как в каждый момент, когда Илья замечал слишком быстро. Как в каждый момент, когда его тело начинало разворачиваться прежде, чем разум успевал осознать причину. Как в каждый момент, когда Шейна не оставляли одного внутри этого ощущения неправильности. Затем Илья отвел взгляд. Быстро. Чисто. Намеренно. Он снова повернулся к Луке. И это было всё. Трой теперь что-то говорил, тише и осторожнее. Вероятно, снова извинялся. Вероятно, давал Шейну возможность выйти из ситуации так, чтобы вся комната не пялилась на них. Шейн почти ничего не слышал. Только шум крови в ушах и то место под ребрами, где что-то только что надорвалось еще сильнее. Потому что на этот раз Илья видел. И на этот раз он ничего не сделал. Не потому, что не знал. Не потому, что не заметил. Не потому, что Шейн выдумал их прежнюю связь. Он видел. Он понял. И всё равно оставил Шейна там одного. Это была новая реальность. Не то что Илье стало всё равно. Кое-что гораздо более жестокое. Ему было не всё равно, но он всё равно позволил этому случиться. Шейн сидел неподвижно у своего шкафчика, пока комната вокруг него постепенно начинала дышать. Голоса возвращались обрывками. Тренер возобновил речь. Трой стоял рядом, теперь уже держа руки при себе, и говорил что-то, что Шейн не мог воспринять. На другом конце раздевалки Илья разговаривал с Лукой так, словно вся его жизнь уже чисто и аккуратно перестроилась в эту новую линию. Шейн смотрел на него, пока не стало больно. А потом еще дольше. Илья ни разу не посмотрел в ответ.