Последний сезон

Шейн закрыл глаза и прижался к ладони Ильи. На секунду оба замерли. Квартира обволакивала их тем теплом обжитого пространства, которого никогда не было у Ильи, — словно даже стены здесь научились хранить в себе человеческое. Это должно было казаться обыденным. Должно было казаться достаточно незначительным, чтобы это можно было пережить. Но это было не так. Всё в комнате сузилось до пространства между ними. Рука на лице Шейна. Общее дыхание. Знание, засевшее между ребрами, как битое стекло: это не была безопасность, не был покой и даже не прощение. Это был лишь мимолетный, невыносимый образ двух людей, стоящих на краю чего-то, что уже обречено. Большой палец Ильи скользнул по скуле Шейна. Это было самое мимолетное прикосновение в мире. Шейн едва не сломался только от этого. Он так долго хотел этого человека в стольких разных ипостасях, что больше не знал, как разделить их. Капитан. Наставник. Опасность. Притяжение. Боль. Единственный человек, который мог заставить его чувствовать ярость, признание, унижение, вожделение и понимание на одном дыхании. Единственный, кому удалось пробраться под самую кожу и остаться там. И вот теперь он здесь, касается его так, будто Шейн — нечто одновременно хрупкое и сокрушительное. Шейн медленно открыл глаза. Илья всё еще смотрел на него с той же обнаженной интенсивностью — как человек, стоящий на грани собственного краха и осознающий это. — Илья, — прошептал Шейн. Имя сорвалось с губ как мольба. Лицо Ильи заметно напряглось. Его ладонь соскользнула со щеки на шею, а затем ниже — туда, где у основания горла лихорадочно бился пульс Шейна. — Да, — тихо ответил он. Это единственное слово прошило грудь Шейна насквозь. Оно прозвучало не как реплика, а как ответ на что-то, в чем он не собирался признаваться. Шейн с трудом сглотнул. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Илья закрыл глаза. Всего на секунду. Когда он снова открыл их, изнеможение в них казалось древнее, чем просто усталость. Древнее этой ночи. Древнее Мерсера. Древнее даже того, что началось между ними в тот день, когда Илья выбрал его. — Я знаю, — сказал он. Шейн издал короткий, надломленный смешок, который совсем не был похож на смех. — В этом-то и проблема, — произнес он. — Ты всё всегда знаешь. В словах должен был звучать упрек. И он там был. Но под ним крылось что-то еще. Скорбь, возможно. Или простой ужас от того, что тебя до конца понял «не тот» человек в самый неподходящий момент. Рука Ильи скользнула с горла на плечо. Он не сжимал его. Просто держал, ощущая широкой и теплой ладонью ткань футболки. Долгую секунду он молчал. Затем очень мягко спросил: — Скажи мне, чего ты от меня хочешь. Шейн уставился на него. Он мог сказать что угодно. Останься. Не делай этого. Борись с ним. Выбери меня. Лги мне искуснее. Скажи, что я важнее всего этого. Скажи, что я стоил того, чтобы меня удержать. Вместо этого слова вышли более мелкими. Более опасными в своей простоте. — Пожалуйста, — сказал Шейн и слишком поздно услышал дрожь в собственном голосе. — Я хочу почувствовать тебя... В последний раз. Что-то в воздухе изменилось. Не стало громче или резче. Просто тяжелее — будто эта фраза изменила пространство между ними так, что ни один из них не мог этого исправить. Казалось, сам воздух застыл вокруг этих слов. Илья не двигался. На одну ужасную секунду Шейн подумал, что зашел слишком далеко, что сделал это реальным как-то неправильно, что Илья сейчас похолодеет, отступит или скажет «нет» с той жестокой, осторожной дистанцией, которую он всегда использовал, надеясь, что расстояние спасет их обоих. Но затем лицо Ильи преобразилось. Это не был шок. И не нежелание. Это выглядело как капитуляция — та самая, что приходит слишком поздно, чтобы кого-то спасти. Она проходила сквозь него медленно, заметно — как человек склоняет голову под тяжестью того, что неизбежно должно было случиться и от чего у него нет защиты. — Всё, что угодно, — выдохнул он. Ответ прозвучал глухо и хрипло. Шейн почувствовал, как всё его тело мгновенно отозвалось на эти слова. Взгляд Ильи был прикован к его лицу. — Всё, что захочешь, — повторил он еще раз, теперь тише. — Сегодня я дам тебе всё, что ты захочешь. Эти слова должны были прозвучать властно. Но вместо этого в них слышалось почти благоговение. Именно это и сломило Шейна. Потому что на лице Ильи еще не было страсти. Не той, привычной. Ни острого края аппетита, ни темной насмешки, ни голода, ставшего наполовину жестоким из-за сдержанности. То, что Шейн видел вместо этого, было гораздо хуже: абсолютная готовность. Тотальное внимание. Человек, который уже приготовился отдавать, а не брать. И от этого скорбь нахлынула с новой силой. Шейн первым отвел взгляд — на кровать, на тусклый свет, пробивающийся сквозь полузадернутые шторы, куда угодно, лишь бы не смотреть в лицо человеку, любить которого стало невыносимо. Во рту пересохло. — Когда будешь готов, — произнес он слишком тихо, — не жалей меня. Слова прозвучали скверно. Он понял это в ту же секунду, как они были произнесены. Выражение лица Ильи снова изменилось, на этот раз резче. Его рука на плече Шейна сжалась — не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы показать: фраза попала в цель. — Что? Шейн заставил себя снова посмотреть на него. — Не будь нежным, — сказал он. — Не будь со мной ласковым. Илья уставился на него. Шейн продолжал, потому что знал: если он остановится сейчас, то окончательно развалится на куски. — Мне не нужно «мягко», — каждое слово казалось неправильным, даже когда он его произносил. — Я не хочу, чтобы ты обращался со мной как с чем-то хрупким. Я просто… — он судорожно вдохнул и выдохнул. — Мне нужно, чтобы это было больно. Последовавшая за этим тишина была мгновенной и ужасной. Лицо Ильи застыло. На секунду Шейн подумал, что тот откажется. Что он наконец проведет черту. Скажет «нет», не так, не по таким причинам. Вместо этого Илья произнес с изнуренностью, которая казалась почти нечеловеческой: — Если ты этого хочешь, я сделаю это. Шейн закрыл глаза. Он ненавидел облегчение, которое отозвалось на эту фразу. И еще больше он ненавидел тот факт, что Илья услышал это облегчение по изменившемуся дыханию. — Даже если я буду это ненавидеть, — добавил Илья так тихо, что Шейн почти не расслышал. Когда Шейн снова посмотрел на него, что-то в Илье уже начало закрываться от этой боли. Не полностью. Ровно настолько, чтобы действовать. — Скажи мне, — произнес Илья, — что именно тебе нужно. У Шейна дернулся кадык. Ему вдруг захотелось — с унизительной силой, — чтобы ему не приходилось говорить всё это вслух. Чтобы Илья просто знал. Чтобы его тело сказало всё за него. Чтобы комната избавила его от позора этой просьбы. Но Илья ждал. И что хуже — он слушал. Поэтому Шейн заставил себя сказать. — Мне нужно, чтобы этого хватило, — произнес он. — Мне нужно, чтобы это на какое-то время заглушило всё остальное. Илья не сводил с него глаз. — Всё остальное — это что? Шейн снова рассмеялся, но звук вышел тонким и надломленным. — Ты прекрасно знаешь что. Илья выдержал его взгляд. — Тебе не нужно повторять дважды. Честность этих слов ударила так точно, что оставила после себя лишь руины. Шейн отвел взгляд. А затем, поскольку вся эта глава его жизни уже, казалось, обрушилась вокруг них и не осталось никакого достоинства, которое стоило бы беречь, он первым потянулся к Илье. Его рука нашла ворот рубашки Ильи и сжалась чуть выше ребер. Этот контакт изменил всё. Илья резко вдохнул. Его рука скользнула с плеча Шейна вверх, обхватывая затылок. Он наклонил голову и поцеловал его. Сначала медленно. Не потому, что хотел меньше. Потому что он пытался — даже сейчас — не брать ничего, чего Шейн не предложил бы сам. Первый поцелуй был таким нежным, что это причиняло физическую боль. Второй — уже меньше. К третьему Шейна уже била дрожь. Он отвечал Илье с той жадностью, которая рождается из долгих недель разлуки, из тысяч несказанных слов и множества ночей, проведенных в попытках убедить себя, что всё это не так важно. Губы Ильи раскрылись шире, углубляя поцелуй. Его пальцы, запутавшиеся в волосах Шейна, на мгновение сжались. Поцелуй стал глубже. И на долю секунды, прежде чем скорбь снова настигла его, Шейн понял, почему люди рушат целые жизни ради таких моментов. Не только из-за физики тел. А потому, что некоторые способы быть желанным ощущаются настолько точно, что напоминают узнавание. Илья целовал его до тех пор, пока комната не поплыла перед глазами. Пока Шейн не забыл, где начинались его руки — он лишь чувствовал, что они повсюду: на талии Ильи, на его плечах, на линии челюсти; они цеплялись, искали и отказывались отпускать. Затем Илья прервал поцелуй ровно настолько, чтобы прижаться своим лбом к его. — Скажи мне остановиться, — прошептал он. Шейн тут же качнул головой. — Нет. — Скажи мне. — Я не хочу, чтобы ты останавливался. Илья выдохнул через нос, зажмурившись, словно эта фраза упала в чашу, которая и так была переполнена через край. Затем он снова поцеловал Шейна и повел его назад, к кровати. Пальцы Ильи нашли край футболки Шейна. Он потянул её вверх медленно, намеренно; ткань зацепилась за ребра, прежде чем соскользнуть через голову. Шейн вскинул руки, помогая, но его движения были нетерпеливыми, почти злыми — он хотел, чтобы одежда исчезла быстрее, чем позволял Илья. Ладони Ильи повторили путь футболки, скользя по теплой коже; большие пальцы сильно надавили на впадинки под ключицами, затем спустились ниже, грубо задевая соски, которые мгновенно затвердели под этим жестким касанием. Шейн резко выдохнул — звук, в котором было не только удовольствие, — и подался навстречу, преследуя эту грань. Челюсть Ильи напряглась. Он наклонился и прикусил шею Шейна — не поцелуй, а намеренный скрежет зубов, от которого у Шейна перехватило дыхание. Руки Ильи переместились к ремню, расстегивая его одним резким рывком, а затем одним грубым движением стягивая вниз джинсы вместе с бельем. Шейн сбросил их — неуклюже, отчаянно. Ладонь Ильи тут же обхватила его член, сжав один раз, сильно; большой палец надавил на головку так, что бедра Шейна дернулись вперед. Теперь уже руки Шейна лихорадочно метались по одежде Ильи, стягивая рубашку; ногти царапали мышцы живота. Ему нужны были отметины. Нужен был жар. Нужно было физическое ощущение настолько мощное, чтобы оно утопило тупую боль в груди. Илья позволял ему это, но его собственные прикосновения оставались контролируемыми, почти неохотными, даже когда он полностью раздел Шейна и повалил его на кровать. Кожа к коже — горячо и наэлектризовано. Губы Ильи снова нашли горло Шейна, всасывая кожу до синяков, в то время как одна широкая ладонь прижала бедро Шейна к матрасу, впиваясь пальцами. Шейн выгнулся навстречу давлению, ловя эту резь, этот вес, это обещание чего-то, что будет болеть сильнее, чем бесконечная, тихая скорбь. Дыхание Ильи у его уха было рваным, теплым и неровным; Шейн чувствовал напряжение в каждой линии его тела — то, как он сдерживался, даже отдавая именно то, о чем его просили. Это лишь заставляло Шейна притягивать его ближе, сильнее, кусать плечо Ильи в безмолвном требовании. К тому моменту, как они оказались в постели, дыхание Шейна стало прерывистым. Простыни холодили заднюю поверхность ног, когда он сел, а затем лег — не потому, что чувствовал готовность, а потому, что идти было больше некуда. Илья навис над ним, опираясь на одну руку, в то время как другая рука ласкала его с нежностью, которая противоречила каждому слову просьбы Шейна. Это противоречие делало всё только хуже. Потому что Шейн это чувствовал. Чувствовал, что Илья пытается дать ему то, что он просил, и уже проигрывает — просто в том, как он касается его, в том, как он вглядывается в лицо Шейна, словно всё еще ищет причину защитить его от его же собственного желания. — Не смотри на меня так, — мягко сказал Шейн. Челюсть Ильи сжалась. — Как? Шейн сглотнул. — Как будто ты уже решил, что это та часть, которую ты обязан вытерпеть. На секунду Илья замолчал. Затем он отвел взгляд — на темное окно, куда угодно, лишь бы не на лицо Шейна. — Ты думаешь, я сильнее, чем есть на самом деле, — произнес он. Ответ ударил больнее, чем следовало. Пальцы Шейна сомкнулись на затылке Ильи прежде, чем он успел подумать; его рука дрожала, а в груди было слишком много чувств, которые некуда было деть. — Тогда перестань быть так далеко от меня, — прошептал он. Илья на мгновение закрыл глаза, затем наклонился и поцеловал внутреннюю сторону запястья Шейна. Такой мелкий жест. Такой надломленный. У Шейна тут же перехватило горло. Затем Илья переместился ниже, ближе, и Шейн приготовился к первому настоящему удару того, о чем он просил. Илья быстро и эффективно использовал смазку — влажный звук казался громким в тихой комнате. Его глаза ни на секунду не покидали лица Шейна. Одна рука подхватила колено Шейна, толкая его вверх и в сторону, полностью раскрывая его. У Шейна перехватило дыхание, когда внутрь вошли первые два пальца — грубо, настойчиво, растягивая его с обжигающей резкостью, от которой спина оторвалась от кровати. Он приветствовал эту боль, стиснув зубы, толкаясь бедрами вниз, чтобы принять больше, преследуя тот острый край, который мог бы наконец затмить боль за ребрами. Челюсть Ильи была напряжена, дыхание вырывалось короткими, контролируемыми толчками. Он добавил третий палец, глубоко разводя их, и Шейн зашипел от этого натяжения и давления, граничащего с пределом. Хорошо. Это то, чего он хотел. Он схватил Илью за запястье, понукая его действовать жестче, быстрее, пока Илья наконец не вышел и не пристроился. Первый толчок был медленным, но неумолимым; головка вошла в него одним уверенным движением, вытеснив воздух из легких Шейна. Боль была мгновенной, ослепительно белой, идеальной. Рот Шейна раскрылся в безмолвном крике, когда Илья погрузился глубже, дюйм за тяжелым дюймом, пока не вошел до упора, плотно прижавшись бедрами к его ягодицам. Наполненность была ошеломляющей; давление внутри него было настолько реальным, что на одну благословенную секунду вытеснило всё остальное. Шейн яростно верил, что это сработает, что грубый физический шок от того, что его буквально раскалывают надвое, наконец заглушит горе, терзающее грудь. Илья замер, каждая мышца была напряжена, на висках выступил пот, а взгляд впился в лицо Шейна, будто он запоминал каждый всполох боли и удовольствия. Он один раз погладил бедро Шейна, почти извиняясь, прежде чем начать движение — глубокие, размеренные толчки, задевавшие каждое чувствительное место внутри. Мир сузился до влажного скольжения кожи, звука соприкасающихся тел и хриплого дыхания Шейна, который принимал это, желал этого, нуждался в том, чтобы эта боль стала громче той, которую он не мог окрестить известными ему словами. В тот момент, когда это случилось, Шейн понял, что ошибался. Не постепенно. Не изящно. Ошибался во всём и сразу. Дыхание покинуло его. Всё его тело одеревенело под этим ударом — не только из-за физических ощущений, но и потому, что они притянули за собой всё остальное. Близость. Окончательность. Невыносимую истину того, что это происходит прямо сейчас: после всей этой дистанции, разрушений, ожидания и жажды Илья был внутри него, а Мерсер всё еще оставался где-то там, в самой архитектуре их жизней, и ничто из этого не могло их спасти. Шейн уставился в потолок. Секунду он вообще не шевелился. Илья почувствовал это мгновенно. Он замер над ним, и каждая линия его тела разом напряглась. — Шейн. Нет ответа. Первая слеза скатилась в волосы Шейна прежде, чем он осознал, что плачет. Это напугало его сильнее, чем могла бы напугать боль. Он не хотел этого. Не хотел ломаться так быстро. Не хотел плакать здесь и сейчас, когда его тело открыто, во рту пересохло, а грудь разрывается под тяжестью нахлынувших чувств. Как только первая слеза сорвалась, остальным стало проще. Илья увидел их. Всё изменилось. Он прекратил движение немедленно. Не замедлился. Остановился. — Эй. — Его голос тут же стал ниже, грубость исчезла, сменившись чем-то мягким и бесконечно более опасным. — Эй. Посмотри на меня. Шейн сильно мотнул головой на подушке. Он не мог. Он не мог вынести нежности, уже прокравшейся в голос Ильи, потому что нежность была именно тем, чего он пытался избежать. — Я думал, — голос Шейна сорвался. Он сделал рваный вдох и попробовал снова. — Я думал, физическая боль заставит меня забыть. Илья полностью замер. Шейн выдавил смешок сквозь слезы, и звук вышел надломленным. — Но теперь болит и там, и там, — прошептал он. — Всё сразу, и я не справляюсь. Что-то в лице Ильи тогда дрогнуло. Ровно настолько, чтобы это почувствовала вся комната. Он тут же приник к Шейну, одной рукой обхватив его лицо, другой упершись рядом с плечом, чтобы не придавить его своим весом. — Шейн, — произнес он так тихо, что это было почти невыносимо слышать. — Я знаю. Знаю. От этого слезы Шейна хлынули еще сильнее. Потому что, конечно, Илья понимал. И потому что это понимание ощущалось хуже, чем если бы он не понимал вовсе. — Прости, — сказал Шейн, хотя сам уже не знал, за что извиняется. За слезы. За просьбу. За то, что хотел этого. За то, что нуждался в том, чтобы это что-то значило, и оказался не в силах пережить этот смысл. Илья тут же качнул головой. — Нет. Слово прозвучало неистово в своей нежности. — Нет. Не надо. Его большие пальцы уже были на щеках Шейна, стирая слезы быстрее, чем они успевали падать; он целовал влажные уголки его глаз, виски, губы, уже не заботясь о точности — только о том, чтобы быть рядом. — Тебе не нужно быть храбрым со мной, — прошептал он. От этого Шейн заплакал еще сильнее. Не громко. Беззвучно. Это и было самым худшим. Слезы продолжали течь — сначала беззвучно, а затем с редкими рваными вдохами, которые, казалось, вырывались из него против воли. Илья целовал каждую слезинку, словно мог исправить содеянное, если сделает это достаточное количество раз. — Посмотри на меня, — повторил он. На этот раз Шейн подчинился. Лицо Ильи над ним выглядело раздавленным. Не осталось ни дистанции, ни капитанского контроля, ни власти, ни брони. Только человек, которого попросили о чем-то невозможном, и он дал бы это, если бы Шейн действительно в этом нуждался, — и который теперь выглядел потрясенным тем фактом, что Шейну всё это время нужно было совсем другое. — Мы можем остановиться, — сказал Илья. Шейн тут же покачал головой сквозь слезы. — Нет. — Тогда мы будем действовать иначе. Слова доходили медленно. Шейн смотрел на него, тяжело дыша. Илья убрал волосы с его влажного лба прикосновением настолько нежным, что оно почти снова его сломало. — Только это, — произнес он. — Только мы. Только сейчас. Позволь мне дать тебе это вместо того, что ты просил. Шейн закрыл глаза. Еще одна слеза скатилась в волосы. Его кивок был едва заметным, но Илья его увидел. Он наклонился и поцеловал его с невыносимой мягкостью. Не из жалости. Никогда из жалости. Это было нечто куда более сокрушительное. Забота. Благоговение. Скорбь. Будто его впустили в самое пекло, и он это осознавал. Илья оставался глубоко внутри него, совершенно неподвижно, позволяя Шейну чувствовать каждый дюйм своего тела без единого толчка. Его губы медленно двигались по губам Шейна, слизывая соль слез; язык скользил ласково и глубоко, будто он узнавал его заново. Одна рука поддерживала затылок Шейна, пальцы перебирали влажные волосы, в то время как другая поглаживала его бок длинными, успокаивающими движениями; большой палец очерчивал изгиб ребер, ладонь согревала бешено бьющееся сердце. — Дыши со мной, — пробормотал Илья ему в губы, его голос был низким и ровным. Он сделал медленный вдох, задержал дыхание, а затем выдохнул в губы Шейна, пока тот неосознанно не подстроился под него. Этот ритм утихомирил что-то хрупкое между ними. Илья качнул бедрами — крошечное, осторожное круговое движение; он не выходил, просто смещался внутри, так что давление менялось — глубокое, интимное, уже не шок, а само присутствие. Дыхание Шейна сбилось, но Илья был рядом, прижавшись лбом к его лбу, шепча: — Вот так. Я держу тебя. Пусть будет так. Он поцеловал уголок глаза Шейна, затем след от слезы на виске, затем дрожащую линию челюсти. Каждое движение теперь было неспешным, осознанным. Когда он наконец снова начал двигаться, это были долгие, перекатывающиеся толчки — медленные скольжения, позволявшие Шейну чувствовать его жар и то, как их тела смыкались, будто они были созданы именно для этого. Илья нашел руку Шейна, крепко переплетая их пальцы на подушке, создавая опору. Он целовал его при каждом вздохе, при каждом маленьком надломленном звуке, мгновенно подстраиваясь под то, как тело Шейна напрягалось или обмякало под ним. Никакой резкости. Никакой силы. Только это: кожа к коже, сердцебиение к сердцебиению; вес Ильи — осторожное, защитное одеяло, пока он вел Шейна от боли к чему-то более чистому и глубокому. Он шептал имя Шейна как клятву каждый раз, когда их губы размыкались, и звук этого низкого, надорванного голоса превращал боль в нечто общее, что Шейну больше не нужно было нести в одиночку. После этого что-то в них перестало сопротивляться. Не фактам. Мерсер всё еще существовал. Утро всё еще существовало. Сделка всё еще существовала. Разлука, ждущая их, не исчезла от того, что постель стала мягче, а свет — приглушеннее. Но в пространстве, которое они выкроили для себя, что-то сдвинулось от выносливости к капитуляции. Шейн перестал пытаться превратить свое тело в оружие против собственного сердца. Илья перестал притворяться, что может дать ему что-то, кроме того, кем он был на самом деле под всей своей сдержанностью. Они встретились там. И это было хуже всего, что они планировали. Потому что это было прекрасно. Потому что это было по-настоящему. Потому что тело, как только оно перестало пытаться утопить сердце, начало отвечать ему. Слезы Шейна всё еще накатывали волнами, но теперь они были мягче. Тише. Меньше похожи на крах и больше — на переполнение. Каждая новая слеза встречалась одинаково: большим пальцем под глазом, поцелуем в висок, низким голосом Ильи у самого уха, достаточно уверенным для них обоих. — Я держу тебя. Простая фраза. Она сломала Шейна окончательно. Потому что Илья говорил это и раньше, в более темных комнатах, при худших обстоятельствах, словно потребность удерживать была инстинктивной, даже когда ясности не было. Теперь он говорил это всем своим телом. Теперь он говорил это, глядя на Шейна так, будто в комнате не было ничего важнее, чем убедиться, что тот переживет следующую минуту. Шейн вслепую потянулся к нему и нашел кожу, плечи, спину, волосы. Где угодно. Повсюду. Илья позволял ему это. Позволял цепляться. Позволял сжимать так сильно, чтобы оставались следы. Позволял плакать. Позволял дрожать. И каждый раз, когда слезы подступали с новой силой, Илья отвечал на них всё тем же невероятным терпением — словно весь мир мог подождать, пока Шейн отключится от этой неприглядной реальности, на этот раз не в одиночестве. — Ты можешь позволить себе эту боль, — прошептал он однажды, прижимаясь губами ко лбу Шейна. — Я здесь. От этих слов в груди Шейна что-то треснуло еще сильнее. — Я ненавижу это, — сказал Шейн. Его голос звучал тихо. Не по-детски. Просто он был полностью обнажен. Илья посмотрел на него сверху вниз; одна его ладонь всё так же широко и тепло лежала на центре груди Шейна, чувствуя лихорадочное биение сердца под ней. — Я знаю. — Я ненавижу понимание того, что на этом всё заканчивается. Эта фраза повисла между ними. Лицо Ильи изменилось. Совсем немного. Но этого было достаточно. — Это не обязательно должно быть последним, что у нас есть, — тихо произнес он. Шейн с трудом сглотнул, преодолевая комок в горле. — Что это значит? Илья на секунду закрыл глаза, затем снова открыл их. — Это значит, что никто не сможет отнять у меня то, чем это является, — сказал он. — Даже если они отнимут всё остальное. Эти слова должны были утешить его. Вместо этого новые горячие слезы снова покатились по лицу Шейна. Потому что в них не было надежды. В них было признание. Илья не обещал будущего. Он лишь отказывался от забвения. И каким-то жестоким образом это казалось еще более интимным. Илья двигался внутри него в том же медленном, размеренном ритме; каждый толчок был глубоким и неспешным, их тела были прижаты друг к другу так плотно, что между ними не оставалось пространства. Ноги Шейна крепче обвили талию Ильи, пятки впились в поясницу, притягивая его еще глубже. Каждое скольжение Ильи задевало ту самую идеальную точку внутри него, посылая по животу Шейна медленные волны жара вместо резкой боли. Их грудные клетки соприкасались при каждом вдохе, влажные от пота и теплые; сердца бились друг о друга в одном лихорадочном ритме. Когда из горла Шейна вырвался очередной тихий всхлип, Илья поймал его своим ртом, целуя его медленно и открыто; их языки сплетались, будто они делили один воздух, одно горе на двоих. Он впитывал каждый надломленный звук, который издавал Шейн, а затем отвечал на него, снова прижимаясь лбом к его лбу, дыша вместе с ним: вдох, выдох, вдох — пока их легкие не начали двигаться как одно целое. Его рука скользнула между ними, обхватив член Шейна с нежным, идеальным давлением, лаская в такт движениям бедер; большой палец очерчивал головку, пока бедра Шейна не задрожали. Они оставались сплетены так, тела отвечали друг другу без слов: перекаты бедер Ильи, то, как мышцы Шейна сжимались вокруг него, то, как их руки продолжали находить новые места, чтобы удержаться — переплетенные пальцы, ладони на щеках, ногти, слегка царапающие спину. Шейн снова заплакал, тихо и беспомощно, и Илья целовал слезы с его ресниц, бормоча что-то на русском прямо в кожу в перерывах между поцелуями — слова звучали грубо и благоговейно. Их ритм ни разу не ускорился и не сбился. Он просто становился глубже, пока граница между тем, где заканчивается один и начинается другой, не стерлась окончательно. Это больше не был секс. Это было нечто более редкое. Два тела и два разбитых сердца, слившихся в одну тихую, священную боль. В какой-то момент слезы стали ощущаться иначе. Они никуда не делись. Но они больше не ощущались как чистый надлом. Они ощущались как освобождение. Не исцеление. До исцеления было еще бесконечно далеко. Просто тело наконец признало то, что оно так долго в себе несло. Шейн лежал под ним — с мокрым от слез лицом, тяжело вздымающейся грудью и руками, которые вцепились в Илью везде, куда могли дотянуться; и его посетила безумная, невыносимая мысль, что в своей жизни его еще никогда так не держали. Не потому, что хватка была крепкой. А потому, что она была точной. Потому что Илья, казалось, инстинктивно понимал, когда нужно замереть, когда — двигаться, когда — поцелуем заставить его замолчать, а когда — дать выговориться; когда — прижаться лбом к его лбу и делить один рваный воздух на двоих, пока комната снова не обретет устойчивость. Каждое новое прикосновение говорило об одном и том же на разных языках. Я здесь. Я знаю. Я пока не уйду. Когда Шейн повернул голову и снова нашел губы Ильи, последовавший за этим поцелуй был меньше похож на голод и больше — на попытку горя сделать себя выносимым. Он целовал его, пока слезы остывали на его висках. Илья целовал его как человек, который старается запомнить всё до мельчайших деталей. И где-то посреди всего этого тело и сердце перестали бороться друг с другом на время, достаточное для того, чтобы стать одной и той же болью. Одной нуждой. Одной капитуляцией. Шейн на мгновение уткнулся лицом в шею Ильи. — Я не хочу, чтобы это кончалось, — прошептал он. Рука Ильи тут же зарылась в его волосы. — Я знаю. — Нет, — сказал Шейн еще более надломленно, чем прежде. — Я правда не хочу, чтобы это был наш последний раз. Целую долгую секунду Илья молчал. Шейн чувствовал, как в нем зреет ответ — медленный, тяжелый и невозможный. Когда он наконец прозвучал, то был почти неразличим. — Я знаю. Повторение этой фразы должно было показаться недостаточным. Но не показалось. Из-за того, как он это произнес. Как человек, признающий поражение, которое он не в силах оспорить. Как согласие и извинение, живущие в одном выдохе. Шейн обхватил его крепче. А затем, поскольку после того, как слезы уже потекли, изящного пути назад от честности не осталось, он произнес то, что застряло у него внутри еще со времен Мерсера. — Пожалуйста, останься после. Илья поднял голову и посмотрел на него. — Останься, — повторил Шейн. — Даже если это ничего не изменит. Даже если завтра останется завтрашним днем. Останься после. Выражение лица Ильи в этот момент было настолько болезненным, что Шейн почти пожалел о своей просьбе. Но он уже спросил. И было слишком поздно забирать слова назад. — Я здесь, — сказал Илья. Шейн ждал. Этого было мало. Илья тоже это видел. Поэтому он наклонился и поцеловал его сначала в лоб, затем в уголок рта и прошептал прямо в кожу: — Столько, сколько я еще смогу. Это было самое близкое к обещанию, что Шейн когда-либо мог получить. И он принял это. Последнее медленное скольжение Ильи внутри него казалось бесконечным, намеренным — будто каждый дюйм смаковали и оплакивали одновременно. Ноги Шейна были плотно обхвачены вокруг бедер Ильи, лодыжки скрещены, притягивая его так близко, что между ними не осталось ничего, кроме влажного жара и общего дыхания. Лоб Ильи покоился на лбу Шейна; его глаза были открыты — темные и обнаженные, — и он ни разу не отвел взгляд, даже когда его бедра двигались в том же неспешном ритме. Их рты соприкасались при каждом выдохе — мягкие, открытые поцелуи, которые едва ли можно было назвать поцелуями; просто потребность оставаться связанными, чувствовать воздух друг друга. Руки Шейна скользили по спине Ильи, изучая каждый бугорок мышц, каждый шрам, каждое место, до которого он мог дотянуться, пока тихие слезы снова катились из уголков его глаз. Илья ловил их большими пальцами, а затем губами, целуя и не прерывая этого медленного, глубокого танца их тел. Удовольствие нарастало тихо, почти бесшумно: никакой лихорадочной погони, просто поднимающаяся волна жара, которая стягивалась внизу живота, пока всё тело Шейна не задрожало от этого напряжения. Илья почувствовал это и мгновенно подстроился, развернув бедра так, чтобы каждый толчок идеально приходился на ту самую точку внутри; его рука ласкала Шейна в том же медленном темпе. Их дыхание теперь полностью синхронизировалось: короткие, рваные вдохи, долгие общие выдохи, пока единственными звуками в комнате не остались лишь слабый влажный шелест кожи и тихие, прерывистые всхлипы Шейна, когда эмоции поднимались выше, чем физическая разрядка. Когда Шейн наконец закончил, это произошло почти беззвучно — лишь долгий, дрожащий выдох и горячая влага между ними; его тело крепко сжалось вокруг Ильи, будто оно не желало отпускать его никогда. Илья последовал за ним через несколько секунд, войдя до упора и замирая; его лоб всё еще был прижат к лбу Шейна, глаза — прикованы к его глазам, пока он изливался глубоко внутри с низким, надломленным стоном, который больше походил на молитву, чем на удовольствие. Они оставались соединены, дрожа и дыша вместе в этом частном финале их мира; руки всё еще двигались — медленные поглаживания по влажной коже, пальцы, очерчивающие скулы, губы, касающиеся висков, — пока последние отголоски не затихли, и не осталось ничего, кроме тихой, сокрушительной уверенности в этом одном идеальном, невозможном моменте. Потом они долго не шевелились. Постель была в беспорядке. Простыни перекрутились вокруг их ног. Воздух пах потом, кожей и едва уловимой солью слез. Город за шторами стал как будто тише, или, может быть, сама комната просто перестала позволять остальному миру иметь значение на какое-то время. Шейн лежал, наполовину прижавшись к груди Ильи, закинув руку на его ребра и уткнувшись лицом, словно даже сейчас он мог стать еще ближе, если бы очень постарался. Его глаза были красными. Щеки местами оставались влажными. Время от времени по нему пробегала легкая дрожь — не совсем физическая, скорее тело вспоминало то, что сделало сердце, и один раз вздрагивало в ответ. Каждый раз рука Ильи возвращалась к его волосам. Или к спине. Или к щеке. Никогда не отдаляясь. Никогда не исчезая. Они оставались так, пока дышать не стало легче. Пока тишина не устоялась. Пока самая сильная дрожь не покинула руки Шейна. Это должно было ощущаться как мир. Но не ощущалось. Мир подразумевал постоянство. Это же было лишь передышкой. Шейн легко провел пальцем по шраму у Ильи на ребрах. Когда-то он запомнил его издалека — по старым записям, старым интервью, где тело было абстракцией, историей, атлетом и мифом. Здесь, под его рукой, это была просто кожа. Теплая. Настоящая. Человеческая. — Раньше я думал, что ты невозможный, — мягко сказал Шейн. Рука Ильи в его волосах замерла. — Раньше? Слабый, усталый полусмешок вырвался у Шейна. — Ты и сейчас такой. Что-то похожее на тень улыбки коснулось губ Ильи, прижатых к его макушке. На секунду он показался почти молодым. Или просто менее уставшим. Шейн закрыл глаза. — Я бы хотел, чтобы это случилось в другой жизни. Он не собирался этого говорить. Это вырвалось само собой. В комнате снова воцарилась тишина. Затем Илья ответил — так тихо, будто это было признание, которое волокли по разбитой земле. — Если бы существовала другая версия всего этого, — произнес он, — я бы жил там. Этого было достаточно. Не для громкого плача. Шейн не начал рыдать снова. Просто еще одна слеза скатилась, медленная и горячая, соскальзывая на кожу Ильи. Илья это почувствовал. Он повернул голову и прижался губами к линии роста волос Шейна. Долгое время они больше ничего не говорили. Тишина между ними стала почти нежной — не потому, что в ней не было боли, а потому, что она вмещала её целиком и всё равно не заставляла их отшатнуться друг от друга. В конце концов Шейн приподнял голову настолько, чтобы взглянуть на него. Илья посмотрел в ответ. В его лице не осталось и следа прежней отстраненности — только изнурение, жажда, скорбь и что-то более тихое и, возможно, более глубокое. Шейн потянулся и очень осторожно коснулся бледнеющего синяка у него на челюсти — так, словно мягкостью этого прикосновения он мог отменить тот факт, что всё это когда-либо перерастало в насилие. Илья не вздрогнул. — Болит? — Да. Губы Шейна сжались. — Прости. Взгляд Ильи оставался прикованным к нему. — За что? — За всё. Последовало долгое молчание. Затем Илья еще раз убрал волосы со лба Шейна и произнес: — Ты — единственное во всей этой истории, о чем я не жалею. Эта фраза проникла так глубоко, что Шейну пришлось снова закрыть глаза. Потому что она ошеломила его и всё равно оставила с желанием получить больше. Потому что в этом всегда заключалась жестокость Ильи. Шейн позволил себе снова опуститься ниже, пока не прижался ухом к сердцу Ильи. Оно билось ровно. Медленнее. Оно всё еще было здесь. Комната постепенно погружалась в сумрак. Снаружи продолжал двигаться город. Где-то невообразимо далеко всё еще существовал Мерсер. Существовало утро. Существовал выбор. Но в этой постели, в этот краткий невозможный промежуток времени, они еще не шевелились. Шейн слушал стук сердца под ухом. Рука Ильи оставалась на его затылке. И когда Шейн наконец начал проваливаться в сон от чистого эмоционального истощения, он засыпал с ощущением того, что Илья всё еще здесь, всё еще касается его — будто пытается запомнить не только тело в своих руках, но и саму суть того, каково это — держать что-то, что ты уже обречен потерять. Последним, что Шейн услышал перед тем, как сон окончательно поглотил его, был голос Ильи — хриплый, почти исчезающий в темноте. — Пусть забирают что угодно после этого, — прошептал он. — Эту часть они не получат. И так как он был слишком измотан, чтобы ответить — потому что горе, любовь и нужда выжали его досуха, — Шейн во сне лишь ближе прильнул к нему. Илья не спал еще долго после того, как дыхание Шейна стало глубоким. Он продолжал обнимать его, слушая, как ночь движется дальше без них — словно мир уже возобновил свой бег и просто забыл забрать их с собой.